ПРОБЛЕМА ВЫБОРА

На пороге "Американского века"

После сокрушительного поражения вермахта под Сталинградом и Курском и последовавшего вслед за тем освобождения двух третей территории СССР главные силы блока фашистских держав были подорваны, в ходе войны наступил коренной перелом. Параллельно с ударами Красной Армии англо-американские войска изгнали нацистов из Северной Африки, Сицилии, Сардинии, Корсики. В сентябре 1943 г. началась высадка союзников в Южной Италии. Правительство самого сильного союзника Германии капитулировало, а затем объявило войну Германии (13 октября 1943 г.). “Ось” Берлин-Рим перестала существовать, англо-американские войска медленно продвигались на Север.

Постепенно менялось к лучшему ситуация на Тихоокеанском театре военных действий. Пёрл-Харбор явился тяжелейшим ударом по США как военной державе и по ее престижу. Между тем она претендовала на безраздельное военно-морское превосходство в регионе. Америка оказалась на грани психологической катастрофы, но вскоре выяснилось, что у нее есть главный союзник — время. До весны 1942 г. японцы, одержав ряд впечатляющих побед, захватили Гонконг, Гуам, Таиланд, Британскую Малайю, Сингапур, Голландскую Индию и, почти не встречая сопротивления, вошли в Бирму. На море японцы фактически уничтожили весь британский дальневосточный флот. Его сохранившиеся боевые единицы укрылись в портах Восточной Африки. Сдержать этот напор было некому. Боеспособная часть Тихоокеанского флота США лежала на дне бухты Пёрл-Харбор. В мае 1942 г. американские войска, защищавшие Филиппины, капитулировали. Японские войска оказались на подступах к Индии и Австралии1. В Токио планировали нанести “решающий удар” противнику, захватив американский остров Мидуэй в северной части Гавайских островов и покончив с остатками Тихоокеанского флота США. Вполне возможно, что это могло стать концом войны на Тихом океане.

Только в июне 1942 г. в связи со счастливым исходом сражения за атолл Мидуэй (огромная заслуга в этом принадлежала разведке), американские вооруженные силы на Тихоокеанском театре военных действий добились перелома в войне. Стратегический план Японии одержать в ней скорую победу провалился2. Выигрыш во времени позволил США изменить соотношение сил на море, введя в строй 27 авианосцев — главную ударную силу — против шести японских и завладев господством в воздухе. В то время не сразу было осознано по-настоящему то, что после Мидуэйя, несмотря на локальные успехи японцев на ряде направлений и довольно пассивные действия американцев и англичан, не только стратегическая, но и геополитическая инициатива на Тихом океане перешла к Соединенным Штатам. Но когда это произошло военное руководство США приняло решение впредь никому ее не уступать. Командующий американским флотом адмирал Эрнст Кинг отвергал идею оборонительной морской войны. Поклонник теории Мэхэна, он вслед за своим кумиром готов был произнести: “Нация, которая хочет господствовать на море, должна атаковать”3.

Улучшение военно-стратегического положения ставило перед странами антигитлеровской коалиции вопрос послевоенного урегулирования как в ближайшем будущем, так и в долгосрочной перспективе. Правительство США весьма оперативно отреагировало на эту новую ситуацию. “Завершение грандиозной русской победы в Сталинграде, — писал Р. Шервуд, — изменило всю картину войны и перспективы ближайшего будущего. Эта битва, — которую по продолжительности и по ужасным потерям можно приравнять к большой войне, выдвинула Россию в ряд великих держав, чего, собственно, она давно заслуживала благодаря характеру и численности ее народа. Рузвельт понял, что должен теперь заглянуть в более далекое будущее, чем военная кампания 1943 г., и заняться рассмотрением вопросов послевоенного мира”4. Президент и его ближайшие советники считали, что у них есть основания для оптимизма, несмотря на все трудности и даже опасности, возникающие на пути планов (если воспользоваться словами самого Рузвельта) “тесного и прочного сотрудничества” США и СССР в интересах достижения “вместе с другими одинаково мыслящими странами” благородной цели — “справедливого и длительного мира”5.

Переговоры по этим вопросам велись между союзниками по дипломатическим каналам с начала 1942 г. Взвешивая все плюсы и минусы выдвижения идеи о переналаживании международных отношений на основе принципа добрососедства различных стран, учета их законных интересов и достижения согласия по спорным вопросам мирным путем (а если нужно, то и “поддерживать мир силой”), Рузвельт счел необходимым предпринять зондаж позиций главных союзников по антигитлеровской коалиции6, хотя если иметь в виду внутриполитическую ситуацию, то следует признать, что возможные негативные последствия таких шагов по многим признакам могли перевесить все остальное. “В нашей стране, — говорил Рузвельт 24 декабря 1943 г., — всегда водились жизнерадостные идиоты, которые полагали, что никакие войны нам не будут угрожать, стоит только всем американцам вернуться в свои дома и запереть дверь”7. Неудивительно, что некоторые советники президента были против открытого обсуждения вопроса послевоенного сотрудничества в рамках проектируемой системы коллективной безопасности при сохранении решающей роли великих дер- жав-союзников (включая СССР), считая его по крайней мере несвоевременным. Однако проведенные весной 1943 г. в условиях секретности опросы общественного мнения как будто подсказывали иной вывод. Значительное большинство американцев (62 %) ответили положительно на вопрос о шансах на создание мира без войн после победы над врагом, а 63 % ответили “да” на вопрос о том, следует ли США войти в международную организацию безопасности после войны8.

О желании сохранить и после войны добрососедские отношения с Советским Союзом большинство американцев заявили довольно четко. Однако такой тонкий наблюдатель, как Феликс Франкфуртер, примерно в то же время признал, что народ в целом нуждается в серьезном и длительном воспитании, чтобы быть на уровне международных проблем, выдвигаемых быстро меняющейся обстановкой9. Он отмечал в дневнике, что неблагоприятным фактором в этом смысле становилась ведущаяся кампания дискредитации администрации со стороны республиканской оппозиции, преследующей свои узкопартийные цели в борьбе за преобладание в коридорах власти10. Можно добавить, что речь должна идти не только о межпартийных раздорах, но и кое-что посерьезнее, а именно о различных подходах к оценке целей и роли США в послевоенном мире. Все громче раздавались голоса в пользу мира только на американских условиях. И в конгрессе, и в прессе, и в правительстве консолидировались силы, выступавшие под флагом неограниченной экспансии США и мечтающие о превращении водного пространства океанов в сообщающиеся “американские озера”11. Не обо всем можно было говорить вслух. Не случайно поэтому председатель сенатского комитета по иностранным делам конгресса США Том Коннелли информировал в мае 1943 г. Гопкинса о том, что слушания в сенатском подкомитете “различных ожидающих решения планов послевоенной политики США в мире”12 будут проводиться в абсолютной тайне.

Рузвельт, обдумывая эти сложнейшие вопросы, стремился обходить их в публичных выступлениях. Впрочем, еще весной 1941 г., стало ясно, что это не удастся сделать. Приглашением к общенациональной дискуссии послужило выступление издателя популярнейших журналов “Тайм” и “Лайф” Генри Люса в февральском номере “Лайф”. В нем Люс изложил свою концепцию американского лидерства в послевоенном мире как закономерного итога достижений страны в технологиях, науке, культуре, медицине и вооружениях. Через год этот “трактат”, он включил в брошюру, ставшую самой читаемой в Америке. Ее народ, оказавшись участником коалиционной войны, хотел заглянуть в будущее и обрести ясную цель, ради которой стоило приносить жертвы и не скупиться на затраты. Люс дал четкий ориентир: XX век станет “Американским веком”. И пояснил: “Он наш (американский) не только потому, что нам выпало жить в это время, но и потому также что это первый век Америки как доминирующей в мире силы”13. Развернувшиеся вокруг “энциклики” Г. Люса дебаты неминуемо должны были втянуть в них Белый дом. Важными признаками того, что Рузвельт искал собственный надежный вариант будущего мироустройства в деликатной для него обстановке (дипломатической и военной) были беседы с Молотовым и Свитцером в конце мая 1942 г. Два принципиальных условия представлялись очевидными. Первое: система “четырех полицейских”, патрулирующих мир и готовых в случае необходимости пресечь действия нарушителя международного правопорядка силой. Второе: мирное сотрудничество народов возможно только в том случае, если оно строится на уважении и терпимости “к особенностям каждого” (об этом Рузвельт скажет в своей речи 6 января 1945 г.).

Впервые Рузвельт публично выступил со своим проектом декларации о создании международной организации и об ответственности четырех держав (США, Англии, СССР и Китая) за сохранение мира после окончания войны в интервью, опубликованном в одной из нью- йоркских газет и на Вашингтонской встрече с А. Иденом в марте 1943 г. Все предварительные расчеты убедили президента, что это был своевременный шаг с точки зрения прежде всего внутренних условий. В числе говорящих в пользу него доводов был и успех вышедшей весной 1943 г. книги У. Уилки “Неразделенный мир”, содержавшей план организации международного сотрудничества после войны, и стремление прогрессистского крыла демократов не упустить инициативу в борьбе за расширение электората путем выдвижения конструктивной программы строительства общества образцовой внутренней организации, и желание самого президента вступить в новую избирательную кампанию 1944 г., будучи вооруженным внешнеполитическими идеями, близкими и понятными большинству американцев.

Дискуссия по вопросам послевоенного мирного урегулирования и создания всеобъемлющей системы международной безопасности внутри узкого круга политических деятелей из непосредственного окружения Рузвельта захватывала все более широкий круг вопросов, выявляя линии размежевания. В числе самых активных сторонников скорейшей выработки конструктивных решений были Г. Гопкинс (полагавший, что Рузвельт непростительно медлит), вице-президент Г. Уоллес и заместитель государственного секретаря С. Уэллес. Против обсуждения проблем послевоенного устройства выступал К. Хэлл. Ничего хорошего государственный секретарь от этого обсуждения не ожидал, полагая, что оно свяжет руки США. Долгое время Рузвельт сохранял нейтралитет и внешнюю незаинтересованность. Тем, кто знал его очень близко, это предвещало переход к какому-то новому состоянию. К какому? Об этом можно было только догадываться. Ф. Франкфуртер, непременный участник этих обсуждений, не без досады записал в дневнике: “По общему мнению, длительная болезнь сделала его (Рузвельта. — В. М.) более, чем обычно, скрытным и самонадеянным. Его общительность, когда он демонстрировал готовность к доверительным отношениям почти с каждым, была только показной”14.

Однако недопустимо недооценивать или умалять существование внутри Соединенных Штатов и все нараставшее сопротивление курсу на международное сотрудничество, тем более с Советским Союзом. Их негативное влияние выявилось задолго до того, как советские войска, достигли границ Польши, Румынии, Венгрии и Чехословакии. Еще в марте 1943 г. с речью, пронизанной враждебностью к Советскому Союзу, в Филадельфии выступил У. Буллит. Напомним реакцию Белого дома: президент в частной беседе с Джозефом Дэвисом назвал ее непозволительной по тону и неправильной по существу15. Признание негативных последствий таких ударов “с тыла” вылилось в последовавший в конце сентября 1943 г. полный и окончательный разрыв Рузвельта с Буллитом. Но через некоторое время, уступая давлению противников концепции послевоенного международного сотрудничества, Рузвельт в том же сентябре отправил в отставку заместителя государственного секретаря Самнера Уэллеса, старого друга и ветерана дипломатической службы. Последний, замечает Роберт Даллек, “был самым красноречивым среди членов правительства сторонником вильсонианской, или универсалистской, формулы обеспечения всеобщей безопасности в послевоенном мире”16.

Резонанс от будоражащих часть американской публики выступлений на тему “советской угрозы” был ощутимым благодаря комментариям критически настроенных по отношению к Советскому Союзу многочисленных органов американской печати и радио, а также вчерашних изоляционистов в конгрессе во главе с председателем сенатской комиссии по иностранным делам Артуром Ванденбергом, перевоплотившихся в самых ярых сторонников закрепления за США “максимальной власти” в интересах “свободного мира”. Изоляционизм, говорил он, для любого реалиста умер 7 декабря 1941 г.17 В этом суждении была значительная доля истины.

После Перл-Харбора оба оппонента Рузвельта, республиканцы Г. К. Гувер и А. Лэндон, поддержали вступление в войну, а вскоре Гувер публично признал, что война изменила его отношение к тому, какой должна быть роль Америки в мире. В 1942 г. вышла книга Гувера “Проблемы прочного мира”, в которой он решительно возражал против возвращения к изоляционизму после окончания войны и даже опроверг версию о том, что этот самый изоляционизм когда-либо существовал в чистом виде18. Вчерашние противники внешней политики Рузвельта солидаризировались с ней, заявив о своей поддержке интернационализма президента, но без его “советского склонения”, т. е. с акцентом на американское военное превосходство и другие “максимальные” преимущества.

Не желая уступать инициативу вновь обретенным сторонникам из лагеря “непримиримых”, Рузвельт предпринял ряд шагов с целью добиться от Кремля либерализации его (Кремля) позиции в отношении церкви и культурного общения. Самый незначительный успех в этом деле давал ему надежду на благоприятный исход будущих контактов с Москвой по вопросам послевоенного устройства с точки зрения внутренних (для США) условий19. Драма В. Вильсона слишком живым примером личной и национальной катастрофы сохранялась тревожным напоминанием о факторах риска.

Миссия посла Джозефа Дэвиса в Москву в мае 1943 г., предпринятая по инициативе Рузвельта и во многих отношениях подготовившая первую встречу “Большой тройки” в Тегеране, свидетельствовала, что президент в принципиальных вопросах союзнических отношений не был намерен капитулировать перед противником, толкавшим Рузвельта на проведение жесткой линии в “русском вопросе”, на отказ от совместного с Советским Союзом определения структуры послевоенного мира и механизма его сохранения на длительный период. Учет уроков прошлого придавал Рузвельту решимость и в тех случаях, когда его действия, он знал, не одобрят даже кое-кто из его ближайшего окружения, а тем более в госдепартаменте. Вместе с тем решения конференций в Касабланке, Вашингтоне и Квебеке, принятые без консультации с советским руководством и вызвавшие трения в отношениях между союзниками, не могут рассматриваться изолированно от поднимавшейся волны антисоветизма самой разной природы и мотивации. При этом те, кто втайне мечтал о разрыве с Советским Союзом, а публично изо всех сил старался внушить мысль о “дистанцировании” от него по причине “имперских” (по определению) намерений Москвы, делали это изобретательно и неутомимо20. В беседе с В. М. Молотовым издатель газеты “Нью-Йорк тайме” А. Сульцбергер 5 июля 1943 г. признал, что американское общественное мнение подвергается массированной обработке жаждущими реванша новыми изоляционистами21.

Мишенью для их нападок были и тесные американо-английские связи22, но главные стрелы они метали против сотрудничества с тоталитарным режимом Сталина, намерения которого и после роспуска Коминтерна связывали с планами мировой революции. Заигрывание с идеей о восстановлении подобия “санитарного кордона” вокруг Советского Союза, которому охотно предавались херстовские газеты, рассуждая о послевоенной реконструкции Европы, постоянное возвращение к теме Прибалтики, польскому вопросу (особенно после Катыни) беспокоило многих опытных американских дипломатов и политических деятелей, по-разному относившихся к Советскому Союзу, но сознававших опасность углубления трений между союзниками.

Политический зондаж традиционным методом глубокого “прослушивания” общественных настроений давал весьма разноликую картину. С ней могли не совпадать данные опросов общественного мнения. Отвечая на поставленный советником президента Сэмом Розенманом вопрос о том, к кому прислушивается большинство американцев — к сторонникам углубления советско-американского военного сотрудничества или к их критикам, Джозеф Дэвис в письме от 29 июля 1943 г.

высказался весьма определенно и не выбирая выражений: “Общественное мнение нашей страны... признает ту основополагающую истину, что сотрудничество с Россией (независимо от ее политического строя и религиозных убеждений) жизненно важно для нас как в Европе, так и на Тихом океане, идет ли речь о международной политике или просто о деловом партнерстве с целью поддержания будущего мира на земле, по крайней мере на какое-то время. Здравый смысл, присущий нашему народу, подсказывает, что нельзя рассчитывать на сотрудничество с партнером, если позволяешь себе оскорбительные высказывания в его адрес...

Суть дела в том, что пестрая банда, куда входят те, кто всегда был против Рузвельта, плюс крайние реакционеры и (что довольно-таки странно) некоторые леваки, столковавшись друг с другом после того, как опасность уменьшилась, вышли из укрытия, сплотились и обрели отвагу. И вся эта свора подняла дикий визг. Настали собачьи времена. Мы накануне острых политических боев.

Существует настоящий сговор между органами печати, враждебно относящимися к президенту и составляющими почти 70 % так называемой “газетной цепи”... Есть много признаков того, что действия этой прессы очень хорошо координируются и осуществляются по плану. Я не знаю, заметили ли Вы, что как раз перед последним выступлением президента по радио, вчера вечером, по крайней мере по одному каналу радиовещания, была запущена в эфир программа, содержащая яростную атаку на сторонников международного сотрудничества и прославляющая американский флаг...”23

Заместитель государственного секретаря Брекенридж Лонг по своим взглядам принадлежал к несколько иному, нежели Дэвис, направлению внешнеполитического мышления. Неудивительно, что ту же проблему он рассматривал под особым утлом зрения. Но и его покоробили проявления высокомерия и снобизма в поведении отдельных чинов госдепартамента. Они (эти проявления) позволяли истолковать мотивы правительства США как нежелание видеть в СССР равного партнера по коалиции и как склонявшегося в своих суждениях о послевоенном мире все больше к идее установления “Pax Americana”. Так, говоря о результатах конференции “Трайдент”, Лонг усмотрел в них непростительную уступку русофобии, роняющую достоинство американской дипломатии, а главное, чреватую опасными последствиями для самих США. Попытка “решать вопросы ведения войны без участия СССР и даже без уведомления его о принятых решениях”, по мнению Лонга, представляла собой пример нерасчетливого подчинения стратегических целей тактическим соображениям, вызванным превходящими обстоятельствами. Он писал: “Я заявил совершенно откровенно и без церемоний (речь шла, как это явствует из дневника Б. Лонга, о беседе с К. Хэллом и С. Уэллесом 9 августа 1943 г. — В. М.), что Россия — самый важный элемент в рамках совместных военных усилий союзников в настоящее время. Если бы Россия вышла из войны, это привело бы к ужасным последствиям для нас в Европе и сделало бы бесконечно трудным достижение победы над Японией”24.

Все, что накопилось в межсоюзнических (и главным образом в советско-американских) отношениях в промежутке между визитом Дэвиса в Москву в мае 1943 г. и Квебекской встречей (август 1943 г.) и их трактовкой в органах печати США, беспокоило Рузвельта. Репортеры, собравшиеся на первую после окончания Квебекской конференции встречу с президентом 21 августа 1943 г., сразу это почувствовали. Отвечая на вопрос о возможности трехсторонней встречи на высшем уровне, он в самой резкой форме отчитал Дрю Пирсона, написавшего в одной из своих статей, что государственный секретарь США К. Хэлл “давно является противником Советского Союза”. “Я не постесняюсь сказать, — говорил Рузвельт, — что все написанное им (Пирсоном. — В. М.) — ложь от начала до конца. Впрочем, здесь нет ничего нового, ибо этот человек — хронический лжец”25. Никогда еще журналисты не видели президента таким разгневанным. Он сорвался, почувствовав, что Пирсон намеренно пытается поссорить его с Москвой. Кстати, многим присутствовавшим на пресс-конференции показалось, что свои слова Рузвельт адресовал не только Пирсону, но и им самим.

Бесспорно, несмотря на всякого рода затруднения и даже кризисные ситуации, в Белом доме не хотели, чтобы у советского руководства сложилось впечатление, будто его хозяин притворствует и как только необходимость в союзнических отношениях с Москвой отпадет, отпадет и нужда притворяться. Об этом Г. Гопкинс говорил А. А. Громыко 19 июля 1943 г.26 Весьма убедительным свидетельством реалистического подхода Белого дома к проблеме советско-американских отношений может служить проявленное Рузвельтом понимание проблем, непосредственно затрагивающих безопасность СССР, в частности, вопроса о восточной границе Польши. Трезвый расчет превозмог и внутренние колебания и сопротивление влиятельных сил, решительно несогласных с этим подходом. Американский историк Э. Марк пишет: “Хорошо известно, что Франклин Д. Рузвельт, отдав вначале дань нерешительности, к 1943 г. стал склоняться к тому, чтобы принять (установление восточной границы Польши по “линии Керзона”. — В. М.), а затем на Тегеранской конференции сказать Сталину, что польская восточная граница должна быть “передвинута на запад”. Государственный департамент, однако (это общепризнанно), подходил к решению этого вопроса негибко до конца 1944 г. Трудно сказать, что здесь сыграло свою роль — бюрократическая инерция, вильсонианский идеализм, антисоветские предрассудки или предположения, что обессиленный войной Советский Союз будет вынужден в конце войны отступить”27. Историк уловил суть конфликта.

Как быть, если в упоении победой над нацизмом Сталин предъявит Западу счет в духе коминтерновских планов советизации планеты, а критика коммунизма в США перерастет во всеобщую истерию, напоминающую период “красного страха” после русской революции 1917 г.?

Этим вопросом все чаще задавался Рузвельт. Беспокоило это и ближе всех стоявшего к нему Гопкинса, который внушал своим сотрудникам, что во всех делах, имеющих отношение к СССР и беспокоящих общественность, правительственным чиновникам “не следует занимать оборонительную позицию. Мы должны проводить твердую и сильную линию... не дать перечеркнуть все сделанное”28. За всем этим стоял долгосрочный “бизнес-план” — добиться христианского возрождения России и освобождения ее от коммунизма.

Небезынтересно в связи с этим также отметить, что сменивший Стэндли на посту посла США в Советском Союзе А. Гарриман в ходе беседы с В. М. Молотовым 21 октября 1943 г. по случаю предстоящего вручения им верительных грамот председателю Президиума Верховного Совета СССР счел необходимым проинформировать его о настроениях американской общественности в отношении союзнических обязательств, взятых на себя правительством США. Сказав, что подавляющее большинство американцев одобряют решимость вести совместно эту войну до конца как в Европе, так и на Тихом океане, Гарриман вместе с тем констатировал, что в стране есть немногочисленные группы, которые издают свои газеты и “утверждают, что Соединенные Штаты совершили ошибку, вступив в войн/’, и пояснил: «Эти люди все еще продолжают стоять на позиции “изоляционизма”. Они всячески стараются создать недоразумения во взаимоотношениях между англичанами и американцами, а сейчас — посеять недовольство и между советским и американским народами»29. В своих воспоминаниях Гарриман много позднее писал, что летние и осенние месяцы 1943 г. были “низшей точкой” в истории советско-американских отношений в годы войны30. Однако Рузвельт и его ближайшие советники понимали, что необходимо добиваться перелома в этом процессе и не допустить дальнейшего понижения уровня в отношениях между двумя странами.

Обнадеживающий успех Московской и особенно Тегеранской конференций не снял всех проблем по достижению консолидации внутренних сил в стране на общей внешнеполитической платформе сотрудничества главных держав антигитлеровской коалиции. Но по крайней мере, различные прорицатели “самораспада” узкого “семейного круга” оказались посрамлены и отчасти даже оттеснены. Пресс-секретарь Белого дома Стив Эрли писал Гопкинсу: “Известие о решениях Тегеранской конференции с энтузиазмом было воспринято всеми, за исключением изоляционистской прессы, а также “изоляционистов” в сенате и в палате представителей. Самое широкое освещение конференция получила в печати, при этом броские заголовки и энергичные выступления в редакционных колонках характеризуют ее как “конференцию победы”. Фотографии глав трех правительств, четкие по изображению и хорошо выполненные, помещены на самых видных местах. Радиокомментаторы оценивают конференцию как выдающееся событие последних двух лет. Уолтер Липпман подчеркивает, что ведущим принципом, выдвинутым Московской и Тегеранской конференциями, является признание великими державами того факта, что только совместными действиями можно обеспечить мир на земле”31.

И все же в целом, несмотря на просветы, по мнению Рузвельта, в стране складывалась сложная, и не вполне благоприятная обстановка. Сам президент затруднялся дать ответ относительно прогнозов на будущее, наблюдая пробудившегося и знакомого по 1918 г. синдрома неучастия и невовлеченности. Моральный климат в стране и ситуация в конгрессе после победы республиканцев на промежуточных выборах осенью 1942 г. создавали много проблем. Парадоксально, но одна из них была порождена ощущением близости победы. Р. Дал- лек пишет: “Президент считал, что страна слишком оптимистично настроена в отношении скорого окончания войны и слишком охотно готова уйти с головой в партийно-политическую борьбу, которая может отвлечь от военных усилий и поставить под угрозу процесс мирного урегулирования”32. Проведенные по просьбе Белого дома секретные опросы общественного мнения действительно давали настораживающие результаты: заинтересованность в отношении внутренних проблем ослабила внимание к фронтам, к тому, чему должна была быть подчинена вся энергия нации.

Как и следовало ожидать, притупление общественного интереса к ведению войны за счет переключения на домашние дела было использовано антирузвельтовской оппозицией. Воспользовавшись неосведомленностью публики и культивируя идеологию американоцентризма в противовес политическому реализму, представители оппозиции в первые месяцы 1944 г. сосредоточили свои нападки на существовавшие еще в самых общих чертах планы послевоенного урегулирования и сотрудничества. Тема о расхождениях (мнимых и подлинных) между союзниками в отношении целей войны стала любимым коньком критиков Рузвельта, что не могло не беспокоить президента, поскольку уменьшало шансы на создание прочной структуры длительного мира после победы.

Игру по поводу ограничения помощи России строгими рамками ее потребности оказывать сопротивление Гитлеру и по поводу страхов относительно превращения ее в мощную конкурентоспособную силу после войны решительно осудил новый посол в Москве А. Гарриман33. Накануне нового, 1944 г. Честер Боулс, глава Администрации по контролю над ценами и стойкий приверженец прогрессивных традиций “нового курса”, с огорчением писал в частном письме о метаморфозе ньюдиллеров, превращении их в дюжинных либералов умеренной разновидности и о появившихся у республиканцев реальных возможностях “вернуть эру Уильяма Маккинли”34. В другом письме (от 23 декабря 1943 г.) Сэмуэлю Розенману Честер Боулс еще более определенно высказался в том духе, что наметившийся дрейф вправо способен привести к развитию “агрессивного национализма”, который может оказаться “еще более опасным для всеобщего мира, чем наш прошлый изоляционизм”35. Гарольд Икее в то же примерно время отмечал, что события в 1944 г. по причине естественного для года президентских выборов обострения внутренних противоречий и конфликтов легко могут выйти из-под контроля Белого дома и принять нежелательный оборот36. В публичных выступлениях Икеса настойчиво звучал призыв остерегаться ежедневных инъекций русофобии, впрыскиваемых общественному мнению консервативными органами печати37.

Осложнение внутренней обстановки действительно не заставило себя ждать. Канун 1944 г. на итальянском фронте был ознаменован неудачей англо-американских войск южнее Рима, в районе Кассино. Возникавшая в связи с этим вероятность затягивания начала операции “Оверлорд”, намеченной на май 1944 г., только усиливала контраст между событиями на фронте в Италии и на советско-германском фронте, где в результате широкомасштабного зимне-весеннего наступления 1943—1944 гг. советские войска освободили почти всю Украину, Крым, Молдавию, Ленинградскую и Калининскую области, значительную часть Белоруссии. Проблема ускорения окончания войны, волновавшая американцев и остро дебатировавшаяся в печати, предстала для администрации в весьма невыгодном свете. Способно ли правительство обеспечить эффективное руководство на заключительной стадии ведения коалиционной войны? Этот вопрос обретал особый смысл в преддверии приближающихся президентских выборов осенью 1944 г. Каждый день “топтания” под Кассино стоил демократам и лично Рузвельту поддержки все новых контингентов колеблющихся сторонников. “Психологический эффект Кассино, — писал бывший посол США в республиканской Испании историк Клод Бауэрс 30 марта 1944 г., — очень неблагоприятен. Между нами, во всем этом есть что-то унизительное. В то время как русские освобождают всю Украину и выходят на границу с Румынией, мы все еще воюем под Кассино. Конечно, всегда найдутся какие-то объяснения военного характера, но простые люди в этом не разбираются и не склонны вдаваться в тонкости военной стратегии”38.

Оппозиция, чутко улавливавшая изменения в настроениях общественности и рассчитывавшая сыграть на струнах этого недовольства собственную мелодию, демонстрируя недоверие “немощному руководству”, развернула баталии за захват главных политических плацдармов. Согласно замыслу ее стратегов, эти тактические бои должны были предварять общее наступление на позиции сторонников Рузвельта в случае, если президент решится на выдвижение своей кандидатуры на пост главы государства в четвертый раз. Р. Шервуд, ссылаясь на беседу с Д. Эйзенхауэром о негативных последствиях разыгрываемого “постыдного спектакля” для боеспособности армии, именовал действия антирузвельтовских сил как “политическое надувательство”39, исключительно опасное и даже граничащее с преступлением. Поскольку Шервуд писал из Англии, находясь вблизи места, где вскоре должна была начаться операция “Оверлорд”, постольку его восприятие разгоравшегося политического конфликта на родине оказалось увязано прежде всего с перспективой завершения подготовки к высадке в Нормандии и успешного продвижения в глубь континента. Б. Лонг из своего кабинета в госдепартаменте видел проблему в более широком внешнеполитическом контексте. Уже сам факт, что 1944 год, писал он, год президентских выборов, серьезно осложняет ведение внешнеполитических дел. К тому же, добавлял Б. Лонг, оппозиция поверила, что наконец-то сможет не упустить свой шанс на успех. Итог: правительство стало мишенью для яростной бомбардировки “с самых разных направлений и со стороны различных сил”40. Приближение Дня Победы могло, таким образом, означать приближение поражения победителей на президентских выборах 1944 г.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >