ХРОНОЛОГИЯ СМЕНЫ ИДЕЙ И НАУЧНЫХ НАПРАВЛЕНИЙ В ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАНИИ

Идейные направления в западноевропейском и американском профессиональном историческом знании

Мы уже говорили о том, что исследования социальных ученых всегда контекстуально обусловлены.

Они прямо или косвенно отражают современные им экономические, социально-политические условия, отражают не только культурную среду, интеллектуальный климат, но и мировоззренческие и психологические особенности самого исследователя. А перечисленные факторы не бывают неизменными, что влияет на живой процесс формирования исторического знания. В рамках краткого обзора мы можем лишь наметить условную и упрощенную схему изменения направлений и тенденций в европейском и американском профессиональном историческом знании. (Смене тенденций в историческом знании России посвящен следующий Раздел.) Обозначенные направления далеко не всегда последовательно сменяли друг друга, многие в течение длительного времени параллельно сосуществовали.

К концу XIX века мировое историческое знание строилось на основе позитивизма. Его содержанием была по преимуществу политическая история: рассказ о великих событиях и героях, о государстве и его правителях. В науке господствовала та разновидность теории развития, согласно которой историческому процессу имманентно присущи определенные качества и регулярность. Считалось, что он обладает внутренней логикой, смыслом и направлением, что история идет по некоторому предопределенному пути к заранее установленной прогрессивной цели, что свидетельствует о преобладании телеологической концепции темпоральное™.

В первые десятилетия XX века в Европе содержание исторического знания начинает меняться, и его контекстуальной основой становится комплекс перемен, связанных с развитием капитализма. Формируется «новая история», суть которой в переносе акцентов на изучение истории не событий, а структур. Структуры собственности, экономика, технический прогресс направляют исследовательский интерес таких историков, как: К. Лампрехт в Германии, Л. Февр и М. Блок во Франции, Л. Нэмир и Р. Тоуни в Англии.

К 50-м годам «новая история» становится преобладающей, и ее основным содержанием становится «экономическая история», а методологической составляющей — экономический детерминизм. Формируются представления структурного функционализма о том, что социальный прогресс основан на прогрессе техническом и автоматически следует за развитием техники. Поэтому в социальной истории исследуются длительные ретроспективные процессы, способные показать взаимосвязь экономических, технических и социальных изменений. Это, по выражению Ф. Броделя, история «большой длительности» (la long duree). Чтобы работать с такими массивами информации, понадобились иные методы. Показать взаимосвязь и доказать наличие изменений стало возможным только с использованием количественных, в том числе математических методов.

С 6070-х годов XX века происходит постепенное разочарование в экономической истории. Она уже не могла ответить на вопросы, поставленные современностью. Представления о том, что социальный прогресс обусловлен прогрессом техническим — рухнули под воздействием волны социальных протестов 60-х гг., связанных с последствиями войны во Вьетнаме, выступлениями чернокожих американцев, студенческими волнениями в Европе и Америке, феминистскими, экологическими и другими социальными движениями. История более не укладывалась в прокрустово ложе прежней теории развития. Исторические пророчества по поводу всеобщей истории, якобы идущей по единому предопределенному пути, отвергались в принципе. Появилась практическая потребность в осмыслении и объяснении новых социальных процессов и явлений, в ответе на вопросы об их природе и причинах. Это обусловило возникновение «новой социальной истории». (Для сравнения: в российском профессиональном историческом знании идея необходимости написания не истории государства, а истории народа, социальных, культурных, экономических отношений в обществе — сформулирована Н. А. Полевым (1796—1846) в его труде «История русского народа», а также Н. Г. Устряловым (18051870), считавшим, что история должна отображать «картины развития общественной жизни» и «переходов гражданственности из одного состояния в другое»),

В 60—70-х годах в историческом знании произошел своего рода парадигматический сдвиг, заключавшийся в принципиальном расширении сферы исторических исследований: социальная история стала, во-первых, изучать категории людей, которые прежде игнорировались историческими науками. Теперь историки обращались уже не к политическим лидерам, королям, полководцам, которые прежде считались главными субъектами истории, а к малоизвестным, ничем не прославившимся категориям: служащим, рабочим, преступникам, женщинам, мелким лавочникам, крестьянам, детям. Такой интерес к забытым миллионам простых людей, несомненно, был созвучен популистским тенденциям политических движений 60-х гг. Во-вторых, не ограничиваясь исключительно политическими событиями, социальная история стремилась охватить все сферы жизнедеятельности простых людей: их работу, воспитание детей, болезни, досуг, девиантное поведение, родственные отношения, народную религию, деторождение, потребление. Пишется «история с самых низов». Идеологические построения, влияя на исследовательские подходы историков и формируя историческое знание, способствовали появлению в работах историков все новых элементов прошлой социальной реальности. В данном случае решающее влияние на формирование исследовательских подходов историков оказала идеология марксизма, под влиянием которой сложилось крупное направление, представленное социальными историками-марк- систами Европы и радикальными историками США. Новым коллективным субъектом истории стали трудящиеся массы. Историки М. Добб, К. Хилл, Э. Хобсбаум, Э. Томпсон с 1947 г. по 1952 г. входили в так называемую «группу историков Коммунистической партии» Великобритании, а в 1960 г. создали в Англии новую школу социальной истории, использующую для исследования классовых отношений макросоциоло- гический анализ.

Социальная история, таким образом, не только стала изучать новые категории людей, она ставила новые вопросы. А чтобы на них ответить, она использовала новые виды информации. Всякого рода регистрационные записи, на которые прежде никто не обращал внимания, внезапно стали богатейшим источником полезной документации. Переписи населения, налоговые регистры, уставы обществ взаимопомощи, разрешения на строительство, завещания, консультационные книги, инвентаризационные описи имущества, народные песни, городские справочники, акты регистрации гражданского состояния: браков, крещений, смертей. Эти и многие другие виды документов давали ценную информацию о социальных структурах, институтах и жизненном опыте миллионов простых людей.

Эти документы подвергались новым методам анализа. Характерной особенностью исторического знания в этот период стало еще более систематическое использование количественных методов, заимствованных историками у социальных ученых. Но такое заимствование означало нечто большее, чем простое перенесение некоторого набора методов: наряду с методами пришло новое теоретическое и эпистемологическое видение.

Заимствование методов составляло лишь один аспект сознательного моделирования исторических исследований по образцу социальных наук. Другой аспект — все более очевидное проявление у историков тенденции считать «традиционную повествовательную историю» нетеоретической и интеллектуально несостоятельной. Все более привлекательными казались смежные социально-научные области: социология, политическая наука, экономика, демография и география.

На изменение содержания исторического знания оказали влияние работы французского философа и культуролога Мишеля Фуко. Он показал, что не существует неизменных объектов исторического исследования, что многие явления, такие как медицинское лечение, сексуальность, безумие, наказание, тюремное заключение, властвование — не какие-то маргинальные темы. Они — предмет исследования, они всегда отражение социальных отношений, социальные «изобретения», по-разному осознаваемые и по-разному практикуемые в различные эпохи.

В рамках новой социальной истории возник целый ряд направлений, в том числе история ментальностей, контуры которой были намечены в работах Л. Февра и М. Блока. Показателем академического признания этого направления стало включение в солидный французский энциклопедический словарь «История и ее методы» (1961) большой программной статьи Ж. Дюби, озаглавленной «История ментальностей»[1].

Еще одной отраслью исторического знания, преобразившейся, благодаря включению в ее проблематику «ментальной» сферы, стала демографическая история. Если традиционная демография связана с данными статистики, расчетами динамики рождаемости, смертности, брачности, разводимости, миграции, то демографическая история стала обращать внимание на субъективную сторону этих явлений: на изучение того, как сами люди минувших эпох относились к рождению и смерти, болезням и старости, к различным формам брака, к детям и женщинам, к переселениям на новые места.

Тогда же на историческое знание оказали влияние достижения социальной и культурной антропологии. Историки стали чаще обращаться к системам культуры, включая язык, нравы народов, живших в прошлом. Это также не было случайным: изменился социальный, политический культурный контекст, связанный с процессами деколонизации. Большое влияние на историческое знание тогда оказали труды К. Леви-Стросса, что привело к тому, что этнологи, изучавшие «экзотические» общества колониальных стран или как они их называли «неисторические» народы — вернувшись в метрополию, перенесли туда и свои методы, направив их на исследование традиционной крестьянской культуры. Возникла, в частности, «этнология Франции», повлиявшая на проблематику и методы формирования исторического знания[2]. Аналогичные процессы происходили и в других западных странах. Ознакомление историков с работами этнологов способствовало хотя бы частично освобождению истории от евроцентризма, от «эталонности» европейской истории, от сохранившихся со времен просветителей представлений об универсальности и однолинейности движения человечества по пути прогресса. Вместо этого постепенно утверждалась новая парадигма, признающая альтернативность в истории, множественность форм протекания важнейших процессов в различных точках земного шара. Историческая антропология явилась одним из таких направлений, подчеркивающих важность многообразия и региональных различий в противовес чересчур генерализованным схемам[3].

Смене предмета исследования историков всякий раз предшествует идейное обоснование предмета. А уже вслед за этим происходит поиск и научное обоснование новых методов исследования, научных категорий, понятий, включаемых в научный обиход историков.

Таким образом, к 60-м гг. XX в. в мировой не только исторической, но и социальной науке в целом происходит поворот: ученые поняли, что знание, изучающее «массы», становится обезличенным, анонимным, потерявшим из виду реального живого человека. Они увидели необходимость поиска иных исследовательских методов, позволявших объяснить те колоссальные социальные и политические перемены, которые происходили в обществе. Объяснить подобные перемены возможно было только, перейдя от анализа неподвижных, застывших структур к изучению мотивов и стратегий поведения людей, реально действующих в истории.

Если речь заходит о мотивах и стратегиях поведения людей, тут, естественно, оказывается востребованной социология. В этот период явно прослеживалось не только взаимовлияние социальной и культурной антропологии и истории, но и социологии и истории. Таким образом, развитие исторического знания пошло в двух направлениях: антропологизация истории, с одной стороны, и социологизация истории, с другой.

Социологизация истории отразилась в появлении ряда специализированных журналов: с 1958 г. начал выходить журнал «Сравнительные исследования общества и истории» (Comparative Studies in Society and History). C 1967 r. — «Журнал социальной истории» (Journal of Social History), c 1970 r. — «Журнал междисциплинарной истории» (Journal of Interdisciplinery History), c 1975 r. — «Социальная история» (Social History), «История и общество» (Geschichte und Gesellschaft), c 1976 r. — «История социальной науки» (Social Science History), c 1988 r. — «Журнал исторической социологии» (Journal of Historical Sociology) и др. Значительно увеличилось число междисциплинарных социальных исследований, что позволило к концу 70-х гг. констатировать, что полноправный статус в рамках социологии обретает социологическое изучение истории. Возникло и новое направление в социологической науке, а именно историческая социология. Значимость нового направления была подтверждена институционально в 1983 г. созданием в Американской Социологической Ассоциации (ASA) — специальной Секции сравнительно-исторической социологии (Comparative Historical Sociological Section).

Основные концептуальные декларации и программные установки исторических социологов затрагивали главным образом проблемы методологии и, в первую очередь, сравнительный метод. Само название секции «Сравнительно-историческая социология» является показательным: оно подчеркивает значение как сравнительного метода, так и исторического содержания предмета исследования.

При всей неоднозначности и неоднородности процессов, связанных с формированием исторического знания в этот период, их объединяет перенесение акцентов с эмпирического описания фактов, характерного для традиционной позитивистской методологии науки, на объяснение сути социально-исторических явлений, постижение скрытых мотивов и чувств людей, действующих в истории. Историки стремятся получить другое знание: не только знание об истории государства и его правителей, но и знание о человеке во всем многообразии его проявлений.

Антропологизация и социологизация видоизменили историческое знание, что позволило говорить о глобальном повороте исторической науки в изучении человека. Потребность в таком повороте возникла как «противовес и компенсация расчленения исторического объекта и возникновения множества специализированных отраслей исследования»[4]. Раз ученые стремятся познать человека, жившего в прошлом, «во всем многообразии», то историкам становится тесно в рамках своей науки. Так, французская историческая наука во времена Люсьена Февра и Марка Блока стремилась «завладеть всеми науками о человеке» (les sciences de l’homme). Считалось, что содержание нового исторического знания должно включать все многообразие социально-антропологических связей. Возник тезис о «тотальности» изучения человека, который в прежней познавательной системе был изолирован в отделенных друг от друга областях знания. Следствием расширения границ стало то, что историческая антропология утратила конкретные очертания и, по оценке самих ученых, стала «в высшей степени методологически неоднородным направлением»[5].

Исследователи исторического знания обычно подтверждают свои тезисы ссылками на французскую школу Анналы, поскольку она досконально изучена, о ней написано огромное количество научной литературы. Это несколько искажает реальную картину развития исторического знания, формировавшегося, разумеется, не только во Франции. Аналогичные процессы происходили в Великобритании, Германии, США. Предпосылки широкого историко-антропологического подхода можно увидеть и в русской науке середины XIX в. в трудах Ф. И. Буслаева, А. А. Потебни, А. Н. Веселовского и других ученых. Но эти работы гораздо менее изучены, их исследование и включение в научный оборот еще только предстоит.

С 70-х годов XX в. До начала XXI в. формируется «новая культурная история», концепция которой строится на том, что общество структурируется культурой, что экономические и социальные структуры сами являются продуктом интерпретативной работы действующих индивидов (Деррида, Лакан, Фуко, Леруа, Ладюри). В трудах этих ученых проводится мысль о том, что если общества действительно достаточно глубоко культурно различаются между собой, то это означает, что любые предполагаемые «социальные законы» могут действовать только локально, и что всеобщие социальные законы невозможны в принципе.

В последующий период на историческое знание повлияли происходящие в западном обществе процессы массовизации и деградации культуры, уменьшение социального оптимизма, утрата веры в будущее, разочарование в «американской мечте». Макросоциологический подход оказался ненужным и сменился увлечением микроисторией. Вместо «пролетариев всех стран» объектом исследований, заслуживающим внимания ученых, стали признаваться «маргиналы всех стран». Политкорректность стала проявляться по отношению к «новым угнетенным», к разного рода меньшинствам.

Далее — под влиянием постмодернистских идей (М. де Серто, Ф. Фюре, П. Шоню) происходит дегуманизация («Историю можно писать без людей») и парцелляция исторической науки. История теряет функции метарассказа или «большого нарратива», происходит дробление познания. Исторический источник трактуется как «текст», который историк вправе произвольно толковать по своему усмотрению. Базовое представление историков о темпоральное™ вообще исключается из исторического дискурса.

Подводя итог краткому перечню идей и концепций в западном научном историческом знании XX — начала XXI вв., нужно отметить, что при всей методологической неоднородности различных направлений можно выделить блок единых общетеоретических принципов, свойственных «новой исторической науке»[6]. Это прежде всего изменение взглядов на роль ученого, исследователя в формировании исторического знания. Произошло изменение концепции исторической науки, переосмысление взаимоотношений объекта и субъекта научного исторического знания. Приоритет объекта, т. е. источника, что характерно для позитивистской ориентации, сменился приоритетом субъекта, т. е. историка. Формула «без источника нет истории» сменилась на другую — «без историка нет истории». Трудоемкая работа исследователя, сидящего в библиотеках, в архивах, расшифровывающего источники — уступала место творческим интеллектуальным «озарениям» историка новой формации.

Так, М. Блок считал всякий письменный источник тенденциозным в силу того, что у него есть автор — человек со своими интересами, страстями. Многие исторические антропологи трактуют уже практически любое прямое сообщение источника идеологичным, а значит лживым[7]. Следовательно, источник — это конструкция, создаваемая историком, поэтому никто не может знать, какова история на самом деле. История в такой трактовке всегда конструируется. «Мы видим ее из настоящего времени и, следовательно, привносим в ее картину свой взгляд на историю, свое понимание ее преемственности, собственную систему оценок»[8]. Историк, изучая какое-либо явление из любой сколь угодно далекой эпохи, соизмеряет ее с теми ценностными установками, которые свойственны его эпохе, культурным традициям его времени и его личным ценностным установкам. Историк изучает не столько прошлое, сколько образ прошлого, тот образ, который формируется у исследователя. Акцент на предзаданности, пред-знании, «организованности» продуцируемого знания стал свойственен не только истории, но и другим сферам социального знания. Вместо традиционной жесткой привязки к источнику, практикуется возможность переинтерпретации, «смены смыслов». «В результате всех преобразований, ведущих к извлечению из препарированного памятника одного только материала, потребного для целей историка, в его исследование прокрадывается произвол: историк уже не считается ни с целостностью, ни с внутренней логикой источника и подходит к нему как к «сырью», из которого он якобы вправе создавать все, что ему угодно»[9]. Такое «конструирование» или «изобретение» своего источника противоречит классическим, традиционным принципам исторического исследования. Историк выстраивает причинно-следственные связи, которые непосредственно из источника не вытекают.

Такая переинтерпретация принципиально расходится с общенаучным методологическим постулатом М. Вебера, положенным в основу его социологии знания: а именно, постулатом свободы от ценностных суждений. В нем различаются два аспекта. Во-первых, М. Вебер строго разделял эмпирически установленные факты, тенденции, закономерности — и их оценки исследователем, их одобрение или неодобрение. Во-вторых, М. Вебер выдвигал понятие «познавательного интереса», который направляет и определяет выбор объекта исследования и отчасти способ его изучения в каждом конкретном случае, и понятие «ценностной идеи», которая определяет культурно-историческую специфику мировидения.

Таким образом, формирование исторического знания в данном контексте напрямую зависит от субъективизма теоретического метода исследователя, работающего в русле исторической антропологии или культурной истории. Эта методическая особенность роднит последнюю с постмодернизмом. Об этом пишут многие историки, полагающие, что «новая культурная история» в современном виде может рассматриваться как вполне законная форма постмодернизма и деконструктивизма[10].

Формула «предмет истории идентичен познающему субъекту», характерная для исторической антропологии, обозначает важнейшую теоретико-методологическую проблему подмены источника исследовательской моделью, созданной в голове ученого. При этом за рамки обсуждения выводится возможная абсолютная «непохожесть» субъекта из прошлого и исследователя из настоящего. Субъект из прошлого может подчиняться в своих действиях логике, неподвластной пониманию современного исследователя. Вопросы, которые ставит современный историк, могут быть некорректными по отношению к прошлому.

Хронологическую эволюцию взглядов ученых в направлении деконструктивизма можно проследить, схематизировав наиболее ярко проявившиеся подходы к видению предмета истории. Первый этап, 20—40-е гг. XX в.: предметом истории считались люди или человеческие общества (М. Блок, Л. Февр). Второй этап, 40—60-е гг.: предмет истории — обезличенные структуры, действующие независимо от людей и формирующие глубокие макропроцессы (Ф. Бродель). Человек — только актер, выполняющий свою роль, не ведая сценария. Третий этап, 70—80-е гг.: человек вытесняется из предметных областей исследования. Возникает убеждение, что историю вообще можно писать «без людей» (Э. Ле Руа Ладюри). Для ученых — наследников школы Анналов «третьего поколения» (М. де Серто, Ф. Фюре, П. Шоню) характерен отказ от идеи глобальной истории, дегуманизация и парцелляция исторической науки.

Отход от глобальной или тотальной истории как общая тенденция — продолжается и в настоящее время. Говорится о том, что историческая наука утрачивает одну из своих основных функций — функцию метарассказа. Уходит «большая история», ее сменяет история «атомизиро- ванная», индивидуализированная. Это порождает тенденцию рассыпания, дезинтеграции общества, утратившего единую социальную память. В современной историко-антропологической науке продолжается процесс дробления познания. «Отброшена идея преемственности в развитии общества, прошлое мыслится как нечто прерывистое, фрагментарное, противоречивое. Внимание историков привлекают сюжеты экзотические, инаковые, феномены частной и повседневной жизни, факты извращенного поведения (мазохизм, насилие, инцест, трансвестизм). В этих казусах истории видится своеобразие как некая устойчивая тенденция. Неизменной, впрочем, остается целевая установка диалога — выразить в нем себя, личность историка, а не иную природу сознания»[11]. У историков новейшей волны конечная цель диалога с историческими памятниками — это не столько реконструкция реальных ситуаций, происходящих в прошлом, сколько собственное осмысление этих ситуаций, т. е. собственное смыслополагание и саморефлексия.

Сложившуюся ситуацию, по мнению многих ученых, можно рассматривать как констатацию кризиса в системе формирования современного исторического знания. Историческое исследование утратило предмет. «Забыта «бесконечно малая величина» — человек — член общественных групп. Специалисты игнорируют его существование, и понятно — почему. Что делать с этим человеческим существом, со всеми его страстями и неупорядоченными мыслями, с его непредсказуемым поведением? Не проще ли трактовать его как материальный объект, подобный любому объекту естественных наук»[12] и ставить его на то место, которое выберет для него исследователь?

  • [1] Duby G. Histoire des mentalites // L’histoire et ses methodes. — Paris, 1961. — P. 917—966.
  • [2] Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции после 1950 года //Одиссей. Человек в истории. — М., 1991.
  • [3] См. Кром М. М. Историческая антропология. — СПб.; М., 2010. — С. 20—21.
  • [4] Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». — М., 1993. — С. 280.
  • [5] Ле Гофф Ж. Существовала ли французская историческая Школа Annales? //Французский ежегодник. Статьи и материалы по истории Франции. — М., 1970. —С. 275. (Цит. по: Юрганов А. Источниковедение культуры в контексте развития исторической науки // Россия XXI. — 2003, № 3. — С. 60.)
  • [6] Гуревич А. Я. От истории ментальностей к историческому синтезу // Споры о главном: Дискуссия о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской ШколыАнналов. — М., 1993. — С. 17.
  • [7] Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа Анналов. — М., 1993 С. 47—48.
  • [8] Там же.
  • [9] Там же. — С. 139.
  • [10] Ястребицкая А. Л. О культурно-диалогической природе историографического //Выбор метода. — С. 46—48. (Цит. по: Юрганов А. Источниковедение культуры в контексте развития исторической науки. — 2003, № 3. С. 76.)
  • [11] Юрганов А. Источниковедение культуры. — 2003, № 3. — С. 77.
  • [12] Гуревич А. Я. От истории ментальностей к историческому синтезу. — С. 28.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >