Литературная репутация и социология литературы

Социологическое изучение литературы опосредованно связано с биографическим и существенным образом изменялось с течением времени. В этом отношении нельзя не согласиться с М. Бергом: «Для русской литературы, до сих пор не распрощавшейся с профетическим пафосом и не освободившейся от травмы, нанесенной ей вульгарным марксизмом, социологический подход представляется провокативным»[1]. Действительно, попытка распространить политически ангажированную теорию «социального отражения» на все явления литературы (не только биографии, но и художественные произведения) дала в литературоведении XX века отрицательный результат. Марксистская социология традиционно предполагала осмысление текстов как продуктов определенной социальной среды, а их создателей — как ее неотъемлемой части. Главным методологическим заблуждением так называемого «вульгарного социологизма» было изучение художественных текстов в призме классового развития. Так возникали биографии Пушкина — борца с царизмом, Добролюбова — героя и революционного демократа, Горького — вождя литературы соцреализма.

Несколько иначе рассматривал социологический метод В. М. Жирмунский, писавший в своем учебном пособии о специфике «социального заказа» в литературе: «Давление среды, заказчика, для которого должен писать писатель, грубый “социальный заказ” очень часто приводит писателя к сложным конфликтам с его писательской совестью. Немало таких писателей, которые в эту эпоху становятся писателями «для широкой публики» и, обладая большим литературным талантом, разменивают этот талант на создание массового чтива, имеющего хороший сбыт»[2]. Оперируя категориями традиционной социологии, Жирмунский наделяет их принципиально новым содержанием. Показателен и избранный пример: «В какой-то степени это относится и к такому классику массовой литературы, как знаменитый французский писатель Александр Дюма. Дюма действительно был необычайно талантливым писателем, в юношеские годы участвовал в передовом литературном движении романтиков, а потом все более и более использовал свое искусство, свое техническое умение для создания занимательных шаблонов, имевших сбыт у широкой публики. И таких писателей — с менее ярким талантом и с более легким пером — было очень много. Во второй половине XIX века во Франции и в Англии родился особый тип романа для широкой публики, рассчитанного на занимательное чтение. Диккенс, Бальзак, Теккерей создают реалистический роман, а разные второстепенные писатели второй половины XIX века разменивают их искусство на массовую продукцию для широкого читателя»[3].

Новый расцвет социологии литературы, фактически создание новой парадигмы социологического мышления, связан с работами П. Бурдье и его концепцией поля. Рассматривая «поле литературы» в общем контексте социальных институций и исходя из литературной конкуренции как борьбы за капитал (преимущественно — символический), Бурдье выявляет тенденции в поведении «литературного поля» — в частности, его стремление к «гетерономии» и «автономизации». «Любая социальная траектория, — пишет Бурдье, — должна быть понята как индивидуальная манера пересечения социального пространства, выражающая диспозиции некоторого габитуса. Любой переход на новую позицию, поскольку он подразумевает исключение более или менее обширной группы равновозможных позиций, и, следовательно, необратимое сужение выбора, знаменует новую ступень в процессе социального старения. Последнее может быть измерено количеством этих радикальных альтернатив, разветвлений истории жизни — дерева с бесчисленными множеством засохших ветвей»[4].

Подход Бурдье, прекрасно применяемый к конкретной историко-культурной ситуации Франции эпохи Флобера — борьбе принятых буржуазным обществом и отвергнутых им фигур и направлений — дает сбои при его экстраполяции на почву русской литературы. Так, например, литературная борьба 60-х годов XIX века, тесно связанная с вопросами о сущности искусства, предполагала выдвижение фигур, признаваемых критиками в качестве главенствующих[5]. Однако в бесконечном борении критики за символический капитал, фигуры, определившие облик русской литературы — Достоевский и Толстой — существуют как бы вопреки. Было бы значительным упрощением рассматривать их «вхождение в литературное поле» (многократно прерываемое внешними и внутренними жизненными обстоятельствами) типологически: в траекториях обоих писателей вряд ли можно выявить так называемый «габитус», определяющий специфику поведения конкретного писателя. Как и любой метод, теория Бурдье имеет свои пределы и, в первую очередь, может быть применим к сферам массовой литературы и критики.

На наш взгляд, предметом изучения биографического метода становится жизнь писателя, понимаемая как совокупность знаков и жестов (семиотическая и нарративная конструкция), в то время как в основе социологии литературы — собственно социальное измерение личности писателя и, в частности, его литературная репутация. Говоря метафорически, литературная репутация представляет уравнение со многими неизвестными, каждое слагаемое которого определяется множеством социальных и биографических факторов. Очевидно, что в зависимости от того, как решается это уравнение читателями, критиками, и, наконец, исследователями определяется бытие или не-бытие писателя в истории литературы. Вслед за А. И. Рейтблатом, под литературной репутацией мы понимаем «представления о писателе и его творчестве, которые сложились в рамках литературной системы и свойственны значительной части его участников (критики, литераторы, издатели, книготорговцы, педагоги, читатели)»[6]. По замечанию Т. И. Печерской, «...в биографическом смысле “прижизненная” литературная репутация неустранима, она не может быть изменена в пользу другой, “более справедливой”. Еще менее приложимо к ней понятие “объективность”»[7]. Это накладывает отпечаток не только на чтение его произведений, но и комментарии, и интерпретацию. При этом такого рода обусловленность можно представить как некоторое направленное авторское действие и читательское (куда в широком смысле этого слова входят и критики, и исследователи) противодействие, совокупность которых дает в истории литературы далеко не нулевой результат.

Социология литературной репутации многообразна, поскольку всегда является результатом совмещения разных временных и идеологических планов, действия различных компромиссов. Так, например, путь Н. С. Лескова к читателю XX века является красноречивым свидетельством утверждения произведений писателя в истории вопреки довлеющему статусу автора тенденциозных антинигилистических романов. Своеобразной противоположностью является карьера А. Ф. Писемского, упоминаемого при жизни, наряду с И. А. Гончаровым или Ф. М. Достоевским, однако составившего de facto «второй ряд» русской литературы и ставшего для читателя XX века анахронизмом. Еще более показательно влияние «центральных фигур» литературного процесса на последующие оценки литературоведов: так номинация «писатель чеховского круга» присваивается сегодня не только ближайшим современникам Чехова: И. Н. Потапенко, А. П. Чехову, К. С. Баранцевичу, но и писателям, «пришедшим в литературу» намного раньше. В этом отношении показательна репутация М. Н. Альбова: если в 70-е годы современники усматривали вторичность его повестей относительно романов Достоевского, то следующее поколение посчитало Альбова эпигоном Чехова. Подобная ситуация наблюдается и в оценке Н. Е. Каронина-Петропавловского, за 10 лет до А. М. Горького предвосхитившего открытие бывших людей. Так, внелитературные и внутрилитературные факторы начинают взаимодействовать, определяя специфику запоминания определенных фигур в литературном пространстве.

Любопытно, что в монографии «Теория литературы. Проблемы и результаты» С. Зенкин соотносит концепции «семиотики поведения» Ю. М. Лотмана и «литературного поля» П. Бурдье. На наш взгляд, практически одновременно опубликованные работы демонстрируют диаметрально противоположные подходы. Концепция Лотмана предполагает движение от типологического к индивидуальному: исходя из определенных моделей, соответствующих этикету эпохи, исследователь семиотики поведения реконструирует по-своему уникальную жизненную траекторию. Подход Бурдье предполагает, скорее, осмысление индивидуальной траектории как общей, иными словами, личность, заменяемая понятием «агент», нивелируется, «адаптивная сетка» литературного процесса огрубляется. Такой взгляд может быть оправдан при построении типологических моделей, однако чистый последователь Бурдье никогда не сможет написать биографию писателя как человека.

Так, например, рано ушедшего из жизни М. В. Сушкова трудно назвать писателем и говорить о нем как полноправном агенте литературного поля. Ушедший из жизни в возрасте 17 лет, автор «Российского Вертера» не успел принять участия в «литературной борьбе» своего времени. Однако с точки зрения семиотики поведения, для исследователя здесь открывается не лишенный интереса и требующий рефлексии материал. Выступающий в своем тексте как эпигон и подражатель Гёте, Сушков «перекодирует» Вертера, вводя в круг его чтения трагедию Дж. Аддисона «Катон Утический». Введение

1

этого текста, соответствующей фигуры героя, задающей новое измерение личности, наконец, изменения, внесенные Суш- ковым в сюжет, определяют в дальнейшем жесты, лежащие за пределами литературы: как и его герой, Сушков заканчивает жизнь не выстрелом, а петлей. Такое действие нарушает несколько нормативных систем. Во-первых, повешение в данном случае декларирует атеизм молодого писателя, рассматривающего самоубийство как акт личной воли (в этом отношении, повторяющего радикальный жест вертерианы), а его завещание (он велел раздать имущество свое нищим, а попам ничего; нищие со слезами на глазах провожали прах его, а попы предали проклятию его имя) радикализирует эту декларацию. Во-вторых, смерть от петли нарушает своеобразные этические представления о благородном самоубийстве писателя-дворя- нина. Для семиотика этот сюжет дает возможность рассмотрения в герменевтическом ключе, показывающем сложную проекцию биографического автора-подражателя на уровень фикционального и заведомо подражательного героя.

Наконец, именно социология литературы связана с изучением читателя — не идеального, условного моделируемого в тексте (что соответствует немецкой феноменологической школе), а реального, представленного некоторыми устойчивыми социальными группами. В частности, в сфере интереса социолога чтения может быть динамика популярности, система спросов и изменение издательского рынка. Исследованию этих вопросов посвящены статьи и монографии А. И. Рейтблата. Так, в монографии «От Вовы к Бальмонту» Рейтблат рассматривает социальную структуру чтения, изучает специфику вхождения книги в различные читательские страты: крестьянскую, рабочую, разночинскую, интеллигентскую[8]. Какое это имеет отношение к биографии писателя? Исходя из описанного, можно утверждать — прямое. Подход Рейтблата позволяет связать, например, вхождение в институциализированное поле толстого журнала и определенные изменения в принципах позиционирования. Так, например, выбор «Отечественных записок» для публикации романа «Подросток» определяет некоторый компромисс между консервативными и либеральными идеями, проводимыми в этом романе Достоевского, а изгнание Лескова «из толстого журнала» вынуждает его искать сюжеты, которые могли бы быть интересны демократическому читателю, покупающему газеты и тонкие иллюстрированные еженедельники.

В описании индивидуальных траекторий наиболее примечательны книги А. И. Рейтблата «Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи» и «Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции»[9]. Исследуя структуру читательского спроса пушкинской эпохи, автор монографий приходит к неожиданному на первый взгляд выводу: Булгарин, будучи современником Пушкина, пользовался не меньшим, а, возможно, и большим читательским спросом[10]. Однако жизнестроительство Булгарина, предполагающее кристаллизацию ролей предателя / доносчика / негодяя, определило не только взгляд на его личность, но и на его творчество. В этом отношении жизненный путь Пушкина — либертена и пророка, словами другого исследователя[11], — демонстрирует яркий контраст, несмотря на зависимость поэта от социальных практик своего времени.

Таким образом, социологическое изучение личности писателя дает важный и часто неожиданный материал, связанный с позиционированием, вхождением в литературную среду и закреплением в ней. Более того, посмертная репутация писателя, выглядящая как кристаллизованное и устоявшееся целое в настоящем, может быть подвергнута тщательному анализу (разложению и переразложению) посредством социологического изучения литературной среды и литературного быта.

Итак, подход к изучению личности писателя определяется методом. Во многом интуитивный биографический метод образует компромисс между идеалистическим и позитивистским взглядом на личность и феномен творчества.

Наиболее точную информацию о личности писателя можно получить, обратившись к биографическому словарю. Биографический словарь может быть назван моделью литературного процесса, в котором нет жесткой иерархии, а фигуры второго и третьего литературного ряда существуют в едином пространстве.

Несмотря на многообразие методов и подходов к изучению биографии в отечественном литературоведении, можно «прочертить» линию, соединяющую формалистов, сторонников психологического изучения литературной личности и семио- тиков поведения. Объединяющим становится рассмотрение «внешней» и «внутренней» жизни писателя, изучение ролевых моделей, сценариев и амплуа.

Социология литературы, как один из возможных подходов к изучению литературы, позволяет изучить «социальное измерение личности писателя», осмыслить литературу как сложноорганизованный институт.

  • [1] Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределениявласти в литературе. М. : Новое литературное обозрение, 2000. С. 8. 5В
  • [2] Жирмунский В. М. Введение в литературоведение. СПб. : Изд. СПбГУ,1996. С. 202.
  • [3] Там же.
  • [4] Бурдье П. Поле литературы // Новое литературное обозрение.2000. № 45. С. 42.
  • [5] Вдовин А. Концепт «глава литературы» русской критике 1830—1860-х годов. Тарту, 2011.
  • [6] Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении. М. : Новое литературноеобозрение, 2001. С. 51.
  • [7] Печерская Т. И. Свидетельство современников как источник литературной репутации // Памяти А. И. Журавлевой. М. : Три квадрата, 2012. С. 538.
  • [8] Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по историческойсоциологии русской литературы. М. : Новое литературное обозрение, 2009.
  • [9] См. РейтблатА. И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М. : Новое литературноеобозрение, 2001; Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог,журналист, консультант секретной полиции. М.: Новое литературное обозрение, 2015.
  • [10] По замечанию Ю. М. Лотмана, Ф. Булгарин «...был незаурядным и весьма популярным в свое время писателем, обладавшим бесспорным дарованием журналиста, вошел в литературу именно своей темной биографией»(Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте (К типологическому соотношению текста и личности автора) // Лотман Ю. М. О русской литературе.)
  • [11] Немировский И. Пушкин — либертен и пророк. Опыт реконструкциипубличной биографии. М. : Новое литературное обозрение, 2018.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >