Русская культура XIX века как исток процесса омассовления

Общая плоскость рассмотрения зрелищ — художественная культура и даже культура в целом. Поэтому для того, чтобы дать характеристику зрелищ рубежа XIX—XX вв., необходимо попытаться понять основополагающие черты развития культуры этого периода. XIX век — один из самых интересных периодов в истории России. Прежде всего потому, что потенциально существующие в обществе духовные силы в этот период начинали все больше актуализироваться. Этой актуализации способствовали процессы взаимодействие России с Западом. Ассимиляция западной культуры начала обращать на себя внимание еще в XVIII в. Как писал Н. Бердяев:

Особенное значение XIX века определяется тем, что, после долгого безмолвия, русский народ, наконец, высказал себя в слове и мысли, и сделал это в очень тяжелой атмосфере отсутствия свободы12.

Тем не менее, XIX век уже продемонстрировал демократические традиции, о чем свидетельствовало развитие все более высвобождающейся из-под жесткой государственности общественности. Этот процесс получил отражение и в науке. Так, например, традиции карамзинской историографии, для которой, как известно, предметом осмысления было исключительно государство, уступают место новым традициям. Рядом историков XIX в. предметом историографии было провозглашено общество (Н. Костомаров, Н. Щапов и т. д.)13 Собственно, благодаря завоеваниям демократии XIX в. оказались возможными революции в последующий период. Как сегодня становится очевидным, провозглашая радикальную демократию, на самом деле, они упраздняли необходимый минимум свобод, делавший их возможными14.

Процесс демократизации общества в XIX в. развертывался в границах существовавшего аристократического общества, т. е. общества, в котором дворянская субкультура имела определяющее значение и потому длительное время не представлял серьезной проблемы Если кратко сформулировать причину эскалации зрелищ к рубежу XIX— XX вв., то такой причиной будет возникновение в культуре противоречия колоссальной силы и значимости. Это противоречие обостряется по мере того, как процесс демократизации перестает развертываться в рамках традиционной общественной структуры с ее аристократическими ориентациями, начиная заявлять о своей самостоятельности, независимости, т. е. претендовать на исчерпывающий контекст развития культурных и художественных процессов. Напряжение в культуре нарастает по мере высвобождения процесса демократизации из-под контроля возникших в недрах аристократического общества институтов, по мере того, как количественное нарастание процесса демократизации перерастает в качественно новые формы:

Демократия принесла человечеству новое слово: товарищ. Чувство, что мы — рядовые какой-то Великой Армии, которая без Наполеона и маршалов идет от победы к победе, проникло уже в каждом из тех, кто заполняет сей час площади, театры, банки, университеты, рестораны, кинематографы трамваи современных многомиллионных городов15.

Чем больше идея равенства становится популярной в мире, чем быстрей с помощью революций она реализуется в жизни, тем очевидней, что постепенное перерастание аристократической культуры в демократическую исключается. По мере того, как демократическая культура возникла, утверждалась, демонстрируя все большую завершенность и целостность, становилось ясно: чем определеннее являла себя новая культура, тем противоречивее оказывалось ее отношение с предшествующей культурой. Демократическая культура приобретала самостоятельность, становясь реальным барьером для ассимиляции ценностей аристократической культуры. Она начала оказывать сопротивление процессу преемственности в культурных процессах. Историю культуры двух последних веков нельзя представлять так, будто, зарождаясь и утверждаясь на протяжении XIX и XX вв. в узких социальных средах, аристократическая культура постепенно расширяла поле своего влияния, становясь массовой. Это представление необходимо отвергнуть. Нарастание количественных процессов — основа возникновения культуры нового качества, названной позднее «массовой культурой». Последняя — выражение демократической культуры порождение демократии. Она артикулирует направленные против характерных для аристократических периодов истории иерархических структур новые социальные идеи.

Величайшей загадкой является то обстоятельство, что «угасание» аристократической культуры с ее высоким статусом Автора, как и вообще личности, образом которой в литературе стал Автор, личности с ее чувством достоинства, волей к свободе и прежде всего свободе мысли, многими представителями аристократической культуры трагедией не ощущалось. Об этом свидетельствуют, например, суждения В. Иванова. Когда В. Иванов говорит о необходимости создания новой «соборной» культуры, он имеет в виду именно преодоление индивидуализма:

Всенародное искусство, которое в моих глазах является целью и смыслом нашей художественной эволюции от символа к мифу, закономерно развивающему изначальное религиозное содержание символа... не может быть смешиваемо с искусством народнического типа; оно — в будущем, и пути к нему — пути к мистической реальности, а не к эмпирической действительности современного народного бытия16.

Имея сегодня полную информацию о колоссальном упрощении культуры XX в., эти суждения читать странно. Тем не менее, они позволяют понять, что это упрощение связано с давлением не только государственной цензуры и художественной критики, но и общественной психологии, оказавшейся неподготовленной к реализации идеи равенства. Кажется странным, но это, к сожалению, так: идея преодоления индивидуализма старой культуры и создание новой «соборной» культуры, вышла из сознания представителей аристократической культуры, причем, представителей весьма «элитарных».

«В то время, когда деловые группы ее (интеллигенции. — Н. X.) посвящали себя материальному о нем попечению и действию внешнему, верхи нашей умственной культуры, наши передовые духовные или искали возможности преодолеть в сознании нашем индивидуалистическое творчество в искусство всенародное, стремились подойти к народу с открытой душой, провозгласили отчасти и всенародность...»17.

В. Иванов приоткрывает завесу над социальной психологией интеллигенции — носителя аристократической культуры, жаждущей соединиться с массой.

Нигде в чужой истории не видим мы такой тоски по воссоединению с массой в среде объединившихся, того же классового taedium sui, того же глубокого и в самом трагизме своем лирического раскола в сердце нации18.

Наконец, от социальной психологии исследователь переходит к формулировке культуры, ее типа, ее природы и функций, ее национального своеобразия.

Всенародность — вот непосредственно данная внешняя форма идеи, которая кажется нам основою всех стремлений наших согласить правду оторвавшихся от земли с правдой земли19.

Ставя вопрос о происхождении этой потребности со стремлением к всенародности, В. Иванов отвечает, что это «самоубийственное влечение к уташению в народном море всего обособившегося и возвысившегося» представляет особенность народной психологии, национального характера и сохранявшегося в «подсознательной сфере народной души» гения20.

Находясь в эмиграции, Н. Бердяев вспомнит об этой, популярной в начале XX века идее «соборной» культуры, которой грезила интеллигенция, и напишет:

И какая ирония судьбы! В России индивидуализм культурного творчества был преодолен и была сделана попытка создать всенародную, коллективную культуру.

Но через какой срыв культуры! Это произошло после того, как был низвержен и вытеснен из жизни весь верхний культурный слой, все творцы русского ренессанса и оказались ни к чему не нужными и в лучшем случае к ним отнеслись к презрением. «Соборность» осуществлялась, но сколь непохожая на ту, которую искали у нас люди XIX и начала XX веков21.

Тяготение к всенародной «соборной» культуре, в которой могла бы раствориться стихия аристократической культуры, с одной стороны, свидетельствовало о специфической социальной психологии, творческого меньшинства, ощущающего разрыв с «коллективной душой» народа и ощущающего, следовательно, определенный «комплекс вины», а, с другой, свидетельствовало об универсальных механизмах отечественной культуры, внедренных в сознание православием, а, может быть, вообще представляющих устойчивое «восточное» начало этой культуры. Последнее связано с пониманием превосходства простоты в овладении истинной верой над мудростью человеческого просвещения. В самом деле, отечественные классики (Достоевский, Толстой и др.) были убеждены в том, что глубочайшая религиозная истина откроется именно простому, бесхитростному разуму народа. Задумываясь над этой определяющей мировидение классиков идеей, исследователь пишет:

Они (классики. — Н. X.) как бы говорят вам: не увлекайтесь плодами культуры, ее богатством, ее внешностью, ее разнообразием, помните, что выше культуры сам народ, творящий дух народа; не ставьте культурных достижений между собой и народом, не отделяйте себя от народа высокой стеной культурных достижений, не превозноситесь и не тщитесь сделать из культуры Вавилонской башни высотою до небес22.

В таком отношении к знаниям и культуре угадывается восточное начало. Поэтому мы не случайно для интерпретации культурного нигилизма как контекста функционирования зрелищ обратились к схеме циклической истории в ее восточном варианте. Как известно, к учению и умствованию Лао-Цзы относился как способному замутить «очи разума» и нравственно погубить людей, способствуя социальному злу23. «Восточная» традиция православия, оказавшись настолько сильной и определяющей черты массовой психологии, не могла не проявиться и в отождествившем культуру с цивилизацией социализме. Н. Бердяев проанализировал ситуацию, когда опережающие, способствующие вхождению в культуру демократии аристократические традиции оказались преданными забвению, и культура XX в. стала развиваться на основе не самых конструктивных традиций. Имея в виду начало XX века, он писал: «жили в разных этажах культуры, почти что в разных веках»24.

Поскольку эти этажи между собой связаны были слабо, а такое состояние и выражало сущность аристократического этапа в истории культуры, то в новую демократическую эпоху, «этажи» с их поздними традициями, над которыми трудилась аристократия, рухнули в «бездну»:

Русское революционное движение, русская устремленность к новой социальности оказались сильнее культурно ренессансного движения; движение опиралось на поднимающиеся снизу массы и было связано с сильными традициями XIX века. Культурный ренессанс был сорван, и его творцы отодвинуты от переднего плана истории, частью принуждены были уйти в эмиграцию. Некоторое время торжествовали самые поверхностные материалистические идеи, и в культуре произошел возврат к старому рационалистическому просвещению. Социальный революционер был культурным реакционером25.

Революция обнажала строение культуры, «анатомию» связей между разными ее слоями и традициями. П. Милюков улавливал в ней динамику пришедших в движение всех когда-либо существовавших в предшествующей истории слоев отечественной культуры. По его мнению, внимательный историк может обнаружить, что на поверхности политического переворота оказались такие социальные и культурные пласты, по которым можно изучать предыдущую историю:

Как могучий геологический переворот шутя сбрасывает тонкий покров позднейших культурных наслоений и выносит на поверхность давно покрытые ими пласты, напоминающие о седой старине, о давно минувших эпохах истории земли, так русская революция обнажила перед нами всю нашу историческую структуру, лишь слабо прикрытую поверхностным слоем недавних культурных приобретений26.

Как было уже сказано сравнивая психологию французов и психологию немцев27, Ф. Шлегель подчеркивал значимость средневековья в сознании немцев:

В психологии немецкого народа такой психологический «регресс» произошел и в XX в., о чем писал С. Эйзенштейн28. В аналогичной ситуации пребывают и некоторые другие народы. Н. Бердяев пишет:

Россия — в этом заключается своеобразие ее судьбы — никогда не могла принять целиком гуманистической культуры Нового времени, его рационалистического сознания, его формальной логики и формального права, его религиозной нейтральности, его секулярной серединности. Россия никогда не выходила окончательно из средневековья, из сакральной эпохи, и она как-то почти непосредственно перешла от остатков старого средневековья, от старой теократии к новому средневековью, к новой сатанократии29.

Чем больше «средневековых» структур функционирует в политической и социальной организации общества XX в., тем неизбежней оказывается проявление массовой психологии в ее крайних формах, тем реальней участие массовой психологии в развитии и функционировании новой «соборной» культуры. «Средневековый» или «восточный» пласт культуры однако объясняет не только художественные процессы, но и государственные структуры. Распад государства в его, в том числе, и либеральных структурах в ходе революции оказался разрушительным и для культуры:

Рухнули все начала, охранявшие культурный слой в России... Этот культурный слой, эта тонкая культура возможны были лишь благодаря монархии, которая не допускала буйного развития народной тьмы. С падением царской власти в России наступило «упростительное смешение», низвержены были все качественные различия, разбита вся социальная структура русского общества, темная солдатско-мужицкая стихия ее затопила. Культурный слой, не имевший корней в крепких социальных классах, был низвергнут в бездну30.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >