Отдел первый. ГЕРМАНСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ И ЕЕ СЛЕДСТВИЯ

Купеческий капитал

Во многих городах, благодаря особо благоприятным историческим и географическим условиям, возникла мировая торговля, — сначала в Нижней Италии вследствие морских сношений с Востоком, с Константинополем и Египтом; отсюда она стала распространяться на север. Она привела в движение огромные сокровища, которые представлялись для того времени прямо неизмеримыми и скоро породили жадность во всех господствующих классах Европы.

Здесь впервые появляется современный капитал, сначала еще главным образом в виде купеческого капитала. Однако, он тотчас же начал оказывать разлагающее действие на феодальный способ производства. Чем больше развивался товарообмен, тем в большую силу превращались деньги, за которые каждый мог все получить, в которых каждый нуждался и которые каждый брал. У родника капиталистического способа производства стоял не ремесленно-цеховой мастер, который при ограниченности количества подмастерьев мог достигнуть лишь умеренной зажиточности, а купец, капитал которого способен к неограниченному расширению, и у которого жажда прибыли в такой же степени беспредельна. С купеческим капиталом, революционной силой четырнадцатого, пятнадцатого и шестнадцатого столетий, в средневековое общество вошла новая жизнь, и вместе с тем стал возникать новый строй воззрений.

На место ограниченного партикуляризма, характерного для средних веков, выступил космополитизм, который чувствует себя хорошо повсюду, где только можно что-нибудь заработать. В противоположность цеховому горожанину, который нередко всю свою жизнь не переступал границ своего города, купец неустанно рвался в неведомые страны, перешагнул пределы Европы, положил начало эпохе открытий, которая увенчалась отысканием морского пути в Индию и открытием Америки. Но, с другой стороны, универсальности средневековой церкви купец противопоставил национальность, которая была лишь слабо развита в средние века с их мелкими самодовлеющими общинами.

Противоположность покупателя и продавца развилась в мировой торговле в национальную противоположность; чем сильнее было общество, к которому кто-либо принадлежал, тем выше были для него шансы увеличить свои барыши. Таким образом, в мировой торговле выросли мощные экономические интересы, которые мало-по-малу укрепили слабую спайку средневековых государств, но в то же время резче отделили их друг от друга, так что христианский мир раскололся на глубоко обособленные нации.

В той же мере, как мировая торговля, внутренняя торговля тоже содействовала усилению национальных государств. Из существа торговли вытекает концентрация ее в узловых пунктах, где сосредоточиваются заграничные товары, которые отсюда по широкоразветвленной сети дорог и путей расходятся по всей стране, и где в то же время сосредоточиваются туземные товары, которые отсюда сбываются за границу. Вся территория, над которой господствует такой узловой пункт, превращается в экономический организм, который тем теснее срастается с узловым пунктом и тем сильнее зависит от него, чем более производство для собственного потребления вытесняется товарным производством. Но вместе с тем он становится центром духовной жизни для зависимой от него территории, и национальный язык начинает вытеснять, с одной стороны, универсальный латинский язык средневековой церкви, а с другой стороны, крестьянские диалекты.

Не менее понятно, что государственное управление должно было приспособиться к этой экономической организации и повести к усилению власти государей там, где последние еще сохраняли ее остатки. Для торговли был необходим надежный полководец и сильное войско, которое, в соответствии с характером обслуживаемой им экономической силы, нанималось за деньги, представляло наемное войско в противоположность феодальному рыцарскому войску. Торговля нуждалась в таком войске для того, чтобы охранять свои интересы вовне и внутри, подавлять конкурирующие нации, завоевывать новые рынки, разрушать те границы, которые полагались свободным сношениям внутри государства мелкими общинами, — для того, наконец, чтобы осуществлять на путях полицейскую власть по отношению к тем крупным и мелким феодалам, которые хотели бы захватить торговые барыши наиболее простым способом, — посредством дорожного разбоя. Коротко говоря, соединение всех ресурсов административной и военной власти в одних руках, княжеский абсолютизм сделался экономической необходимостью.

Но приходилось позаботиться и о том, чтобы этот современный абсолютизм, чем больше он усиливался по отношению к крестьянам и ремесленникам, к дворянству и духовенству, не получил бы такого же преобладания и над капиталом. В действительности, чем больше основой его власти становилось уже не землевладение, а деньги, тем больше возрастала его зависимость от капитала. Войска, которые приходилось держать государям, стоили очень дорого, и не менее денег требовало содержание дворов, которые своим великолепием и пышностью должны были выманить недовольное феодальное дворянство из его замков. При княжеских дворах развернулась безумная роскошь, которая поглощала несметные суммы. Князья, начали повышать денежные поборы, при чем они становились в большую или меньшую зависимость от богатых городов, которые ценой денег покупали новые права для себя. Но и денег, доставляемых им городами, было недостаточно для того, чтобы заштопать, прорехи, которые производились в княжеских финансах нескончаемыми войнами и придворной расточительностью, и современные государи, не смотря на свою власть, кажущуюся неограниченной, скоро попали в долговое рабство к капиталу.

Однако, революционный купеческий капитал не только создавал современный абсолютизм: в соответствии со своими потребностями он претворял и средневековые общественные классы. Жажда золота и серебра, — товара, который все может купить, — перекинулась в деревню; сельское хозяйство обратилось к производству товаров; пусть сельский хозяин по-прежнему производил для собственного потребления: все же кроме того, что требовалось ему непосредственно, он должен был произвести еще известный избыток, который можно было бы вынести, как товар, на городской рынок. Сельское хозяйство тоже сделалось источником для добывания денег, и при особо благоприятных условиях крестьянину удавалось, превратив свои оброки и барщины в денежные платежи, освобождаться от феодального ярма. Тем не менее вообще, а для германских крестьян в особенности, денежные платежи оставались бичом, который доводил их до отчаяния, но в то же время немного пользы приносил и сеньорам. Товарное производство и самой земле придало характер товара, а вместе с тем придало стоимость, определяемую не количеством жителей, которые от нее кормятся, а избытками, которые она доставляет. Чем меньше число возделывателей по сравнению с получаемым продуктом и чем беспритязательнее их жизнь, тем больше становился избыток, получаемый от земли, а потому и ее стоимость.

Таким то способом по всей Западной Европе возникла жажда земли, в особенности такой земли, которая, подобно лесам и пастбищам, не требует многочисленных рук для возделывания. Если средневековое дворянство искало земли и людей, если оно тем более богатело, чем больше крестьян прикрепляло к земле и чем больше новых поселенцев умело привлечь к себе, то у нового дворянства были иные цели. Оно стремилось к захвату крестьянских запашек, а в особенности общинных лесов и общинных выпасов, без которых крестьянское производство было невозможно, и в то же время оно хотело обезлюдить отнятую землю, насколько это было возможно без угрозы продолжению сельско-хозяйственного производства, являвшегося источником денег для дворянства. Барщины тех крестьян, которых еще терпело дворянство, увеличивались до крайних пределов. Эти крестьяне подпадали той наиболее тягостной и бесстыдной эксплуатации, которая характеризует товарное производство, построенное на принудительном труде: бешеная жажда прибыли уже не встречает здесь того сопротивления, которое свободный рабочий все же оказывает капиталистической эксплуатации.

Из крестьян, массами сгоняемых со своих участков, возникли зачатки современного пролетариата. Этот пролетариат отличался от античного тем, что он возник не в виде подонков эксплоататорских и господствующих классов, а сложился вследствие разложения экс- плоатируемых и подчиненных классов. Впервые в истории появился класс свободных пролетариев, составлявший низший класс общества. Конечно, у него еще не было ни малейшего предчувствия ожидающего его исторического призвания, тем более, что его крестьянское ядро усиливалось элементами совершенно иного происхождения: вследствие распущения феодальных дружин, которые сделались ненужными для дворянства, когда оно превратилось в придворного паразита или в барышника-товаропроизводителя. Этот новый пролетариат использовали отчасти полководцы, отчасти купцы: первые — в своих армиях, вторые — в своих мануфактурах, в которых они начали производить товары, до того времени получавшиеся из-за границы. Но эти отводные каналы были далеко недостаточны, тем более, что мануфактуры могли применять только обученных рабочих и что большинство солдат обыкновенно распускалось по окончании войны. Таким образом пролетариат становился жертвой массовой бедности и массового одичания, которое тщетно старались искоренить посредством ужасающе жестокого, кровавого законодательства.

Поскольку дворянство усваивало эту убийственную и грабительскую политику, отпадала его экономическая необходимость. Чем сильнее становилась центральная государственная власть, чем решительнее полиция подавляла внутренние распри, чем меньше самостоятельной военной силы оставалось у дворянства, тем излишнее для крестьян становилось отыскивать сеньора, который давал бы защиту от сильных. Сеньором-покровителем и защитником оказывался теперь человек, против которого крестьяне прежде и больше всего нуждались в покровительстве и защите. Феодальное дворянство сделалось тягостной помехой для исторического развития; впрочем, последнее скоро отмело его слабейшие элементы, так называемое рыцарство, низшее дворянство, стоявшее между крупными сеньорами и крестьянами, как теперь мелкие буржуа стоят между буржуазией и пролетариатом.

Подобно современной мелкой буржуазии, рыцарство тщетно пыталось задержать свое падение, как самостоятельного класса, при помощи политики, которая шаталась между господствующими и подчиненными классами из стороны в сторону. Его смертные муки часто приобретали трагический характер, примером чего могут служить германские рыцари Гуттен и Зиккинген, которых Фердинанд Лассаль сделал героями трагедии. Но литература возвышающейся буржуазии в своем задоре, вытекавшем из избытка сил, видела в гибнушем рыцаре только комическую фигуру, о чем еще и теперь свидетельствует Дон-Кихот испанского поэта Сервантеса и Фальстаф английского поэта Шекспира.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >