Фихте и Гегель

Нам остается теперь проследить развитие нашей классической философии в эпоху 1789—1830 г. Иоганн Готлиб Фихте (1763—1814 г.) примыкает к теории познания Канта, согласно которой мы знаем вещи не такими, каковы они суть вне нас, а такими, какими они представляются нашим чувствам; таким образом весь мир явлений, весь мир, каким он представляется нашим чувствам, до созерцания пространства и времени включительно, существует лишь в человеческом представлении, между, тем как за ним в непроницаемом мраке скрывается абсолютная сущность вещей, вещь в себе. Если Кант как бы разрушил объективный мир, сведя его существование к деятельности человеческого сознания, то Фихте, напротив, вновь построил его из человеческого сознания. Для Фихте действительная вещь в себе — «я», т. е. не индивидуум, не отдельный человек, а человек, как род; человеческое самосознание для него — не зеркало, а творец вещей.

Фихте говорит: «Вещи создаются только нашим я. Нет никакого бытия, существует деятельность; нравственная воля есть единственно действительное». Мышление для Фихте — самостоятельный процесс, совершающийся с внутренней необходимостью. Каждым положением дана его противоположность, и, постоянно преодолевая это постоянное противоречие в высшем единстве, мысль движется вперед. Таким образом Фихте примыкает к диалектическому методу древнегреческой философии.

Нам незачем подробнее останавливаться на игре Фихте, философскими понятиями. Он уже сам обломал острие своих бесчисленных удачных и неудачных острот, приуроченных к его «я» и «не-я», выдвинув положение: какую философию выбирают, зависит от того, что за человек ее выбирает. Как философия Канта в конечном счете вытекает из того, что Кант никогда не вылезал из шкуры филистера, так философия Фихте, который был сыном нищенски бедного ткача лент из Верхнего Лаузица, в конечном счете объясняется тем, что этот сын пролетария с головы до пяток был революционер. Фихте ясно и недвусмысленно провозгласил атеизм и право на революцию, которое отрицалось Кантом. Для Фихте была понятна национальная идея, о которой у Канта не было ни малейшего представления. Он, в противоположность Канту, не различал полноправных граждан государства и членов государства, у которых было лишь половинное право: он возвестил, что призвание немцев — создать истинное государство права, построенное на равенстве всего, что имеет человеческий образ.

Как ум Канта питался естественными науками, так ум Фихте — историческими науками. И если для Канта историческая жизнь народов была книгой за семью замками, для Фихте она была открытой книгой. Таким образом Фихте сумел поднять на историческую высоту этику, зараженную у Канта теологией. Учению о зле, лежащем в корне человеческой природы, он придал боевой оборот: люди тем хуже, чем выше их сословие. И в то время, как Кант по завоевании Кенигсберга русскими варварами, ходатайствовал перед царицей о повышении, Фихте, когда наследник французской революции начал командовать в Берлине, в пламенных «Речах к германской нации» призывал ее воспрянуть из своего умственного и морального разложения.

Кант очень скоро отрекся от своего ученика, после чего Фихте нападал на своего учителя, как на «голову в три четверти», которая, начав, не знает, что делать дальше. В такой же резкой противоположности стоял Фихте к той односторонне-эстетической культуре, которую хотели развивать Гёте и Шиллер. Шиллер обрушивался на «чуждого эстетике» Фихте и высмеивал в нем «обновителя мира», но в ответ на это Фихте в своих «Речах к германской нации» ставил вопрос: что же такое представляет литература народа, лишенного политической самостоятельности? К чему иному может стремиться умный писатель, как не к тому, чтобы вмешаться в общественную жизнь, чтобы всю ее воссоздать по своему образу? Если он не хочет так делать, все его речи — пустые звуки на потеху праздных ушей.

В виду этого представляет полную бессмыслицу, когда буржуазные историки говорят об идеализме Фихте и Шиллера. Конечно, философия Фихте была идеалистическая, так как она ставила мышление выше бытия, но идеализм Фихте отличался от идеализма Шиллера, как политическая революция отличается от эстетической культуры. Они не представляют противоположностей, неизбежно исключающих друг друга, — ив особенности не являются они таковыми в современном рабочем движении; но раз они уже разделились, их нельзя попросту сопрягать под какой-нибудь общей вывеской, — иначе получится безнадежная путаница. Именно в своих столкновениях с Шиллером Фихте вырабатывается в то, чем он был исторически: в революционного мыслителя, который отважился на бесконечно трудное дело, — силой своего духа претворить целую нацию.

Фихте не был социалистом, которым его хотят представить. Эти притязания основываются в особенности на его работе «Der geschlossene Handelsstaat» («Замкнутое торговое государство»), однако она не имеет ничего общего с социализмом. Она скорее обрисовывает старо — прусское государство в том виде, как оно должно быть устроено по требованиям буржуазного разума. В ней Фихте обнаруживает еще полное непонимание даже потребностей современного буржуазного общества.

Как Фихте за Кантом, так за Фихте пошел третий из наших классических философов, Георг-Фридрих-Вильгельм Гегель (1770—1831 г.). Его философский язык стал теперь непонятным для нас; достаточно будет раскрыть историческое ядро его философии. Если Кант своей теорией неба внес развитие в природу, то Гегель внес его в историю. Если Фихте примыкает к диалектическому методу древне-греческой философии, то для Гегеля этот метод превращается в источник всей жизни. Понятием бытие дано и понятие ничто, а из борьбы между ними возникает высшее понятие становления (процесса развития, Werdens). Все в одно и то же время существует и не существует, потому что все течет, постоянно изменяется, постоянно возникает и преходит.

Гегель видел в истории человечества процесс постоянного движения, изменениями преобразования, восходящий от низших к высшим формам, и мощным напряжением ума старался проследить в разнообразнейших отделах исторической науки внутреннюю связь, постепенное развитие этого процесса среди всех кажущихся отклонений и случайностей. Так как он считал вещи отображениями понятий, то, конечно, он приходил к очень произвольным историческим построениям, но так как не столь-то легко впрячь в ярмо понятий такие упрямые вещи, как исторические факты, то он приходил и к гениальным воззрениям на общую связь истории человечества.

Более скромный, чем Кант, — а может быть потому, что он был поклонником Канта, — Гегель не заявлял притязаний на то, будто он — «мыслитель вне времени»: его философия для него — его эпоха, раскрытая в ее идеях. Уже из этого следует явно исторический характер его учения. Со своей исторической диалектикой Гегель завоевал многочисленные области духа и в высокой мере оплодотворил исторические науки принципом развития, на что совершенно неспособна была философия Канта.

С 1815 года до смерти Гегеля в 1831 году и даже позже его философии принадлежало господствующее положение в умственной жизни Германии. Так как это была эпоха политической и социальной реакции, то более выдвигалась консервативная сторона этой философии. Идеал правового государства, построенный Гегелем в его «Философии права», был точно так же отражением прусского государства 1821 года, как «Замкнутое торговое государство» Фихте отражало прусское государство 1801 года, с той понятной разницей, что под гнетом карлсбадских постановлений Гегель много меньше идеализировал свой прообраз, чем Фихте, находясь под воспламеняющим воздействием французской революции, идеализировал свой прообраз. «Философия права» Гегеля шла дальше прусского государства двадцатых годов почти лишь в том отношении, что она требовала гласного судопроизводства и судов присяжных.

И вот его философию права объявили в известном смысле прусской государственной философией, так как разум прусского государства не имел никакого понятия о революционном существе диалектики Гегеля. Но это существо должно было раскрыться, когда июльская революция во Франции вызвала и новую жизнь в Германии; и как только эта революция впервые вызвала на всемирно-историческую арену новую силу, современный рабочий класс, из философии Гегеля зародился научный коммунизм.

Источники. Популярное изложение великого переворота 1789 года дает Блос, «Французская революция». Познакомившись с фактическим ходом революции, с большой пользой можно обратиться к Каутскому, «Противоречия классовых интересов в 1789 году». Еще более обстоятельное и действительно исчерпывающее изложение классовой борьбы того времени дает Кунов в «Борьбе классов и партий в великой Французской Революции». Кто внимательно проработает эти работы, может уже не обращаться к буржуазной литературе о французской революции.

О катастрофе 1806 года см. небольшую работу Meh ring, Jena u. Tilsit, вышедшую в лейпцигском партийном книгоиздательстве, и более подробное изложение у Eisner, Das Ende des Reichs, в издании «Vorwarts». Для Гете и Шиллера следует обратиться к уже упомянутой биографии, написанной Мерингом, для Фихте — к двум работам, посвященным Лассалем революционному мыслителю, о Гегеле — Энгельс, «Анти- Дюринг» и «Фейербах».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >