Безличные предложения

Личность древнее безличности...

А. А. Потебня

Вводные замечания

Как свидетельствуют жизнь языков разной структуры и обширная лингвистическая литература, важнейшим типом предложения и в историко-генетическом, и в синхронно-функциональном планах является тот, в котором признак подлежащего определяется грамматически связанным с ним сказуемым. Вслед за А. А. Шахматовым такой тип предложения в русской лингвистической традиции называют двусоставным[1]: Солнце светит; День наступил; Слышится шум моря и под. В двусоставном предложении грамматические связи и отношения выражаются прямо, ясно, непосредственно. Оба его главных члена, соответствующие компонентам психологического суждения, представлены по отдельности, характеризуются опорой на обычные для каждого из них ядерные классы слов с разнонаправленными тенденциями развития. Подлежащее и сказуемое соотносительны, и эта соотносительность, возрастающая по мере углубления в древность, дает о себе знать в разноплановых изоморфных связях между ними, прослеживаемых параллельно, а также в контакте складывавшихся их грамматических категорий.

Все остальные традиционно выделяемые типы предложения вторичны по отношению к двусоставному и производим от него. К числу этих вторичных во времени, исторически производных, предложений должны быть отнесены прежде всего безличные предложения, в которых действия и состояния не связаны с действующим лицом, а выступают как самопроизвольные.

Однако эта констатация в ее хронологической части не является общепринятой: для одних она — доказанное научное положение, для других — гипотеза, для третьих — один из постулатов в науке о языке. Отсюда следует, что вопросы, связанные с исследованием происхождения безличных предложений, периодизацией их истории, нельзя считать решенными.

Наиболее распространенные теории происхождения безличных предложений (Гримм, Потебня, Мейе, Пешковский, Мещанинов)

Объясняя происхождение безличных предложений, чаще всего исходят из того, что они возникли на базе личных, что глаголы, считающиеся безличными с доисторических времен, в конечном счете также восходят к личным. Остановимся на наиболее характерных из суждений этого плана.

А. А. Потебня вслед за Гриммом связывает происхождение бессубъектных (безличных) предложений с изменениями в древних мифологических воззрениях, отразившихся в языке.

Изначально все предложения были субъектными, и в качестве субъектов, производящих те или иные действия, могли выступать и разные «мифические существа». Однако позже по ряду причин происходит «устранение мифического субъекта или, по крайней мере, его определенности»: а) «Частью потому, что при веровании в силу слова известных враждебных человеку демонических существ не следует называть»[2], т. е. на нежелательное слово накладывается табу, запрет, и вместо него появляется заместитель среднего рода типа нем. es, укр. воно и под., при этом «средний род, как отрицание, знаменует именно новый шаг мысли, есть новообразование»[3]; б) «Частью потому, что действующее лицо при таинственных действиях, как внутренних (болезненные ощущения), так и внешних... представляется до исследования неизвестным»[4], все то же es или воно; в) «Самая эта неизвестность есть нередко следствие критической мысли, заподозривающей или отрицающей существование мифической субстанции, превращения ее действия в явление»[5]. Следы такого хода процесса, согласно А. А. Потебне, можно обнаружить в народной поэзии и поныне[6]. Принципиальное положение А. А. Потебни по истории возникновения и развития безличных предложений сводится к убедительно доказываемой им констатации: «...по направлению от древности число бессубъектных увеличивается на счет субъектных»[4].

А. Мейе, анализируя греч. net «дождит», указывает, что в свое время это было личной формой глагола, ибо «каждое явление природы считалось результатом деятельности какого-то существа, подобного живому существу», следовательно, «oei означало «божество, дух дождит»»[8].

После того, когда признак, обозначаемый предикатом, перестает соотноситься с мифологическим субъектом, личное (двусоставное) предложение трансформируется в безличное (бессубъектное).

Принципиально аналогично, хотя и с иных позиций, опираясь на идеи А. А. Потебни, объяснял происхождение безличных предложений в индоевропейских языках и А. М. Пешковский: «Безличные предложения имеются во всех индоевропейских языках и были, несомненно, уже в индоевропейском праязыке. Поэтому о происхождении древнейших из них мы ничего не знаем. Характеризуя их в предыдущем как предложения «с устраненным подлежащим», мы не хотели сказать, что подлежащее было когда-то устранено, а только, что оно сейчас сознается как устраненное. Однако есть некоторые общие соображения, заставляющие предположить, что определение наше верно и исторически, т. е. что безличные предложения возникли из личных, а не наоборот»[9]. Подлежащее в таких конструкциях, по А. М. Пешков скому, следующему здесь опять-таки за А. А. Потебней, устраняется «как неизвестная причина того явления, которое выражено глаголом... В некоторых случаях ближайшая причина была даже налицо, например град, дождь, и тем не менее язык изобразил ее только как орудие какой-то другой, отдаленной причины (градом побило = «посредством града», а что побило — неизвестно). Создав эти предложения наряду с личными град побил, дождь намочил, человек выразил ими, что истинная причина явления ему неизвестна. Вот это-то искание истинной причины явления и признание ее неизвестной и лежит, по-видимому, в основе всех безличных предложений»[10]. Таким образом, А. М. Пешковский не только подтверждает широко распространенную в языкознании мысль о вторичности безличных предложений по отношению к личным (двусоставным), но и предлагает остроумную развязку вопроса о породивших их причинах, среди которых важнейшей оказывается неизвестность, неизвестность подлинной причины явления, характеризуемого сказуемым (предикатом).

Если продолжить ход мысли А. М. Пешковского, то выходит, что безличное предложение складывается как языковая форма оценки познавательного опыта человека, оценки качества, истинности соответствующего знания. Это значит, что оно не могло существовать изначально, безотносительно к познавательной деятельности человека, и представляло собой языковую величину определенной формации, знаменовавшую «собой первое зарождение критической мысли, первую попытку критически разобраться в окружающем»[11]. Эта идея также была сформулирована А. А. Потебней, хотя и не столь отчетливо, как это выглядит в рассуждениях А. М. Пешковского.

В полной мере принимая эти блистательные идеи А. М. Пешковского, для которого синтаксические факты и категории — это не оторванные от духовной жизни народа формальные объекты абстрактных дискуссий, а неотъемлемая часть самой этой жизни, заметим, что безличное предложение уже не могло быть «первой попыткой критически разобраться в окружающем». Ей предшествовал целый ряд других, пусть менее изощренных с точки зрения языковой организации, попыток критического восприятия и оценки окружающего, воплощенных прежде всего, например, в лексике языка, в грамматическом отрицании как более универсальной и обязательной языковой категории, которая в силу этого не могла не предшествовать зарождению безличных предложений, в самом среднем роде, наконец, представлявшем собою отрицание причастности к мужскому и/или женскому роду.

Образование же безличных предложений — это уже следующий этап в развитии критической мысли человека и выработке соответствующей ей синтаксической категории, свидетельствующей, помимо всего прочего, также и об успехах абстрактной мысли, возрастании обобщающих функций языка. Что процесс исторически протекал именно в таком направлении, что образованию безличных предложений в качестве форм реализации критической мысли предшествовали другие, менее сложные, способы проявления критического отношения к окружающему и к содержанию собственных знаний человека, подтверждается материалами многих современных языков, в которых при значительно разветвленной системе выражения модальных отношений безличные предложения почти не представлены.

В пользу той принципиальной схемы развития безличных предложений, которая была обоснована в исследованиях А. А. Потебни, А. Мейе, А. М. Пешковского и других ученых, высказывался и И. И. Мещанинов, опираясь при этом на материал типологически и генетически разных языков. Однако, с его точки зрения, нельзя признать достаточно убедительными «поиски мифологического субъекта как первичного выразителя нынешних безличных оборотов»[12]. Согласно И. И. Мещанинову, - и здесь он противоречит самому себе — понимание безличных оборотов, их генезиса может получить некоторое уточнение, если поставить их в ряд с такими однословными предложениями, как Feuer! «Пожар!» «или с повелительным оттенком сохранившимся и в современных однословных оборотах вроде au lit! («в постель!»)»[13]. Что же касается безличных оборотов типа французского il pleut «дождит», на которые обычно ссылаются, то они сложились намного позже[14].

  • [1] Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. С. 30—31.
  • [2] Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 3. М., 1968. С. 322.
  • [3] Там же. С. 318.
  • [4] Там же. С. 322.
  • [5] Там же. С. 323.
  • [6] Там же. С. 323 и след.
  • [7] Там же. С. 322.
  • [8] Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков.С. 256; Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. С. 301.
  • [9] Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. С. 344.
  • [10] Там же. С. 344—345.
  • [11] Там же. С. 345.
  • [12] Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. С. 302.
  • [13] Там же. С. 301.
  • [14] Там же.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >