Религия как сфера институционализации лиминальности

Поскольку этот раздел мы начали с выявления религиозного ореола русской революции, то, соответственно, мы стремились к демонстрации смысла русской революции как по своему характеру лиминального акта. До того как ввести понятие лиминальности, мы вынуждены были содержащийся в нем смысл обозначить с помощью термина «религиозность». Конечно, понятия «религиозность» и «лиминальность» не являются синонимами. Но понимание русской революции с помощью представлений, характерных для православия, без лиминальности невозможно. Поэтому использование термина «религиозность» продиктовано необходимостью обозначить то, что получает выражение в понятии «лиминальность». Прибегая к этой операции, мы пока не доказали, что смыслом религии являются лиминальные ценности, а сама религия предстает способом институционализации лиминальности. Поэтому суждения о лиминальном измерении отечественной культуры, а соответственно, и характерной для нее художественной картины мира необходимо начинать с выявления религии как лиминального института. Пожалуй, лиминальное измерение православия более всего ощущает И. Ильин. Конечно, философ не использует этого понятия, но то, что он подразумевает под религией, не только близко этому понятию, но и является ярким выражением передаваемого им смысла. По мнению И. Ильина, религия сталкивается с противоречием, которое она должна преодолеть. С одной стороны, общение человека с Богом утверждает его в самостоятельности, свободе, достоинстве, ответственности и бессмертии, делает его частицей сверхчувственной реальности. Культивируя в себе эти качества, человек, однако, оказывается перед фактом смерти, разрушающей личность, превратившуюся в результате контакта с Богом в духовный космос. Как это противоречие разрешает религия? Дело в том, что она формирует представление, в соответствии с которым смерть не разрушает бытия человека. Согласно религиозному мифу, после смерти свое призвание человек осуществляет в новой форме бытия [1]. Эта новая форма бытия, существование которой свидетельствует о человеческом бессмертии, связана не с предметной реальностью, данной человеку в чувствах. Жизнь продолжается, но за пределами элементарного, узкого и грубого опыта. Как утверждает И. Ильин, «для человека с духовным опытом земная жизнь есть духовное подготовление к смерти; смерть же наступает в момент духовной зрелости; и конец земного странствования есть рождение к сверхземной жизни» [2].

Таким образом, ведя эту земную жизнь, человек созревает к неземной жизни, и смерть оказывается пиком этой зрелости, ее кульминацией, свидетельствуя о возможности существования в сверхземных пространствах, когда человек сбрасывает с себя телесную, чувственную ткань и принимает новую форму бытия. Таким образом, смерть — это духовное увенчание жизни, ее преображение и начало нового восхождения. Смерть значима не с точки зрения своего физиологизма, а причастности каждого человека к логике осуществляющегося в самых разных формах космического бытия. Поэтому смерть — лишь способ перехода жизни из одной формы в другую. С этой точки зрения земная жизнь человека может рассматриваться как пороговая жизнь, как жизнь «у порога» или «перехода» в новую форму бытия. Следовательно, земное бытие человека есть лиминальная фаза или некая часть бытия в его земных, чувственных формах, выпадающая из космических состояний. Такой взгляд на земную жизнь человека и делает его вечным лиминарием. Никакой другой жизни на этой земле нет и не может быть в принципе. Она вся пронизана лиминальностью, т. е. подготовкой к другой форме жизни, ее ожиданием. Логика изложения нашей идеи связана с доказательством религиозного смысла происходящих в XX в. революционных событий. Однако излагая эту идею, мы показали, что сама религия оказывалась не только религией, но одной из сфер проявления лиминальности наравне с другими культурными сферами, соотнесенность которых с религией мы попытались продемонстрировать. Точнее было бы утверждать, что религия — не одна из сфер институционализации лиминальности, а сфера, которая не позволяет противопоставлять историю и современность. Это обстоятельство делает религию репрезентативной сферой лиминальности. Религия как институционализация коммунотарности предстает сферой человеческой солидарности, такого единения в отношениях между людьми, которое в развитых современных обществах с их сложным строением, дифференциацией, социальным неравенством и иерархией недостижимо. Такие реальные общества не могут позволить наличия внутри них стихии коммунотарности, поскольку это было бы равносильно их уничтожению. В то же время, чем более жесткой оказывается стратификация и иерархия общества, тем неустранимей становится в ней коммунотарная модель общества, превращающаяся в навязчивую идею и выражающая себя с помощью разных движений (политических, религиозных и т. д.). Поскольку прорыв коммунотарного состояния в поздних обществах является всегда реальным, а потому и разрушительным, общества уже на ранних своих стадиях институционализируют коммунотарную стихию в виде религиозной общины, братства и т. д.

Действительно, религия дает выход чувству солидарности и братства между людьми, поскольку в ней упраздняется жесткость задаваемых социальной матрицей отношений. В силу этого, сопровождая историю общества, религия в то же время оказывается оппозиционной по отношению к «структуре», причем именно потому, что предстает формой институционализации лиминальности — такой институционализации, которая связывает удовлетворение экзи- стенциональных потребностей человека не столько с реальным и настоящим обществом, сколько с наступающим после смерти человека иным миром. Именно в том мире и будет по-настоящему реализован тревожащий человека идеал. Поскольку религия оказывается актуализирующим лиминальное измерение общества институтом, тем самым она реализует не только сверхъестественные, магические, мистические и мифологические функции, но и самые настоящие социальные и психологические функции. Пусть они сопровождаются мифическими и магическими обрядами, пусть эти обряды имеют сверхчувственный смысл, тем не менее религия разрешает практические, а главное, светские проблемы, которые реальное общество разрешить бессильно. Таким образом, обнаруживая лиминальные функции религии, мы тем самым разрешаем вопрос, который так волновал раннего А. Луначарского, поскольку лиминальность способна получать выражение не только в религиозных, но и в социальных формах.

В силу особой привязанности русского человека к идеалу коммунотарности, сама эта коммунотарность превращается в идеал общества, причем идеал, с точки зрения адепта коммунотарности, одинаково необходимый всем народам. У этого адепта поэтому возникает одержимость представить свой идеал общечеловеческой, одинаково важной и необходимой для всех ценностью. На этой почве у него сформировался мессианский комплекс, развивший психологию исключительности, что на философском языке и получило такое обозначение как «русская идея». Действительно, для него обществом может быть лишь то общество, которое актуализирует религиозный идеал, т. е. идеал всеобщего братства и равенства, исключающий социальную иерархию. Но это означает, что с самого начала он ориентирован не на совершенствование существующего общества, его постепенное реформирование, а на его полное разрушение и уничтожение и, соответственно, замену его другим, более совершенным. Это означает, что лиминарий неизбежно становится апокалиптиком, что и выражают в искусстве национальные гении и прежде всего Ф. М. Достоевский. Все, что происходит в обществе, и даже процессы, свидетельствующие о его совершенствовании, лиминарий неизбежно оценивает как хаос, а следовательно, как свидетельство падения нравов, соответствующее космологическому представлению об историческом процессе. Действительно, по мере очевидных фактов, свидетельствующих о возникновении в России XIX в. институтов «открытого» общества, особенно после реформы 1861 г., а затем и появления парламента, эсхатологические настроения в России не спадали, а, наоборот, усиливались. По мере десакрализации общественных процессов сознание русского человека все еще продолжало воспроизводить связанный с разрушением старого и рождением нового космоса религиозный архетип. Приходящая с Запада идея социализма в России неизбежно лишалась своего практического, земного смысла, воспринимаясь в космологическом аспекте.

Социализм как радикальная социологическая доктрина, которая была раскритикована на Западе уже в социологии «первого призыва» (в частности, О. Конта) и оценена как опасная и разрушительная, именно в России получила развитие, поскольку соответствовала не столько даже религиозному, сколько до сих пор получающему выражение лишь в религиозных формах лиминаль- ному идеалу. На протяжении столетий русский человек продолжал быть «пороговой» личностью, не соблазняясь реформами, которые позволял Запад, реализуя идеал «открытого» общества. Апогей лиминальной психологии наступает в момент, когда социализм, преподнесенный Марксом в научной упаковке, воспринимается массой в России как форма «коммунитас», которая наконец-то будет реализована в исторической реальности, что и объясняет беспрецедентную жестокость в революции, которая так потрясла русских мыслителей и художников (В. Розанова, И. Бунина, М. Горького и др.). Если русский социализм по форме соответствует научному социализму Маркса, то по своей сути он реализует себя как разрешение противоречия, до сих пор в этой цивилизации существовавшего в религиозных формах. Несомненно, в России на создание нового общества смотрели как на дело революционное, разрушительное, а потому и сакральное. Поэтому в русской революции сполна проявился игровой инстинкт, описанный М. Бахтиным в форме карнавала. Но на этот раз выход за пределы исторического процесса, о чем свидетельствует русская революция, произошел не в чисто игровых, карнавальных формах, как это имело место на Западе, а в ситуации разрушения границ между политикой и культурой, искусством и жизнью, художественным и нехудожественным, т. е. в формах социальных. Социальное, т. е. революционное, оказывалось в то же время и игровым, т. е. карнавальным. Но реализация лиминального идеала и не могла быть иной.

Свет нереализуемого лиминального идеала во время и после революции падает на все сакральные для «структуры» положения и лица, что и вызывает к жизни в искусстве 1920-х гг. эксцентризм, представители которого подвергают разрушительному смеху не только классическое наследие, но все сакральные отношения традиционного общества, в том числе статус императора, Бога, институт государственности, институт семьи и т. д. Эксцентризм по-русски предполагал не только исключительно эстетические эксперименты, но и переходил в социальные акции и сам вырастал в особую, неизвестную Западу, форму эксцентризма. Карнавальная интонация русского эксцентризма исходила из сути лиминальности. Если в революции получает выражение идеал коммунотарности, соответственно, все люди должны соединиться и быть равными. В революции эта истина получала буквальную реализацию. Дело не только в выражении экстаза населением России под впечатлением разрушения памятника Александру II в Петрограде, что так виртуозно, используя магию монтажа, показывает С. Эйзенштейн, и даже не только в убийстве сакральной фигуры императора, к которой, как свидетельствует культурная антропология, всегда прибегали в архаических обществах, когда становилось ясно, что старый космос должен смениться хаосом и исчезнуть. Дело в сознательном уничтожении всего, что получило развитие в том, что К. Леонтьев называет «цветущая сложность культуры», реальная в России в XIX в., но уничтожаемая в пожаре Революции и Гражданской войны. Никакой Маркс не мог программировать такой жесткой логики революции. Она была запрограммирована именно лиминальной психологией. Как свидетельствует В. Тернер, лими- нальность подразумевает, что тот, кто находится высоко, должен испытать, что значит находиться внизу [3]. Этот принцип лиминальности всегда соответствовал религии и в еще большей степени такому забытому наукой явлению культуры, в том числе архаической, как праздник. То, что в архаических культурах проигрывалось в праздничных играх и ритуалах, в истории XX в. вторгалось и прорывалось в саму жизнь, представая в революционных акциях. Но это проигрывание в праздничных ритуалах как раз и связано с лиминальностью, т. е. с отрицанием социальных статусов и осмеянием, развенчанием тех, кто в «структуре» занимает высокий статус.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >