Идея естественного права на защиту жизни человека и его безопасного существования в уголовном законодательстве современной России

Продолжение спора относительно того, самостоятельно ли право на защиту, в том числе путем актов крайней необходимости и необходимой обороны, или оно есть правомочие субъективного права в условиях нового правового поля, созданного в Российской Федерации, является неактуальным и бессодержательным.

Право человека на защиту права установлено Конституцией РФ (ст. 45—48), ГК РФ (ст. 11), УК РФ (ст. 37, 38, 39), многими федеральными законами, международно-правовыми актами и существует объективно, то есть независимо от того, нуждается в нем человек или нет.

В уголовном праве, как мы уже отмечали, происходит детализация ст. 45 Конституции РФ, в ч. 2 которой определено, что каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом. Следует отметить, что вопрос о юридической природе норм уголовного права, регламентирующих обстоятельства, исключающие преступность деяния, и правовой статус лиц, осуществляющих данный вид легального насилия, в доктрине остается весьма спорным.

Почему государство наделяет граждан правом на применение легального насилия, которое внешне схоже с преступлением? В литературе по этому вопросу существуют различные точки зрения.

Одни авторы полагают, что в подобного рода деяниях отсутствует общественная опасность, другие признают их правомерными. Достаточно распространенной является позиция, в соответствии с которой подобные деяния расцениваются как общественно полезные. Так, по мнению Б. Т. Разгильдиева, совершенно очевидно, что действия лица в состоянии необходимой обороны, крайней необходимости, причинения вреда при задержании преступника являются общественно полезными. Именно это обстоятельство и следует зафиксировать в соответствующих уголовно-правовых нормах1.

Другие авторы высказываются по данной проблеме более осторожно. Например, С. Г. Келина полагает, что общественная полезность, безусловно, имеет место при задержании преступника, при необходимой обороне от общественно опасного посягательства, поскольку в этих случаях речь идет о своеобразных методах борьбы с общественно опасным или преступным поведением. Но никак нельзя признать такую «общественную полезность» ни при каком другом обстоятельстве, например, при крайней необходимости, когда вред причиняется третьему лицу, не виновному в возникновении опасности; нельзя говорить об общественной полезности также в случае причинения вреда в связи с исполнением незаконного приказа или при обоснованном риске[1] [2].

Более категоричен в оценке данной проблемы В. И. Михайлов. Рассматривая сущность необходимой обороны, крайней необходимости и задержания преступника, он указывает, что не может быть признано общественно полезным лишение жизни другого человека, даже если он сам угрожал смертью другому.

Согласиться с таким положением — значит отвергнуть принцип, что жизнь человека есть высшая ценность, а личность, ее материальные интересы, права и свободы в системе ценностей, защищаемых законом, являются главенствующими[3].

Эту позицию поддержал А. А. Лакеев, по мнению которого ни одно из деяний, совершенных при обстоятельствах, исключающих их преступность, не является полезным, поскольку в любом случае объективно оно приносит тот или иной вред обществу в целом либо отдельным его представителям. Однако государство вынуждено предоставить или санкционировать гражданам право на причинение вреда.

Это обусловлено необходимостью гарантировать естественное право граждан на жизнь и здоровье либо обеспечить достижение определенных общественно полезных целей[4]. А. А. Лакеев считает, что природа права применять легальное насилие при обстоятельствах, исключающих преступность деяния, различна и зависит от вида обстоятельства.

Так, право на необходимую оборону в современной теории уголовного права чаще всего расценивается как естественное, неотъемлемое право человека либо как составная часть правового статуса личности.

Мы считаем, что юридическое право человека на необходимую оборону основано на естественном и неотчуждаемом праве, получаемом человеком от рождения. Оно реализуется субъектом уголовного права объективно, непосредственно и удовлетворяет потребности в самосохранении и безопасных условиях существования, исходящих из природы человека. Субъективное юридическое право граждан на необходимую оборону от общественно опасных посягательств на их личную неприкосновенность, права и законные интересы, охраняемые законом общественные или государственные интересы регулирует сферу наиболее жизненно важных общественных отношений между личностью и обществом. Обеспечивая физическую, нравственную и социальную неприкосновенность личности, оно является абсолютным субъективным правом человека и гражданина, которое в связи с этим выполняет гарантийную функцию по отношению к ряду других субъективных прав: праву на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, неприкосновенность частной жизни, личной и семейной тайны, защиты чести и достоинства, собственности, праву на неприкосновенность жилища и др. В силу своей особой значимости, таким образом, право на необходимую оборону включено в содержательную структуру общего правового статуса личности, основы которого закреплены в гл. 2 Основного закона Российской Федерации1.

В принципе А. А. Лакеев согласен с нашей позицией. Однако он акцентирует внимание на социальной обусловленности права на необходимую оборону в зависимости от адресности криминального посягательства. Если оно направлено на личность и ее права, считает он, то право отражать посягательство является естественным и обусловлено существованием у каждого из индивидов инстинкта самосохранения.

В том случае, когда легальное насилие осуществляется с целью защиты других лиц, интересов общества и государства, то это право по своей сущности — субсидиарное[5] [6].

Такое уточнение является справедливым и заслуживает внимания, но с учетом высказанных нами ранее суждений о природе института необходимой обороны.

Мы отмечали производность этого института 1) от актуализирующейся в ситуации преступного нападения потребности человека в самосохранении в широком смысле слова: сохранении себя, своих чести и достоинства, экономической основы существования, системы ценностей и той объективной ситуации, в которой оказалась жертва нападения; 2) естественного права человека на самосохранение, которое принадлежит каждому от рождения; 3) правового статуса человека и гражданина в Российской Федерации.

Проведенное нами социологическое исследование, относящееся к практической реализации института необходимой обороны, показало, что право на необходимую оборону используется гражданами редко (свыше 52 % респондентов) или даже крайне редко (почти 38 % опрошенных). Среди причин такого положения названы: незнание данного права — 15,5 %, незнание конкретных правил поведения в таком состоянии — 23,4 %, боязнь наступления нежелательных правовых последствий — 53 %, известный гражданину негативный опыт наступления подобных последствий для обороняющихся — 13,6 % и только 6,5 % опрошенных недооценивают собственные силы и возможности при отражении посягательства. Характерно, что из числа опрошенных, кто ранее сам применял данное право, почти две трети на момент отражения посягательства сомневались в законности своих действий.

Отсюда следует неутешительный вывод: люди не столько боятся столкновения с правонарушителем, сколько дальнейшего разбирательства, в котором обороняющийся часто выступает в роли подозреваемого, обвиняемого или подсудимого. Напротив, посягающий подчас выглядит жертвой, а его общественно опасное деяние, послужившее поводом для защиты, лишь в редких случаях получает соответствующую уголовно-правовую оценку. Разумеется, данное положение не способствует эффективному применению рассматриваемого института, и сложившаяся практика должна быть скорректирована[7].

Масштабы реализации права на необходимую оборону во многом зависят от того, насколько население почувствует свою правовую защищенность, а значит, от грамотной и четкой работы системы правосудия — в строгом соответствии с идеей и буквой закона. Мы считаем, что институт гражданской самозащиты является отражением государственной политики, направленной на вовлечение граждан в борьбу с преступностью и добровольное участие в аварийно-спасательных и других неотложных работах, проводимых при возникновении ЧС и направленных на спасение жизни и сохранение здоровья людей, снижение размеров ущерба окружающей природной среде и материальных потерь. Поэтому должно быть совершенно ясно, что действия в состоянии гражданской самозащиты не только правомерны, но и общественно полезны, морально поощряемы и в ряде случаев весьма желательны.

Все вышеизложенное подводит нас к вопросу о том, как практически реализовать регламентацию идеи естественного права самозащиты жизни и безопасного существования в уголовно-правовых нормах. В какую текстуальную форму облечь эту идею в уголовном законе, чтобы она стала жизнеспособной? Другими словами, речь должна идти именно о том, какой нормативный материал по своему содержанию действительно гарантирует практическую реализацию естественного права самозащиты.

Например, в отношении обороны ответ на этот непростой вопрос И. Э. Звечаровский и С. В. Пархоменко предлагают изложить по следующей схеме: 1) Кто является субъектом реализации естественного права обороны? 2) Почему и насколько эта оборона необходима?

  • 3) На оборону каких благ имеет право субъект и при каких условиях?
  • 4) Что вызывает такую оборону или против чего она осуществляется?
  • 5) Какими способами?

В ответах на каждый из поставленных вопросов, по их мнению, должно присутствовать главное: способность права-закона формализовать предполагаемую ситуацию обороны для оценки ее с точки зрения правомерности1.

На основании анализа различных отечественных и зарубежных уголовно-правовых нормативных актов, регламентирующих необходимую оборону, можно привести следующие варианты ответа на вопрос о субъекте реализации права обороны: «безличностная форма определения такого субъекта» (ст. 13 УК РСФСР 1960 г.); «каждый» (ст. 13 УК РСФСР в редакции Федерального закона от 1 июля 1994 г.); «личностная форма определения не только субъекта обороны, но и “посягающего”» (ст. 37 УК РФ 1996 г.); «лицо» (УК Франции); «исполнитель» (УК Пенсильвании, США); тот, кто действовал в защиту собственной личности или прав (УК Испании). Имея в виду, что нормативные установления о необходимой обороне по кругу своих адресатов имеют более широкое значение в сравнении с другими уголовно-правовыми нормами (запретами, обязываниями, дозволениями, поощрениями) и существует необходимость отражения в искомом определении точного юридического смысла, по мнению И. Э. Звечаровского и С. В. Пархоменко, наиболее удачно в данном случае слово «каждый». Введение именно этого слова в текст уголовного закона, как никакой другой словесной формы обращения, изначально создает психологический комфорт для адресата, раскрепощает его для реализации права обороны.

Тем самым уже на данном этапе акцент смещается на лицо, реализующее право обороны или задержания преступника, а не на того, кто будет в последующем давать правовую оценку такой реализации. Использование безличностной формы определения субъекта гражданской самозащиты означает отсутствие определения такого субъекта вообще, и не только его, но и правоприменителя. При таком подходе нормативные установления о необходимой обороне, крайней необходимости или причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление, близко по значению норме, определяющей понятие преступления. Их применение при том, что они не является нормами-дефинициями, практически невозможно без дополнительных разъяснений высшими судебными инстанциями. Употребление слова «лицо», хотя и более определенно, тем не менее не совсем точно выражает юридическую природу того явления, которое оно обозначает. Общеизвестно, что за этим термином могут стоять не только физические, но и юридические лица. Слово «исполнитель» уже используется в тексте уголовного закона в совершенно ином значении в рамках института соучастия в преступлении. Поэтому слово «каждый» наиболее удачно при обозначении субъекта обороны.

Как нам представляется, ч. 3 ст. 37 УК РФ в этой связи должна быть изложена в следующей редакции: «Каждый имеет право на необходимую оборону, то есть защиту от общественно опасного посягательства личности и прав обороняющегося или других лиц, охраняемых законом интересов общества или государства, независимо от профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения. Это право принадлежит человеку независимо от возможности избежать посягательства или обратиться за помощью к другим лицам или органам власти». По логике данная нормативная установка должна найти свое место в части первой статьи о необходимой обороне, а не в третьей, как это сделано сейчас. Тот же подход, как нам представляется, применим к материальным нормам о крайней необходимости и задержании преступника.

Подчеркнем, поскольку в данном случае речь идет о реализации естественного права самозащиты, личной по своей сути, постольку и приведенная характеристика субъекта обороны касается частных, а не публичных или должностных лиц. Не случайно практически ни в одном из рассмотренных нами зарубежных нормативных актов вопрос о так называемых «специальных субъектах» необходимой обороны или крайней необходимости даже не затрагивался. Если они и упоминаются, например, при регламентации необходимой обороны, то лишь в связи с характеристикой оборонительных действий субъекта обороны (например, в связи с констатацией неправомерности обороны — использования силы — против правомерно используемой силы должностным лицом). Поэтому широко распространенная на страницах отечественной литературы дискуссия о правомерности выполнения специальными субъектами действий по защите правоохраняемых интересов, использованию ими специальных средств и методов защиты должна, по нашему мнению, рассматриваться за рамками институтов необходимой обороны, крайней необходимости или задержании преступника и только в аспекте выполняемых ими функций, регламентированных в специальных (как правило, ведомственных) нормативных актах. Это не имеет отношения к некоторым категориям обороняющихся, например, осужденным, естественное право на оборону которых все же ограничено в силу особого правового статуса, о чем будет сказано во второй главе монографии.

Предваряя ответ на второй из поставленных вопросов «Почему и насколько эта самозащита необходима?», следует внести ясность: о праве на что в данном случае идет речь: о праве на защиту или о праве на оборону? Как показывают материалы следственной и судебной практики, а это характерно и для большинства научных публикаций, в употреблении данных слов отсутствует какая-либо строгость. В то время как в Конституции РФ говорится о личной «защите» прав и свобод человека и гражданина, в уголовном и административном законодательстве традиционно используется слово «оборона» с предикатом «необходимая». Отсутствует однообразие в употреблении слов «защита» и «оборона» и в зарубежном уголовном законодательстве. Здесь также формулировка «действие, необходимое для защиты» в одном и том же нормативном акте соседствует с формулировкой «считается действующим в состоянии правомерной обороны» (ст. 122—6, 122—7 УК Франции). Более избирательно в этом вопросе американское уголовное законодательство, в котором слово «зашита» («самозащита») используется для определения цели, на достижение которой направлено «использование силы».

Очевидно, что употребление слов «оборона» и «защита» для обозначения одного и того же явления допустимо только в том случае, когда они являются синонимами и несут одинаковую смысловую нагрузку. Между тем «защита», «защищать» — это значит «то, что защищает, служит обороной»; «охраняя, оградить от посягательства, от враждебных действий, от опасности; предохранить, обезопасить от чего- нибудь», «“защитник” — тот, кто защищает, охраняет, оберегает кого-, что-нибудь»1. «Оборона» же — это «совокупность средств, необходимых для отпора врагу»; «оборонять» — «защищать, отражая нападение противника»[8] [9]. Таким образом, «оборона» является одним из средств «защиты». Защищаться можно и посредством использования средств нападения. Учитывая же, что слово «защита» в юриспруденции имеет и другое распространенное значение (например, судебная, правовая защита), а также то, что глагол «обороняться» несет в себе более точный смысл в плане отражения взаимодействия обороняющегося с посягающим (нападающим), представляется, что использование слова «оборона» в норме, заключенной в ст. 37 УК РФ, более целесообразно и соответствует тем реалиям, которые имеют место в процессе реализации рассматриваемого естественного права. Поэтому при синонимичности в обыденном значении, по крайней мере, в тексте нормативноправового акта должно употребляться именно слово «оборона». Другой вопрос, следует ли сопровождать это слово предикатом «необходимая»? Почему и насколько оборона является «необходимой»?

Употребление предиката (определения) «необходимая» в зарубежном уголовном законодательстве, как мы уже убедились, имеет отличие от употребления его в отечественном правоведении. Сама по себе оборона (защита) не называется «необходимой». Это слово присутствует в тексте закона несколько в другом контексте: «если исполнитель полагает, что такая сила необходима для защиты», «действие, продиктованное необходимостью законной обороны». Тем самым оборона здесь характеризуется предикатами качественно иного порядка — «законная», «правомерная», из чего можно сделать вывод, что решение вопроса о том, насколько необходима оборона, относится к «компетенции» самого обороняющеюся. И, действительно, с точки зрения этимологии, «необходимый» — это «такой, без которого нельзя обойтись; нужный, обязательный... неизбежный»1. Уместно задаться вопросом — кому? — обороняющемуся или государству, неспособному обеспечить полноценную охрану прав и свобод личности? Если оборона называется «необходимой» с точки зрения интересов государства, то совершенно очевидно, что решение вопроса о том, насколько она была необходима в конкретной жизненной ситуации, государство оставляет за собой, если же оборона называется «необходимой» с точки зрения признания ее таковой самим обороняющимся, то государству остается ответить только на один вопрос: была ли эта реализованная необходимая оборона законной (правомерной)? Решение этой проблемы, по мнению И. Э. Звечаровского и С. В. Пархоменко, имеет отнюдь не этимологическое или теоретическое значение. Оно важно в плане гарантированности интересов обороняющегося от произвольной оценки его действий. Поэтому, как они считают, от традиционного названия рассматриваемого института следует отказаться, а если его и сохранить, то только как название статьи закона, в содержании которой слово «оборона» должно употребляться без предиката «необходимая»[10] [11].

Какие общественные отношения должны попадать в круг объектов самозащиты при реализации естественного права? Вот вопрос, дискуссии вокруг которого не прекращаются до настоящего времени.

Прежде всего обратим внимание на недопустимость объединения двух вопросов в одном: вопроса о круге общественных отношений, которые входят в круг объектов самозащиты, и вопроса о способах их защиты в конкретных жизненных ситуациях. Недооценка этого обстоятельства и в правоприменительной деятельности, и в теоретических исследованиях нередко приводит к созданию искусственных проблем. Так, например, на вопрос о том, возможна ли охрана отношений общественной безопасности путем причинения посягающему вреда средней тяжести, следует ответить так: да, возможна, поскольку на этот объект самозащиты указано в частях первых ст. 37, 38, 39 УК РФ; вопрос же о способах их защиты может решаться как на основании ч. 1 ст. 37 УК РФ в случае отражения посягательства, опасного для жизни обороняющегося либо другого лица, так и ч. 2 ст. 37 УК РФ, если оно таковым не являлось, либо согласно правилам, установленным в ст. 38 и 39 УК РФ.

Действующее уголовное законодательство включает в круг объектов самозащиты всю совокупность общественных отношений, охраняемых уголовным законом. Другое было бы нелогичным, поскольку самозащита в названных нормативных актах допустима против любых общественно опасных угроз и посягательств. Отсюда можно сделать вывод, что крут объектов самозащиты даже шире крута объектов уголовно-правовой охраны. Не случайно определение первых (ст. 37, 38, 39 УК РФ) и вторых (ст. 2 УК РФ) количественно и качественно различно: даже описание объектов обороны в тексте уголовного закона носит более общеправовой характер. Так, объектами уголовно-правовой охраны согласно ст. 2 УК РФ 1996 г. выступают: права и свободы человека и гражданина, собственность, общественный порядок, общественная безопасность, окружающая среда, конституционный строй РФ.

В качестве объектов самозащиты в ст. 37 и 39 УК РФ называются личность и права обороняющегося или другого лица, охраняемые законом интересы общества и государства, а в ст. 38 УК РФ говорится о пресечении возможности совершения преступником новых преступлений как цели вредопричиняющих действий при задержании.

Как отмечалось некоторыми авторами, вряд ли целесообразно, а в конечном итоге — малоэффективно закрепление в качестве объектов личной обороны того, что в приведенной статье законодатель назвал «интересами общества и государства». «Если это не политическая декларация, — пишут в своей работе И. Э. Звечаровский и С. В. Пархоменко, — то ее реализация на практике стоит под большим вопросом. К тому же в редакции ст. 37 УК РФ оборона этого объекта представлена в таком виде, что скорее напоминает не право, а обязанность его охраны. Отсутствует указание на этот объект защиты и в ч. 2 ст. 45 Конституции РФ»1.

Большая часть опрошенных ими путем анкетирования граждан (72 %) в числе возможных объектов необходимой обороны называла и интересы государства и общества, конкретные примеры такого рода обороны назвали только 17 %, при этом 9 % из них — такой способ «защиты», как обращение в органы милиции.

Для того, чтобы нормативные установления о необходимой обороне, содержащиеся в уголовном законодательстве, сделать эффективными с точки зрения реализации естественного права обороны, нужно либо описать в законе все возможные и конкретные объекты обороны, сопроводив каждый из них «своим» набором способов, средств и последствий защиты, либо первоначально дифференцировать эти объекты на общие и специальные с последующим определением общего и специального правового механизма защитных действий.

Несмотря на всю заманчивость первого варианта, он вряд ли может быть освоен современной российской правотворческой (прежде всего законодательной) техникой и осуществим на законодательном уровне хотя бы потому, что предусмотреть все варианты криминальной ситуации «посягательство — защита» или все виды опасности (ЧС) практически невозможно. Не забывая о приоритете интересов личности (человека и гражданина) и с точки зрения законодательной техники, и с точки зрения удобства применения, большинство авторов отдают предпочтение второму варианту, поскольку он позволяет регламентировать в законе более широкий круг вопросов, связанных с реализацией права самозащиты. Именно по этому пути, впервые предложенному отечественным законодателем в Законе от 1 июля 1994 г., пошла Государственная дума в принятом ею 8 февраля 2002 г. Законе, предусмотрев в ч. 1 ст. 37 УК РФ исключение из общих правил об условиях правомерности причинения вреда посягающему, когда речь идет об отражении посягательства с применением насилия, опасного для жизни обороняющегося или другого лица. Только при отражении такого посягательства либо при непосредственной угрозе применения такого насилия обороняющийся не связан в выборе средств обороны и может причинить любой вред посягающему.

Формулировки «свои права и законные интересы» и «права и законные интересы другого лица» наиболее оптимальны для обозначения в тексте закона общего объекта самозащиты. По существу, они включают в себя все права человека и гражданина, предусмотренные гл. 2 Конституции РФ. Проблема только в том, чтобы на уровне правоприменения соблюдать Основной закон государства при решении вопроса о правомерности или неправомерности самозащиты того или иного права. Что касается установления «законности интересов», то для решения и этой задачи существуют общепринятые процедуры. Например, обороняющемуся заведомо известно о том, насколько законны те интересы, которые он защищает, а посягающему — насколько противозаконны его действия.

С установлением объектов самозащиты встает вопрос об определении того, что ее вызывает и против чего она направлена, т. е. собственно об обосновании защитных действий. На наш взгляд, употребление в данном случае терминов «посягательство», «опасность», «преступление» вполне оправдано, поскольку эти термины уже используется в тексте уголовного закона при регламентации других вопросов (в частности, при определении задач УК). Применяются эти термины и при обозначении понятия преступления.

Нельзя согласиться с И. Э. Звечаровским и С. В. Пархоменко, которые полагают, что сохранение предиката «общественно опасное» в сочетании с термином «посягательство» вольно или невольно у адресатов уголовного закона об обороне по-прежнему сохраняет впечатление о допустимости обороны только против преступных деяний. По мнению ученых, такого рода ассоциации, впитанные на протяжении длительного периода времени, сохранились и по настоящее время. Они являются серьезным сдерживающим фактором в свободе выбора вариантов поведения при реализации права обороны. Около 70 % опрошенных учеными граждан полагают, что реализовать это право они могут только против преступных посягательств.

В тех же жизненных ситуациях, когда посягательство не носит ярко выраженного общественно опасного характера (как ни странно, примером такого посягательства опрошенные называли обычно хулиганство), чаще всего избирается такой способ «обороны», как оставление места происшествия, в лучшем случае сопровождаемое словесными репликами1.

Наши собственные исследования доказывают обратное: слово «посягательство» исходя из его значения более точно отражает то явление, против которого допустима защита, и оно уже правильно воспринимается в общественном сознании потенциальных адресатов уголовного закона об обороне. В связи с этим представляется нецелесообразным при описании основания обороны в тексте уголовного закона использовать слово, противоположное по значению слову «оборона», — «нападение».

Поскольку соответствие позитивных законов тому, что рассматривается как суть права, реализуется не иначе как в рамках действующего законодательства, постольку уголовное законодательство о гражданской самозащите, отвечающее нормам естественного права, создает надежный режим правопорядка и стимулирования индивидов, их сообщностей и прочно обеспечивает существование прав человека на жизнь и безопасное существование, их охрану и защиту.

  • [1] См.: Разгилъдиев Б. Т. Общественно полезные деяния, предусмотренные УК //Законность. 1993. № 12. С. 19.
  • [2] См.: Келина С. Г. Обстоятельства, исключающие преступность деяния: понятиеи виды // Уголовное право. 1999. № 3. С. 6.
  • [3] См.: Михайлов В. И. О социально-юридическом аспекте содержания обстоятельств,исключающих преступность деяния // Государство и право. 1995. № 12. С. 63.
  • [4] См.: Лакеев А. А. Виды субъектов уголовного права: Моногр. Рязань, 2003. С. 113.
  • [5] См.: Меркурьев В. В. О праве на необходимую оборону: Исторические и социальноправовые аспекты: Учеб, пособие. Владимир, 1999. С. 36—40.
  • [6] См.: Лакеев А. А. Указ. соч. С. 114—115.
  • [7] Показательно в этом смысле уголовное дело по обвинению москвички АлександрыИванниковой в совершении убийства гражданина Багдасаряна в состоянии аффекта,которое приняло большой общественный резонанс. Люблинский суд г. Москвы, признав, что насилие со стороны потерпевшего имело место, решил, что состояние самообороны не доказано, зато счел доказанным умысел Александры на убийство. Суд приговорил Иванникову к 2 годам лишения свободы условно (см.: http: //www.forum.wec.ru/index.php?showtopic=45094&st=40).
  • [8] Ожегов С. И. Указ. соч. С. 210.
  • [9] Там же. С. 395.
  • [10] Ожегов С. И. Указ. соч. С. 371.
  • [11] См.: Звечаровский И. Э., Пархоменко С. В. Указ. соч. С. 96.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >