Розеттский камень. Франсуа Шамполльон. Иероглифы, иератический и демотический шрифты, коптское письмо. Попытки ученых прочесть иероглифы; работы Кирхера, Юнга и других. Шамполльон находит разгадку чтения иероглифов

Один древний памятник, не попавший однако во Францию, должен был сыграть впоследствии самую важную роль: неподалеку от города Розетты, в устье Нила, при рытье окопов был добыт из земли большой, черный камень. Вся его лицевая сторона была покрыта надписями, ясными, четкими, прекрасно сохранившимися. Камень был несколько обломан по краям, но греческая надпись читалась легко. Она содержала постановление жрецов в честь Птолемея Епифана, египетского царя, по происхождению грека, который правил в Египте в 196 году до нашей эры. Птолемей оказал жрецам ряд «милостей». И они в благодарность за это постановили поставить его статую рядом со статуей верховного божества и объявить день его рождения и восшествия на престол днями храмовых праздников.

Кроме греческой надписи, на этом камне были еще две другие, которых никто прочесть не мог, хотя верхняя была написана красивыми знаками, изображавшими разные предметы или части их.

Что это — «иероглифы», знали все со слов греческих писателей; да и в греческой части розеттского камня говорилось ясно, что то же содержание повторено еще дважды по-египетски, демотическим (народным) и иероглифическим (священным) шрифтами.

Большую ценность этого камня поняли сразу, но заняться им не было еще времени. Его только выставили в Каире, в помещении Египетского института. Этот институт был основан Наполеоном для руководства исследованием страны: надо же было знать ее естественные богатства, ее историю и т. д., если она должна была стать снова узлом торговых дорог между Западом и Востоком. Но вскоре английский флот нанес поражение французскому и грозил отрезать французские войска от Франции. Армия Наполеона вернулась обратно, англичане захватили влияние в Египте, а по договору 1801 года они заставили Францию отдать и розеттский камень. Его увезли в Англию, и кто хочет его теперь видеть в подлиннике, найдет его в Британском музее.

Розеттский камень. Хранится в Британском музее. Фотография

А как складывалась за это время жизнь маленького Франсуа Шамполльона?

Ему было девять лет, когда родители разрешили ему начать учиться латинскому и греческому языкам. В это время его старший брат получил место в городе Гренобле и, с разрешения родителей, взял Франсуа к себе. В Гренобле в это время существовала прекрасная школа, одна из тех, которые были созданы во Франции революцией. В школе разрешали по собственному выбору заниматься больше любимыми предметами, и Франсуа, который не любил математики, получил разрешение заниматься древнееврейским языком — не в школе, конечно, а у частного учителя.

Зачем 11-летнему мальчику древнееврейский язык? Да ведь любимым предметом его в школе была древняя история, а древнееврейский язык, думал он, старше и греческого и латинского. Целым событием в его жизни было, когда брат взял его однажды с собой посмотреть коллекции египетских вещей, которые вывез с собою знаменитый ученый, физик и математик Жозеф Фурье, стоявший во главе научной экспедиции Наполеона. Снова зазвучало для маленького Франсуа заветное слово «Египет», но теперь Египет становится чем-то осязаемым. Вот перед ним вещи, вывезенные оттуда, а вот и надписи, «иероглифы», которых никто не читает.

  • — Отчего не читают?
  • — Забыли, как это надо делать.
  • — А я прочитаю — смело решает про себя мальчуган.

Но когда знаменитый математик предлагает ему посмотреть вещи поближе, взять их в руки, маленький смельчак застенчиво прячется за спину старшего брата.

Тяжелые годы пришлось вскоре пережить мальчику. Брат отдал его во вновь открывшийся лицей, школу военного образца. Пришлось бросить любимое занятие, пришлось жить в обстановке суровой военной муштры, заниматься главным образом физикой и математикой, а не древними языками.

В 1807 году он кончил лицей. Что делать дальше? Ехать в Париж, учиться дальше! План занятий ясен: во-первых, надо основательно изучить арабский язык, на котором говорят в современном Египте, потом надо научиться коптскому языку, то есть языку египтян христианского Египта. На нем никто больше не говорит, — это «мертвый» язык. Но ведь греческий и латинский языки мертвые тоже; а коптский ему важен, так как он все-таки — египетский, и с его помощью можно проникнуть в понимание более древнего языка. Надо овладеть еще языками персидским, санскритским, научиться читать китайские письмена...

Занятия молодого ученого идут блестяще, но вот в остальных отношениях ему живется плохо. Нет средств даже на сапоги; по грязи и сырости ходит он в дырявой обуви, живет впроголодь.

«У меня нет ни единого су, пишет он брату. Я едва могу позволить себе роскошь вычистить сапоги, уплатить за письма, которые я получаю. Хозяйка ежедневно требует уплаты за квартиру. Я беден, как поэт, я, пожалуй, немножко беднее еще, чем очень беден. Умоляю тебя, вышли мне немножко денег».

Всего 19 лет минуло Франсуа, когда его огромные знания восточных языков обратили на себя внимание ученых, и университет в Гренобле предложил молодому ученому кафедру профессора этих языков.

Шамполльон за новую работу берется серьезно, но и читая лекции, он продолжает учиться сам, настойчиво преследуя свою цель — найти секрет чтения иероглифов.

Чтобы понять всю трудность задачи, которую ставил перед собой Шамполльон, попробуем уяснить себе, что же такое представляет собой египетское письмо, как оно возникло, и что о нем было известно до Шамполльона.

Возьмем для примера изображения на страницах 76 и 77, на так называемой «палетке Нармера». Кто такой был Нармер, и каково было значение этой палетки в древности, об этом речь будет дальше. Нам пока важно обратить внимание только на ту группу, которая изображена на одной стороне этой палетки. Человек в высокой шапке странной формы повалил на колени другого и, держа его за волосы, собирается ударить его по голове дубинкой с круглым набалдашником. Изображение вполне понятно и без всякого знания египетского языка: какой-то вождь или царь убивает своего врага. Ио над этой группой, несколько выше, мы видим другое изображение, смысл которого понять уже труднее, хотя каждая часть его в отдельности и понятна и ясна. Из овала, изображающего болото, бассейн воды, вырастают шесть листьев водяной кувшинки — лотоса. С одной стороны из бассейна торчит голова бородатого человека с веревкой, продернутой через верхнюю губу. Веревку тянет сокол, сидящий на листьях лотоса.

Чтобы понять правильно смысл этого изображения, уже недостаточно просто посмотреть на него, как мы это сделали в первом случае.

Там мы имели художественное изображение, рисунок ясный и понятный всякому без объяснения, а чтобы понять это изображение, надо уже кое-что знать предварительно: сокол в Египте означал царя, фараона, голова с веревкой в губе изображает здесь уже не одного человека, а, вероятно, шесть тысяч поверженных врагов, так как в более позднее время лист кувшинки означал цифру 1000. Да кроме того, мы знаем, что кувшинки особенно пышно цвели в болотах северного Египта. Следовательно, можно догадаться, что в данном случае мы имеем более подробный рассказ о том же событии, о котором говорит наш рисунок ниже: вождь (сокол) убил (или взял в плен) шесть тысяч жителей северного Египта.

Если в первом случае мы имели просто художественное изображение, рисунок, то во втором случае перед нами — рисунок, означающий мысль и, в данном случае, довольно сложную, рисунок символический.

Неудобство таких символических рисунков заключается во-первых в том, что они могут быть понятны только при некотором предварительном знании об изображенных предметах, а во-вторых мы все-таки не всегда можем твердо поручиться, что правильно поняли весь их смысл. И, кроме того, они мало удобны там, где надо передать более сложное содержание, где надо записать, например, длинное повествование.

Рисунок был не только художественным изображением, он стал родоначальником письма, потому что человек научился в нем не только видеть изображенный предмет, но и слышать, так сказать, внутренним ухом звук того слова, которое

означает этот предмет. Мы знаем, например, что рисунок ^

Ъ

означает «дерево», что означает «сидящего человека», — эти рисунки звучат для нас по-русски, для египтянина — по-египетски. Вот этот-то способ передавать свою мысль не просто уже образными изображениями, понятными всякому, и не символическими рисунками, допускающими разное

толкование (иероглиф -N, то есть две ноги, мог ведь означать «ходить», «бегать», «шагать» и т. д.), а знаками, передающими звуки слов, был в IV тысячелетии до н. э. изобретен и в Египте. Подметили, что каждое слово может быть в свою очередь разложено на звуки, что писать значками, означающими звуки, а не целые слова, гораздо удобнее. Наше современное письмо основано, как мы выражаемся, на звуковой системе. Звуковой была система древних финикийцев, евреев, греков; все эти народы имели свой алфавит, свою азбуку, т. е. ряд знаков, означающих звуки, но египтянин, поняв звуковой характер слова, не порвал однако, со старым способом писать и, создав знаки для слогов (силлабические) и знаки для отдельных звуков (буквы, фонетические знаки), он сохранил начертания, изображающие целые слова, означающие целые понятия.

В египетском языке во все времена продолжали существовать одновременно знаки «фонетические», звуковые, и знаки для целых слов, для целых понятий, так называемые идеограммы. Наряду с ними мы знаем еще ряд знаков, которые, собственно, не читались, но которые ближе, точнее, определяли смысл написанного слова, и которые современные ученые так и называют знаками-определителями, детерминативами. Объяснить их значение проще всего на близком нам примере. Возьмем, например, слово «лук». Оно может означать и лук — оружие, из которого стреляют, и лук — растение. Чтобы «определить» его смысл, мы можем рядом с ним нарисовать предмет, который это слово означает, — этот рисунок и будет знаком- определителем.

И одновременно для египтянина его письмо сохранило еще старинное значение способа не только выразить мысль, но и украсить собою предмет, на котором оно начертано. Египтянин обычно пишет справа налево, но, если ему надо строками надписи украсить какой-нибудь предмет, он, не задумываясь, пишет слева направо, в вертикальном или горизонтальном направлении, как это ему кажется удобнее в целях художественности.

Геродот, греческий историк V века до нашей эры, побывавший в Египте, сравнивая обычаи Греции с обычаями Египта, удивлялся тому, что в Египте все делается наоборот, что например, «у них женщины посещают площадь и торгуют, а мужчины сидят дома и ткут», что «тесто они месят ногами, глину — руками». Сильнее всего его поразил египетский способ письма: «Эллины пишут и считают, говорит он, от левой руки к правой, а египтяне от правой к левой, хотя и утверждают, что они пишут к правой руке, а эллины к левой. Египтяне употребляют двоякое письмо: одно называется священным, другое — народным, простым».

Другой ученый грек, Диодор, подтверждает слова Геродота, говоря, что «жрецы обучают детей двоякого рода буквам — священным, известным одним жрецам, и тем, которые служат для выражения обыденных вещей».

Во втором тысячелетии в Египте для переписки с другими странами стали употреблять вместо иероглифов вавилонскую клинопись, но в обиход эта система письма не проникла — она была мало чем проще египетской.

Зато с момента появления греков в Египте, особенно после того, как он был завоеван Александром Македонским, система письма греков-завоевателей вытесняет постепенно иероглифическую, настолько их чисто-звуковое письмо было легче и проще сложной иероглифической грамоты.

Для повседневного употребления, для того чтобы писать на папирусе, египтяне, правда, изобрели еще в отдаленные времена упрощенный, сокращенный способ писать иероглифы, так называемое «иератическое» письмо, как его называли греки. А в позднее время они, как об этом говорит и Геродот, пользовались и еще более упрощенным шрифтом, «народным», «демотическим», как он назывался по-гречески. Но и тот и другой шрифт были только некоторым упрощением иероглифов, а система знаков оставалась та же, и грамотному египтянину надо было знать не менее 700 знаков, да еще уметь их красиво вырисовывать иероглифами, выписывать четко иератикой, или писать беглой, курсивной демотикой. Поэтому в последние века до нашей эры египтяне, продолжая писать на родном языке, стали употреблять уже греческий шрифт, греческий алфавит. Для некоторых звуков египетского языка в греческом не хватало, однако, букв; поэтому пришлось воспользоваться демотическими знаками для них.

Этот позднеегипетский язык мы называем коптским, а надписи греческим шрифтом на египетском языке называем тоже коптскими.

Древними египетскими иероглифами некоторое время продолжали еще пользоваться в храмах, но и там они удержались недолго: государственной религией Египта стало христианство. Новая религия начала страшное гонение против старой: разрушали древние египетские храмы, замазывали на их стенах изображения и надписи, христианское духовенство преследовало последних египетских жрецов. Иероглифы как «священное письмо» потеряли всякое значение, — некому и не для чего было учиться им. Последняя надпись иероглифическим шрифтом была сделана при византийском императоре Феодосии I, в конце IV века нашей эры. Ученый египтянин Гораполлон, написавший в это же время большой труд об иероглифах, очевидно, знал хорошо только очень поздние надписи. Он не был уже знаком с письменами тех времен, когда они были в общем употреблении, когда иероглифами (или иератическими письменами) записывались повествования об исторических событиях, деловые документы, повести, сказки и путешествия, словом, когда египетская письменность и литература была еще в полном расцвете. Поэтому, хотя книга Гораполлона и дошла до наших времен, но она не внесла никакой ясности в дело и только запутала понимание древних надписей.

Немногим дольше просуществовало и «народное», демотическое письмо: оно было совершенно вытеснено коптским шрифтом. В VII веке нашей эры арабы завоевали Египет, арабский язык стал господствующим в стране. Позднеегипетский — коптский язык продолжал еще держаться некоторое время в качестве разговорного. Еще в 1673 г. один путешественник видел в городе Сиуте 80-летнего старика, последнего, как он уверяет, который говорил еще по-коптски. Египет постепенно забыл свой язык, стал говорить по-арабски. Коптский язык удержался только еще в церковном обиходе, он стал таким же «мертвым» языком, как древнегреческий, как латинский, как церковнославянский, т. е. древнерусский язык.

Казалось, язык древнего Египта не только «умер», как латинский, древнееврейский, греческий, знание которых не было забыто, хотя на них больше не говорили, казалось, что самый ключ к пониманию египетского языка навеки утерян. И странно, — как раз теперь все связанное с древней письменностью вдруг приобрело особенный интерес. Арабское завоевание надолго сделало Египет недоступным для западно-европейских путешественников. Память о его тысячелетней культуре сохранилась, но по существу о нем знали мало, а то, что рассказывалось, носило характер сказки, баснословия. Привозились иногда в Европу тысячелетние мумии; в настоящее время нет ни одного сколько-нибудь крупного музея, где бы не хранились одна-две мумии; в средние века музеев не было, и не для научных целей покупали их аптеки на вес золота; мумии толкли в порошок, считавшийся особенно целебным.

Не было в распоряжении европейских ученых и достаточного количества надписей, которые могли бы им помочь правильно разобраться в иероглифах. Все, что было в Европе, восходило к тем поздним временам, когда Египтом владела Римская империя; это были короткие надписи на обелисках3 времен римских императоров, с упоминанием имен и титулов их. Европейские ученые исходили из ложного толкования, будто каждый иероглиф означает целое слово. Мало того, не простое слово, — тайное слово, в глубокую премудрость которого надо глубоко вдуматься, чтобы понять его. За те полторы тысячи лет, которые прошли с момента окончательной утери знания иероглифов, делалось много попыток чтения их. Самой любопытной была попытка Афанасия Кирхера, молодого немецкого ученого, иезуита, хорошего знатока восточных языков.

В руки Кирхера попал арабско-коптский словарь. Его поразило в нем название города Коптоса, совпадавшего с названием коптов, поздних египтян. Разбираясь дальше в своем словаре, он установил, что вообще большинство египетских имен, упомянутых у греческих и римских писателей, может быть объяснено из коптского языка. А раз это так, значит коптский и египетский язык одно и то же. Так оно и есть на самом деле, и до сих пор работа Кирхера шла совершенно правильным путем. Но тут он допустил небольшую, казалось бы, ошибку, последствием которой была полная путаница в его дальнейших построениях: Кирхер решил, что коптский шрифт и есть то, что Геродот называл «народным», «демотическим» шрифтом и с его помощью решил приступить к расшифровке иероглифов, все время продолжая упорно думать, что каждый иероглиф означает целое слово, целое понятие. Мало того — ведь мы в самом начале говорили о том, что на первых порах многие египетские изображения были символическими — означали не только то, что было изображено, но имели еще какой-то иной смысл: сокол и голова, вырастающая из болота с шестью листами кувшинки, означали, например фараона, победившего шесть тысяч северян. В самое позднее время существования Египта там снова вернулись к таким символическим написаниям; они были уже мало кому понятны, пользовались ими лишь немногие любители старины, а все остальные писали или демотическим, скорописным шрифтом или греческим алфавитом. Говорили мы также о том, какую близость красивые египетские письмена сохранили с рисунками. А смысл рисунков, особенно очень древних, часто бывал забыт, и толковали их тоже по-разному. И вот Афанасий Кирхер, один из ученейших людей XVII века, пробует с помощью неправильных толкований своих предшественников и своих собственных ошибочных домыслов читать иероглифы. На одном обелиске он списывает надписи, заключенные в овальные обрамления. Об этих «картушах» нам придется еще говорить дальше. Он считает их «священными скрижалями», надписи которых хранят глубочайшие тайны. В наше время выучиться древнеегипетскому языку не труднее, чем французскому или китайскому, и потому мы можем проверить чтение Кирхера. Посмотрим же хотя бы на одном примере, как он читал иероглифы, и как ту же надпись читаем мы...

расшифровал он отдельные знаки, придавая им символическое значение, и читал: «Благодеяния божественного Осириса должны быть добыты с помощью священных церемоний и цепи гениев, чтобы благодеяния Нила (т. е. разлив его) были достигнуты». А мы в настоящее время знаем, что вся эта группа знаков должна читаться фонетически, и что она означает просто имя одного из фараонов 26 династии, которого по-египетски звали «Уах-йеб-ра», а по-гречески «Априес».

После Кирхера делались еще неоднократные попытки читать египетские надписи. Ученый арабист4 Сильвестр де-Саси в 1802 году обратил внимание на демотическую часть розеттского камня, которая напоминала ему несколько арабские письмена. Он высказал предположение, что она написана звуковыми знаками и указал примерно те группы знаков, которые, по его мнению, должны были означать те же царские имена, которые встречались в греческой части розеттской надписи. В том же 1802 году догадка Сильвестра де-Саси была высказана и шведом Акербладом, который считал повторяющуюся

в демотической надписи группу знаков 2U» именем Птолемея, что впоследствии вполне оправдалось.

В 1814 году за расшифровку иероглифической части розеттского камня взялся английский врач и физик, прославившийся своими открытиями в области оптики, Томас Юнг. Он не сомневался в том, что иероглифическое письмо вообще является, собственно, символическим, но он думал, что царские имена в розеттской надписи должны были быть написаны звуковыми фонетическими знаками, так как ведь они — греческие. Верхняя часть розеттского камня обломана, но он обратил внимание на то, что в нижней части несколько раз повторяется одна и та же группа знаков, заключенная в овальную рамку — «картуш», которую Кирхер считал когда-то «священной скрижалью». Эта группа встречалась в египетской надписи примерно столько же раз, сколько раз в греческой повторяется имя Птолемея.

Основываясь на этом, он прочел группу знаков таким образом:

(Птолемей), причем отдельные знаки им были разобраны следующим образом: ? = Р = (Т; знак ^ он считал излишним, не читающимся;

Догадка Юнга была вполне правильная, хотя он далеко не все звуки определил одинаково верно. Дальше догадки Юнг, однако, не пошел и, если бы не упорная, настойчивая работа Франсуа Шамполльона, то, может быть, прошло бы еще много времени, пока была бы расшифрована первая египетская надпись.

Каким же путем шла работа молодого француза? Как он пришел к своему открытию? Так же как и Томас Юнг, он был убежден, что имена чужестранных для Египта царей должны писаться фонетически, что каждому знаку здесь должен соответствовать звук. Шамполльон, однако, не остановился на разборе одних картушей, — его привлекала задача прочесть всю надпись. Без конца прорисовывает он ее, без устали старается разобраться в сложных знаках. Он сперва склонен был считать иероглифы силлабическими, слоговыми знаками. Но не надо забывать, что Шамполльон отлично знал коптский язык, позднеегипетский, а там встречаются такие частицы (префиксы и суффиксы), которые состоят из одного только звука, а следовательно и из одной буквы. Значит, в египетских надписях наряду со знаками для целых слов и для отдельных слогов были также знаки для отдельных звуков. Не умея еще прочесть ни одного слова, он по догадке правильно определяет такие иероглифы, как звук «ф», служивший суффиксом третьего лица единственного числа мужского рода. Он одновременно указывает, какие формы этот иероглиф принимал в иератическом и демотическом письме и, наконец, в коптском.

Франсуа Шамполльон. По портрету 1822 года

Шамполльон подсчитывает все количество знаков в египетской части надписи, — их оказывается 1419 на 486 букв греческой надписи. Значит, и думать нельзя, чтобы иероглифы были зо знаками, передающими целое понятие, так называемыми идеограммами. Он снова считает иероглифы розеттского камня, выбирая только основные, — их оказывается 166, т. е., иными словами, приходится отказаться и от другой мысли, что это чисто звуковые знаки, что это азбука, алфавит.

Шамполльон собирает все известные ему греко-египетские имена, пробует писать иероглифическим, иератическим, демотическим и коптским шрифтами. В 1822 году он получил копию надписи на одном памятнике в Египте. С радостью прочел он в картуше имя царицы Клеопатры. Ведь если он так сразу смог его разобрать, значит подтвердилась правильность прочтения имени «Птолемея»), а во-вторых, он в этом имени

нашел еще несколько новых знаков: ч-^^3 ~ (d)

<~^> = Г*. И тут же он понял и еще новую для него вещь: египтяне не выписывали гласных звуков, как не выписывают их арабы и евреи, — вспомним, что молодой ученый был одновременно отличным знатоком и арабского и древнееврейского языка. Семьдесят девять картушей с именами царей-Птолемеев, с титулами и именами римских императоров успел он разобрать. Но это все поздние имена. Приложима ли его система чтения к более древним надписям? Много раз он, верно, задавал себе такой вопрос, ответ пришел внезапно.

14 сентября 1822 года, рано утром, Шамполльон, приводя в порядок свои бумаги, грудами покрывавшие его письменный стол, заглянул в недавно присланную ему копию с нескольких очень древних, как он думал, надписей. В одной из них он увидел знакомый картуш и машинально, не отдавая еще себе отчета в том, что случилось, он вдруг совершенно свободно прочел имя фараона Рамзеса (II) и его титул. Точно пелена спала у него с глаз. Да ведь он прочел свободно имя фараона, правившего в Египте больше трех тысяч лет тому назад! Вот

знак Р, повторяемый дважды; в имени P^ofmaios ОН стоял в конце царского имени и означал звук «с»; вот кружочек с точкой, знак солнца, который греки читали как «Ра»; а вот этот

значок ill в середине картуша Шамполльон уже видел в розеттской надписи, и он там соответствовал греческому слову «рождаться», а по-коптски оно звучит как «МЕС» и означает тоже «рождаться». Мало того, что он прочел имя Рамзеса, он понял его, он знает его значение — «рожденный Ра»!

Шамполльон сам себе не поверил. Судорожно роясь в бумагах, он хватал один список за другим. Да, сомнений нет! Вот еще то же имя, написанное только несколько иначе, и он его свободно читает, вот оно же опять и еще раз. А вот что-то другое: «Тутмос» — читает он. Тутмос — фараон, который жил на триста лет раньше Рамзеса. Что случилось? Ведь он, Франсуа Шамполльон, читает, свободно читает надписи древнего Египта! Верна его система чтения! И при древних египетских фараонах писали так же и теми же тремя шрифтами, что и при Птолемеях. Открыт секрет чтения иероглифов, иератических и демотических надписей!

До полудня сидел Шамполльон за письменным столом, лихорадочно перебирая свои копии, читая надписи, приходя в восторг и снова пугаясь того, что вдруг он ошибся. Нет, все верно, и каждый шаг он может подтвердить вескими доказательствами. Это — не случайный фокус, годный, чтобы понять пару легких надписей, это — ключ к прочтению всех, — система, новая наука, это — египтология.

Похватав свои бумаги со стола, он бежит через улицу к брату. Первым должен знать об его открытии Жак-Жозеф. Франсуа бурей влетает к нему: «Понял! Дело сделано!» — кричит он, размахивая своей связкой бумаг. И вслед затем, он, к ужасу брата, падает во весь рост тут же у стола, в глубоком обмороке.

Брат понял сразу, в чем дело, — недаром он с ранних лет был другом, товарищем и поверенным Франсуа.

Прошло несколько дней, пока молодой ученый смог оправиться от своего радостного потрясения.

27 сентября он уже выступил с докладом о своем открытии в заседании парижской Академии наук.

Случилось так, что в этот темный и дождливый день в заседании Академии присутствовали в качестве гостей знаменитый немецкий ученый и путешественник Александр Гумбольдт и английский физик Томас Юнг, занимавшийся, как мы это уже видели, также египетскими иероглифами. «Говорят, будто он (Шамполльон) воспользовался английским ключом, сказал Юнг, отвечая тем, кто указывал, будто картуши начал читать первый он, Юнг, англичанин, но ведь замок так заржавел, что нужна была необычной силы рука, чтобы этот ключ повернуть».

Правильность своей системы чтения Шамполльону пришлось энергично отстаивать, потому что его открытие казалось чересчур необычным, и многие ученые выражали сомнение в нем.

Но фундамент египтологии, новой науки, был заложен. В наше время мы не только свободно читаем древние египетские надписи, переводим их, понимаем свободно. Благодаря энергичной коллективной работе ученых-египтологов всего мира мы имеем теперь словарь древнеегипетского языка, грамматику. Мало того, мы можем иногда разобрать, что вот такая-то надпись была сделана, верно, новичком-писцом, не совсем твердым еще в сложной египетской грамоте (в египетском языке, повторим, около 700 знаков); писец наделал ошибок, на них в то время, три тысячи лет тому назад, не обратили почему-то внимания, а мы их теперь видим и можем даже исправить. Мы можем по почерку, по форме букв определить, к какому времени данная надпись относится.

«Глазами истории являются хронология и география», говорил Шамполльон. Мы в настоящее время добавляем, что для полного знания истории прошлого важна еще наука о вещах, о материальной культуре прошедших эпох. Важна археология, наука ведения раскопок.

И в этой области Франсуа Шамполльон сыграл такую же роль первого серьезного ученого. Но как при дешифровке иероглифов у него были предшественники, так и здесь были люди, про- лагавшие пути, нащупывавшие почву.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >