Первые ученые археологи в Египте: экспедиция Шамполльона, его работы и открытия. Путешествие Лепсиуса

А чем был занят Шамполльон в то время, когда по следам Бельцони и других все новые путешественники и коллекционеры проникали в Египет? И неужели не тянуло его взглянуть на ту страну, о которой он столько мечтал и языку которой он посвятил столько времени? Для такого путешествия надо было иметь средства, а молодой ученый, единственный в мире знаток древнеегипетского языка, был «беден, как поэт», по его собственному выражению. Шесть лет должны были еще пройти, пока, наконец, французское правительство совместно с тосканским не решило снарядить новую научную экспедицию в Египет.

За эти шесть лет Шамполльон успел много поработать: в Турине (в Италии) он принимает деятельное участие в устройстве музея египетских вещей, читает папирусы, описывает статуи. На одной из них, прекрасно сохранившейся, он прочел имя того же «Рамзеса, сына Ра, возлюбленного Амоном»7, картуш которого послужил для него таким ключом к чтению надписей.

В Италии у него нашлись ученики и среди них Розеллини, впоследствии сам крупный ученый, товарищ и спутник Шам- полльона в его путешествии. Шамполльона здесь буквально рвут на части: он читает лекции по истории Древнего Египта, путешествует по Италии, всюду встречая радушный привет. Ему предлагают остаться навсегда в Италии, стать профессором Туринского университета. Ему обещают дать возможность поехать в Египет. Он и от этого отказывается, так как не хочет порывать с Францией, как ни тяжело ему подчас бывает на родине, особенно теперь, когда с возвращением Бурбонов такую огромную роль стало играть опять духовенство.

По возвращении из Турина он получает в Париже место консерватора (хранителя) египетского отделения в Лувре и горячо принимается за устройство нового музея.

А чтобы устраивать выставку в музее, надо сперва хорошо изучить вещи, хранящиеся в этом музее. Надо прочесть надписи, надо точно установить, к какому именно времени они относятся, что они собою представляют. И вот Шамполльон, историк и крупнейший языковед, лингвист, уже хорошо ознакомившийся с Туринской коллекцией, работая над выставкой Лувра, становится и крупнейшим «вещеведом», археологом. Так подготовлялся он к одному из самых радостных событий своей жизни, о котором он мечтал когда-то восьмилетним мальчиком.

31 июля 1828 года из той же гавани Тулон, из которой тридцать лет тому назад отплыл флот Наполеона, вышел корвет «Эглэ». На борту его находились члены научной экспедиции в Египет, снаряженной совместно Францией и Туринским правительством (в Италии). А во главе этой экспедиции стоял Франсуа Шамполльон.

Как случилось, что, несмотря на всевозможные препятствия, экспедиция состоялась, и что Шамполльон смог принять в ней участие, это история хотя и очень интересная, но чересчур долгая, а нас ведь больше всего интересует, как он приехал в Египет, и что он там делал.

Ровно три недели был корвет в пути. По крайней мере полтора года собирались участники экспедиции пробыть в Египте, и потому хорошо было, что компания оказалась сразу дружной.

Спутники Шамполльона шутя называли себя «генеральным штабом» своего «генерала» Шамполльона. Сразу наладили дружную работу под его руководством, занимались арабским языком, на котором сам Шамполльон говорил совершенно бегло, упражнялись в писании иероглифов, читали все, что могли, о Египте.

По вечерам играли в шахматы или пели хором. Иногда бывали и шуточные ссоры: итальянцы, особенно Розеллини, говоря о чудесных старых постройках Италии, уверяли, что в Париже ничего подобного нет, а французы отстаивали родной город, приглашая «генерала» решить, кто из них более прав.

Со смехом вспоминали молодые спутники Шамполльона много раз и потом одного из своих товарищей, почтенного профессора Радди, естествоиспытателя, уроженца города Флоренции.

Есть у Жюля Верна в его романе «Дети капитана Гранта» ученый, географ Паганель, который по рассеянности путает все, кроме своей любимой науки. Так вот, когда читаешь рассказы спутников Шамполльона, так и кажется, что Жюль Верн списал своего героя Паганеля с профессора Радди.

Начать с того, что он на корвет явился нагруженный всем, что могло ему понадобиться для его научной работы. Инструменты, лупы, пинцеты, коробки, ящики, сундуки, громоздились в каюте. — А где же платье? Обувь? Снаряжение для путешествия? — спрашивал Шамполльон. Почтенный профессор растерянно осматривал свою собственную особу.

  • — Сапоги еще крепкие, костюм правда, легкий, бумажный, но ведь теперь лето, а в Египте климат теплый... вот и шляпа есть, чего же больше?
  • — А белье? А смена обуви? Ведь на 1V2 года едем!

Корвет уже готовился выйти в море, когда рассеянный ученый вдруг схватился за голову и стал требовать, чтобы его моментально спустили на берег, что он должен вернуться во Флоренцию. С трудом добились от него причины его отчаяния. А дело было в том, что профессор Радди ни жене, ни дочери не позволял входить в свой музей и в свою лабораторию. Чтобы они в его отсутствие не проникли туда, он замкнул и запечатал двери, ключ зашил в кармане своего костюма, но только сейчас вспомнил, что окна там остались открыты. И профессор хватался за голову, требовал, чтобы корвет вернулся, чтобы его высадили хоть по дороге где-нибудь, и готов был чуть не плакать, когда спутники, еле удерживаясь от смеха, утешали его, что лаборатория за Iх/2 г°Да основательно проветрится к тому времени, когда он привезет новые коллекции.

Закончился долгий переезд. 18 августа экспедиция высадилась в Александрии.

— Я поцеловал египетскую землю, к которой я так стремился, когда я, наконец, коснулся ее первый раз, — пишет Шамполльон брату.

И сразу же сказалось, какая огромная разница была между теми исследователями, которые работали в Египте до Шампол- льона, и его собственной экспедицией.

Главной и основной целью ученых, ехавших с Наполеоном, было ознакомление с естественными богатствами страны, которую Наполеон решил завоевать; попутно предполагалось ознакомиться и с ее прошлым. Бельцони, Сальт и многие другие собирали древности в расчете продать их в музеи или частным коллекционерам. Ни Бельцони, ни члены экспедиции Наполеона не были должным образом подготовлены, чтобы правильно оценить древние памятники, они даже не умели различить, какие из них более древние, которые более новые, не говоря уже о надписях, которых никто из них не умел прочесть. Они не знали языка страны, ее обычаев и нравов, они были ей чужие.

«Египтянин» называли Шамполльона его молодые спутники в шутку. А «египтянин» говорил по-арабски так, что арабы, бывавшие в Париже, принимали его за одного из своих, и их трудно бывало разубедить, что этот смуглый, черноволосый человек, умеющий соблюдать все правила восточной вежливости, — не природный араб. Он говорил свободно по-коптски, а этот язык знали плохо даже сами копты, потому что на нем никто больше не говорил в Египте, и он употреблялся только в богослужении.

Прекрасное знание местного языка оценил даже сам Мохам- мед-Али, когда Шамполльон был ему представлен. Сам паша, турок по происхождению, по-арабски не говорил, но он понял важность знакомства с арабским языком для путешественника. А узнав, что молодой ученый занимался много историей страны, он буквально закидал его вопросами о прошлом Египта; его особенно интересовало, какого размера были подати, которыми фараоны облагали население, были ли они больше или меньше тех, которые он сам требовал.

Чтобы освоиться вполне со страной, Шамполльон решил, что они все будут носить местный костюм и будут подчиняться всем местным обычаям. Один из его спутников пишет, что это очень важно; некоторые европейцы пробовали так же одеваться, как это принято в Египте, но они не сумели сделать это так, как полагалось, над ними смеялись, а на улицах они подвергались оскорблениям, «Надо», говорит он, «уметь хорошо носить костюм, мы и носим его хорошо».

Цели Шамполльона тоже были совсем иные, чем у прежних исследователей. Конечно, и он тоже очень хотел пополнить коллекции своего музея, но не проламывая стен, как это делал Бельцони, не разрушая погребений, чтобы достать из них пару амулетов или клочок папируса.

Шамполльон побывал и около пирамид и в самой пирамиде Хеопса. Его поразило, в каком ужасном виде он застал всю местность вокруг пирамид. Двадцать лет здесь рылись без всякого плана искатели древностей. Вскрывали древние гробницы, разбивали статуи, которые нельзя было увезти целиком, выбрасывали мумии. «Эта пустыня ужасна», пишет он, «она вся покрыта песчаными холмами, остатками беспорядочного разрывания, — все усеяно человеческими костями, остатками древних поколений...»

«Глазами истории являются хронология и география», говорил Шамполльон. Он хорошо знал историю Египта, поскольку она была известна в его время. Он изучил не только греческих писателей, говоривших о Египте, он знал отлично и те отрывки, которые остались от большого труда Манефона, египтянина, написавшего историю Египта на греческом языке. От труда Манефона сохранилось немного, главным образом списки династий и царей. Современники Шамполльона не очень доверяли этим спискам; ведь они говорят о такой страшной древности Египта, что если им поверить, Библия, которую считали древнейшей книгой в мире, окажется гораздо более молодой, чем первые династии фараонов. А как быть тогда с рассказами Библии о сотворении мира, о всемирном потопе? Значит, это неверно, — значит, церковь ошибается?

«Да, ошибается», думал Шамполльон и искал неопровержимых доказательств этого в самих памятниках Египта. Если удастся найти в Египте царские имена, совпадающие с теми, которые дает Манефон, значит, он дал верные списки, значит, ему надо верить, значит, египетская культура много древнее еврейской, значит, Библия — не непогрешимый источник, какой ее считают церковь и духовенство.

И вот уже с первых шагов своих в Египте, в развалинах древних пирамид на западном берегу Нила, где, кроме трех самых больших, было еще много других, построенных частью раньше, а частью позже пирамид Хуфу, Хафры и Менкера (по гречески их звали Хеопс, Хефрен и Микерин), Шамполльон нашел имена фараонов, вполне совпадавшие со списком Манефона. Такое важное открытие было возможно только для него, читавшего иероглифы. Работа молодого ученого подрывала авторитет не только «священной» книги Библии, но и самой церкви. Хорошо, что Шамполльон жил не в средние века, — не миновать бы ему костра!

Экспедиции приходилось торопиться: времени было мало, а работы предстояло много. Шамполльон осматривает памятники, описанные уже экспедицией Наполеона. С каким восторгом говорил, например, Денон о храме богини Исиды8 в городе Дендера.

Шамполльон подъезжает к нему яркой, лунной ночью. Ждать утра не хочется. И вот, не зная дороги, без проводника, все участники экспедиции, 15 человек, вооружившись до зубов, в белых арабских бурнусах, бегут искать храм.

— Египтянин принял бы нас за племя бедуинов, — смеются они. Два часа шагают они наугад, через кусты и заросли терновника. Наконец перед ними храм, залитый лунным светом. Гигантские колонны отбрасывают резкие тени, глубокая тишина царит кругом. Развели костер, набрав сухой травы, чтобы полюбоваться, как багровые отблески пламени будут играть на колоннах в голубом лунном сиянии.

  • — Храм Исиды, — вспомнил кто-то определение ученых, Наполеона.
  • — Неверно. Это храм богини Хатор, — сказал Шамполльон, указывая на имя, повторявшееся в надписях, и на изображение богини.

«Пусть не посетует на меня комиссия (Наполеона), писал он через несколько дней брату, рельефы храма в Дендера отвратительны. Это и не могло быть иначе, — ведь они сделаны во времена упадка Египта. Архитектура тогда еще не изменилась, она еще достойна восхищения, но скульптура уже не такова...» А дело в том, что в то время, как строился этот храм, в Египте правили греки-цари. Они строили храм в египетском вкусе, но украшали их изображениями не египетского, а греческого характера, и получалось полное несоответствие архитектуры и скульптуры: рельефы не подходили к стилю здания.

Шамполльон много занимался искусством и опытным глазом подметил то, что осталось непонятым его предшественниками.

Он проверяет и самого себя, свое чтение иероглифов, уточняет свою «египетскую азбуку».

«Ты пишешь, что Юнг все еще спорит об алфавите? А я, сидя уже шесть месяцев среди памятников, я просто пугаюсь того, что читаю гораздо более бегло, чем я сам этого ожидал», — пишет он брату.

А работал он напряженно, и все его молодые товарищи вместе с ним. С рассветом вставали, до захода солнца работали, отдыхали только во время обеда. Художники соперничали, кто больше, лучше и точнее зарисует древние памятники. В дни отдыха итальянцы и французы обменивались рисунками, давая друг другу скопировать то, чего не хватало у тех или у других.

Примерно на полпути от Фив решили осмотреть гробницы в скалах в местечке Бени-Хасан.

Шамполльону нездоровилось, и он попросил молодых товарищей подняться в эти пещеры.

— Ничего нет. Какие-то жалкие остатки росписей, — сообщают они по возвращении. Шамполльон, однако, решил, что посмотрит сам. Забрались всей компанией обратно. Груды песку перед входом. Стены черные, покрыты слоем копоти и пыли. А что под этой пылью? Надо ее смыть сперва.

И вот, «благодаря нашим лестницам и отличным губкам — лучшим завоеваниям человеческой изобретательности — перед нашими глазами развернулась, пожалуй, древнейшая серия рисунков, рассказывающих о быте, искусствах и производствах и, что для нас ново, о военном деле», сообщает Франсуа брату.

Гробницы князей Среднего царства в скалах в Бени-Хасане (средний Египет)

Шамполльон отнес эти гробницы, судя по надписям, к очень позднему времени — ко времени 22 династии, то есть к 950 году до нашей эры. Это была ошибка, в которой были повинны неполные списки царских имен, бывшие у него в руках. Историк-Шамполльон ошибся, но Шамполльон-архео- лог сразу же определил, что имена говорят одно, а рисунки — другое: так могли рисовать только в очень древние времена, и ученым придется еще когда-нибудь разрешить эту загадку.

В наше время она разрешена: имена царей в этих надписях относятся к 12, а не к 22 династии, не к 950 г. до нашей эры, а на добрую тысячу лет раньше.

Шамполльон доехал почти до вторых порогов на Ниле.

Побывал и в Абу-Симбельском храме, где уже работал Бель- цони до него.

«Все здесь колоссально, пишет он, не исключая работ, предпринятых нами. Кто знает, что в этот храм приходится попадать почти неодетым, ползком пробираясь через маленькое отверстие, прочищенное в песке, что работать приходится в температуре духовой печки (51° Реомюра), что тело постоянно в поту, который льет на бумагу... тот подивится мужеству наших молодых людей, которые ежедневно выдерживают по три-четыре часа в этой раскаленной печи и бросают работу тогда, когда ноги их больше не держат».

Дивясь мужеству молодых спутников Шамполльона, еще больше дивишься, однако, его собственному мужеству, его выдержке и умению наладить дружную работу своей молодой бригады, поддержать веселый и бодрый дух.

Легко ли поладить, например, с нетерпеливым Нестором Лот (Nestor L’Hote), который то весело хвастается, что «все Фивы у него в кармане, — 500 рисунков уже сделал», то вешает нос и ворчит: «До чего скучны иероглифы! Мы просто желудок себе ими испортили! Сколько мы их наглотались! Год целый работы! Ни дня отдыха, ни минуты покоя!»

Ткачихи за работой. Роспись в одной из гробниц Бени-Хасана

А старый, болезненный профессор Радди! Рулевой выкинул его камни, которыми он нагрузил лодку по пути от вторых порогов. И вот Радди опять чуть не плачет, собирается вернуться, жалуется, что этот нахал рулевой посмел сказать, что «камни в Нубии есть везде, и что нечего жалеть их». Радди все любят, все заботятся о нем: детски-беспомощный, с седой бородой, «запущенной, как сад осенью», с лицом похожим на «пергамент старого гербария», с двойной парой очков на носу, с огромной лупой в руках. Профессор готов увезти с собой все камни Египта, а однажды пытался даже водворить в лодку целую пальму в 80 футов вышиной.

Вернувшись от вторых порогов Шамполльон остановился надолго в Фивах, вернее на западном берегу против Фив, в Курне, где до него жил Бельцони.

Его очень интересовали арабы-земледельцы (феллахи) и с глубоким возмущением он говорит о той жестокой эксплуатации, которой подвергают их чиновники паши, об их ужасающей нищете.

Наряду с Курной надо было осмотреть также «Долину царей». Шамполльон предлагает товарищам «на две недели, не больше» поселиться в одной из гробниц.

Устлали пол циновками и тростником, устроились так, чтобы солнце не жгло, но чтобы было достаточно светло, вдоль по стенам коридора поставили койки, и вот 23 марта по направлению «Долины царей» выступил «караван ослов и ученых», как шутливо писал Франсуа Шамполльон брату.

Вместо двух недель участники экспедиции прожили в «Долине царей» два с половиной месяца. Надо было скопировать надписи, срисовать, обмерить, описать. Шамполльон не позволял разрушать памятники, хотя бы и ради того, чтобы вывезти их с собой во Францию. И только здесь он не смог отказать себе в удовольствии привезти в Париж один из лучших образцов египетского искусства, — он выпилил из стены гробницы Сети I рельеф9, изображающий царя, подносящего дары богине Хатор.

В часы досуга Шамполльон любил оставаться один, обдумывал свою новую хронологию Египта, приводил в порядок свои материалы, разбирал новые надписи. Насколько напряженно он работал, доказывается тем, что его молодые спутники заставали его иногда в глубоком обмороке.

И тем не менее он всегда говорил, что счастливейшее время его жизни были именно эти месяцы напряженной работы сперва в Абу-Симбеле, а потом в «Долине царей».

Гаэтано Розеллини, брат Розеллини-египтолога, так же как и Шамполльон, был страстный любитель животных. С ними вместе в гробнице фараона Рамзеса IV поселились их ручная газель «Пьер» и нубийская кошка «Кордофан», и Шамполльон, посылая брату план их размещения в гробнице, тщательно отмечает место постели кошки и газели.

Гаэтано Розеллини завел себе даже двух маленьких пантер, но зверьки в один прекрасный день вцепились хозяину в ноги.

Чтобы развлечь товарищей и повеселиться, Шамполльон 1 апреля устраивает пир, обещая угостить небывалым блюдом. К сожалению молодой крокодил, которого он собирался зажарить, за ночь протух, но это веселью не помешало. За обедом, — скудным, как и всегда, — провозгласили тост в память Бельцони, зажгли все свечи и в сопровождении своих помощников и спутников-феллахов ходили по всем коридорам и залам подземелья, громко распевая хором и прислушиваясь, как голоса глухими перекатами отдавались под сводами гробницы, замирая вдали.

Не хватит времени и места подробно рассказать о всех работах Шамполльона и его товарищей в Египте.

24 декабря 1829 года они вернулись в Европу, и Шамполльон снова принялся за свою работу в музее.

Но тяжелая работа, — а Шамполльон, как мы уже видели, не умел щадить своих сил, — подорвала окончательно его и без того слабое здоровье. Болезнь оказалась неизлечимой, и 3 марта 1832 г., через три года после возвращения из Египта, Шамполльон умер. Перед смертью он вдруг очнулся из глубокого забытья и потребовал, чтобы ему дали его египетский костюм. Его приподняли, положили его холодеющие руки на его арабское платье, которое он «умел так хорошо носить», на сандалии, на его записную книжку. На минуту глаза его снова блеснули, загорелись мыслью, он еще раз вздохнул и скончался.

«Факел упал, и некому поднять его», писал один из больших почитателей Шамполльона после его смерти.

Так оно и казалось, потому что хотя у Шамполльона и были ученики, но ни один из них не мог надеяться занять его место: ни знаниями, ни талантливостью они равняться с ним не могли.

Факелу новой науки однако не дали потухнуть. Его подняли руки тех, кто стал продолжателем дела Шамполльона. Через 20 лет после его смерти в Египет снова отправилась большая экспедиция; на этот раз ее участниками были немецкие ученые во главе с Лепсиусом.

В распоряжении новой экспедиции было больше денег, вдвое больше времени, руководитель ее, овладев всеми знаниями, которые были оставлены Шамполльоном, пошел дальше. Он посвятил много времени чтению папирусов, стал дальше разрабатывать египетскую хронологию. В Египте он провел три года, побывал в Нубии, на Синайском полуострове. Там, где Шамполльон успевал только бегло осмотреть, Лепсиус смог подробно изучать.

Рихард Лепсиус

Престарелый Мохаммед-Али позволил Лепсиусу вести раскопки всюду, где он пожелает, и увозить с собой какие угодно памятники. Лепсиус этим воспользовался. Копая около пирамид, он нашел здесь погребальные камеры вельмож времени Хеопса, Хефрена и Микерина. Он не только списал надписи, обмерил гробницы, зарисовал и скопировал все, что можно, он некоторые из этих построек снял с места и перевез в Германию, во вновь основанный Берлинский музей.

Чтобы рассказать подробно о том, как работали в Египте после Шамполльона, надо было бы иметь очень много времени и места. Мы же не собирались рассказывать историю египтологии, мы просто хотели посмотреть, как началось изучение страны, как туда путешествовали еще совсем недавно.

Мы не рассказали еще ничего о том, что поездки в Египет совершали и русские путешественники. Одним из первых был Норов. Он побывал в Египте в 1834—1835 г. и оставил очень интересное описание этой поездки. Мало того, он вывез из Египта большую статую богини Сехмет10 из черного камня, которую он передал в Эрмитаж, и которую теперь всякий может там видеть в египетской зале. Она сидит, черная, огромная, с головой львицы на женском туловище и держит в руке иероглиф странной формы f, который египтологи читают по египетски «анх» и переводят словом «жизнь».

Так путешествовали, изучали, собирали, производили раскопки и устраивали музеи сто лет тому назад. А как теперь работают в Египте ученые и что нового узнают они о Египте? Что изменилось в работе археолога?

Если бы мы поехали теперь в Египет с целью вести там раскопки, мы должны были бы получить сперва право на это и заплатить за него египетскому правительству. Каждый может купить себе это право, но каждый, ведущий раскопки, во-первых, обязан делать это не кое-как, а под надзором сведущих археологов, а во-вторых, все найденное должно сдаваться в Каирский музей. Только после разрешения музея можно вывезти найденные древности с собой, конечно, заплатив опять за это хорошую пошлину.

Каирский музей был основан в 1857 г. знаменитым французским археологом Мариэттом. Крупнейшие ученые стояли во главе его, главным образом французы.

В настоящее время Каирский музей имеет самую большую в мире коллекцию египетских древностей. Вывозить из Египта разрешается только такие вещи, которые не являются первоклассными.

Правильно ли, что раскопки не позволяют производить как попало? Конечно, правильно, и лучше всего показать на живом примере, какая разница между правильно веденными раскопками и случайными поисками.

В конце XIX в. два археолога, приехав в Египет, услышали от кого-то, что в одной местности есть как будто следы очень древних погребений. Им не было времени возиться с формальностями для получения разрешения. Поехали просто так, наугад. Указанное место находилось рядом с обработанной землей, но уже в черте пустыни. На полях феллахи взрывали землю мотыгами. Подозвали их, обещали бакшиш и велели копать песок в месте предполагаемой могилы. Копать пришлось недолго, могила оказалась неглубока. Нашли кое-какие вещи, между прочим отдельно от костяка лежал череп, тщательно уложенный в плоский глиняный сосуд и прикрытый таким же сосудом. Взяли с собой череп и оба сосуда, а все остальное, костяк и т. д. оставили на месте. Что за странное погребение? Был ли этот человек обезглавлен? А, может быть, голову от тела отделили после смерти? У некоторых народов хоронят, разрознивая кости. А в данном случае были ли другие кости разрознены? Какого времени могила?

Вот сколько вопросов возникает, когда в музее смотришь на этот странный череп между двух тарелочек. И ни на один вопрос нет ответа, так как нет ни фотографии могилы, ни зарисовки ее, ни подробного описания. А погребение, очевидно, было очень древнее, потому что лежал костяк, а не мумия, и форма погребения — очень редкая. Это все, что можно о нем сказать.

Кто-нибудь мог бы возразить, что в могиле этой не было ведь найдено надписей, так что же без них можно еще сказать о таком погребении? Но что из того, что нет надписей, что в это время их, может быть, и вовсе не было? А вещи разве не говорят? Посмотрим, что они могут рассказать о такой могиле без надписей.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >