Система жертвоприношения и судебная правовая система.

«Убивать жертву преступно, поскольку она священна... но жертва не будет священной, если ее не убить»[1], — с такого положения, которое, по мысли автора, свидетельствует об амбивалентности жертвоприношения, начинает Жирар свою книгу. В общем-то это парадоксальное обратное следование отнюдь не ново в качестве замечания о свойствах сакральной жертвы. Жертва становится священной лишь после того, как убита, и именно это наполняет ужасом тех, кто ее убил, поскольку они совершили преступление против божества.

Однако что же заставляет убивать жертву? Обычно предполагается, что жертвоприношения совершаются, чтобы защитить общину, некий человеческий коллектив от гнева потусторонней силы, которая, как они верят, способна как навредить им, так и помочь. Жертва приносится, чтобы умилостивить гнев этой силы, жаждущей крови, жаждущей принесения себе множества жертв, лучших, самых ценных жертв, жаждущей совершения насилия и обещающей тотальное насилие в случае неповиновения. И вот Жирар противополагает этому иное утверждение: «Жертвоприношение защищает... коллектив от его собственного насилия, оно обращает весь коллектив против жертв, ему самому посторонних»[2].

Никакого потустороннего гневного божества еще пока в помине нет, оно ничего не требует. Есть только собственное насилие, страшные приступы умножающей саму себя агрессии и деструктивности. Вот от них именно жертвоприношение и призвано защитить.

Откуда берется насилие? Насилие вписано в природу человека. Возможно, по той самой схеме, которую уже описал нам Шелер: деструктивность вызвана противополаганием себя миру, оторванностью от природного инстинкта сохранения вида, способностью сказать «нет». Она есть и у высших животных, но в меньшей степени, у человека она доходит до предела благодаря извращенности его природы, противопоставляющей себя миру через опредмечивание.

Но Жирар добавляет к этому предположению еще один механизм: механизм подражания. Человек — подражающее существо, существо, обучающееся на примерах. Это существо, которое, за неимением собственных отчетливых природных желаний — поскольку инстинкт сбит, поврежден работой сознания (прежде чем желать, нужно понять, чего желаешь), — склонно желать того, чего делает другой, склонно желать из подражания. В итоге люди желают одного и того же и поступают сходно в сходных ситуациях. Это миметическое желание является почвой для умножения насилия.

Некто обладает какой-то вещью. Некто другой немедленно хочет обладать этой же самой вещью. И некто другой убивает первого обладателя.

И вот здесь вновь вступает в силу свойство человека в качестве существа, обладающего духом: он сталкивается со смертью. Кровь проливается, и эта кровь свидетельствует о прекращении жизни. Смерть порождает ужас.

Жирар приводит примеры того, что смерть представляется тем, что наиболее ужасно, а кровь — тем, что наиболее отчетливо показывает смерть. Любое кровопролитие отвратительно, даже кровопролитие, связанное с естественными процессами, скажем, связанными с половой жизнью человека. Все знают, что они не связаны со смертью, однако они, как и вся половая сфера, полагаются нечистыми. Почему? — задается вопросом Жирар. С точки зрения психоанализа, именно здесь коренится проблема: даже насилие кажется ужасным лишь из-за напоминания о сходстве с сексуальными импульсами, вызывающими стеснение. Жирар полагает, что это следование в корне неверно: даже сексуальные отправления кажутся ужасными из-за того, что напоминают собою по форме и отправлениям насилие, кровопролитие, смерть. Смерть и убийство — вот самое страшное, с чем сталкивается человек. Все, что напоминает о смерти и убийстве, страшно, отвратительно, нечисто, требует очищения. Потому что оно грозит принести с собою насилие, ибо насилие рождается подражанием. Насилие и смерть подобны заразе: стоит им появиться, от них уже не избавиться.

У архаического человека нет иного способа реакции на насилие кроме подражания. Если насилие совершено, оно взывает к ответному насилию. Убийство взывает к мести. Жертва убийства должна быть отмщена ответным убийством. Жирар замечает, что архаические люди не хуже современных видели в насилии зло, однако единственным способом ответа на это зло оставался способ миметический: зло может быть преодолено другим злом. И это, соответственно, ведет к эскалации насилия.

Таким образом, люди вступают в фазу взаимного насилия, когда убийство вызывает убийство, кровопролитие — другое кровопролитие, когда беды множатся, когда раздоры усугубляются, когда мир совершенно оставляет общину и всем грозит смерть. Так смерть заражает собою все, словно некий гнев свыше низвергается на людей за их злодеяния.

Жирар упоминает любопытный обычай, который наблюдается у некоторых народов, продолжающих следовать первобытному стилю жизни. Если между двумя племенами произошел конфликт, если некто из одного племени убил кого-то из другого племени, то, чтобы этот конфликт затушить, чтобы избежать взаимной бесконечной мести, племя, представитель которого нарушил законы добрососедства, должно совершить ответное убийство, но отнюдь не наказать того, кто совершил преступление, но убить кого-то другого, возможно, более невинного. Если будет убит убийца, будет убит нечистый, тот, кто уже запятнал себя насилием, и насилие усугубится. Нет, обмен должен быть эквивалентным: за невинную жертву должна быть отдана невинная жертва.

Однако в этом случае нужна уже достаточно высокая степень рефлексивности, чтобы осуществить такой «эквивалентный» обмен. Еще более высокая степень рефлексивности достигается тогда, когда устанавливается возможность «справедливого» наказания, то есть наказания собственно преступника, того, кто насилие совершил. Такое наказание возникает при формировании судебной системы. Судебная система — очень эффективная форма остановки насилия. Жирар утверждает: это форма остановки насилия, гораздо более эффективная, чем те, что ей предшествовали. Однако

«она может существовать только в сочетании с по-настоящему сильной политической властью. Как и всякое техническое достижение, она является обоюдоострым оружием — как освобождения, так и подавления, и именно так расценивают ее в первобытных обществах, чей взгляд в данном случае, несомненно, объективнее нашего»[3].

По сути дела, судебная система, возникающая для того, чтобы преодолеть взаимное насилие среди людей, охваченных страхом, зависит от установления государственного порядка. Можно сказать, что здесь вступает в силу «общественный договор», как его описал Томас Гоббс. Но, безусловно, государство, пресекая взаимное насилие, оказывается и само по себе системой насилия. Только, пользуясь определениями Славоя Жижека, насилие здесь переходит из «субъективного» состояния в «объективное», системное: насилие политической системы над индивидами, свобода которых отныне оказывается ограниченной и отчужденной от них самих[4]. Свобода же оказывается отчуждена вместе с тем ужасом, который они испытывают, непрерывно оказываясь перед лицом смерти. Возможно, это является основанием того, что изнутри системы объективного насилия иногда возникает тоска по этой первобытной свободе, подозрение, что первобытная жизнь с ее далеко не столь эффективным механизмом преодоления насилия была более подлинной. И эта тоска по подлинности развеивается лишь в тот момент, когда государственная система ослабевает и наружу вновь прорываются гораздо более устойчивые для отношений между несвязанными судебной системой индивидов первобытные импульсы.

Итак, что же за способ преодоления насилия, значительно менее эффективный для его остановки, но все же гораздо более укорененный в человеческом естестве, использовался в первобытных обществах?

Жирар утверждает, что таким способом и выступало жертвоприношение. Оно не было изначально приношением «богам», но скорее вытеснением насилия за пределы общины, преодолением кризиса нарастающего взаимного насилия. Причем возникновение этого способа могло быть, по сути дела, случайным: он появляется в тот момент, когда вся община, вместо того чтобы мстить друг другу, в едином порыве обращается против кого-то одного, изливая на него всю свою агрессию, сваливая на него все беды, списывая на него все зло и нечистоту, которая накопилась в охваченных взаимным насилием людях, и поскольку вся община выступает против одного, то оказывается, что за него уже некому мстить. Когда совершается это насилие против одного, за которого некому мстить, на общину неожиданно снисходит мир и благодать, насилие внезапно прекращается — так, словно эта жертва и была необходимой, священной, абсолютной, словно именно она в своей смерти выступает как податель блага. «Самый полный мир известный общине — мир, возникающий после убийства из единодушия вокруг жертвы отпущения»1, — говорит Жирар. Таким образом, происходит то, что он называет «учредительным насилием». Это насилие, прекратившее пагубный поток взаимного насилия, оказывает на общину невероятно благодатное воздействие и воспринимается как высшее благо. Жертва словно бы уносит все потоки насилия с собой, за пределы общины, в пространство смерти, в потустороннее. Насилие попадает туда, где оно должно пребывать, — в пространство за пределами мира. Ведь оно и выступало как уничтожение, как внесение разрывов в мир. Теперь мир оказывается восстановленным, разрывы — преодоленными. И главное теперь, чтобы гневное ужасное насилие не вернулось из своей потусторонней сферы. Теперь можно замаливать его, задабривать, чествовать, поклоняться, чтобы только удержать его в пределах потустороннего. И при малейшем проникновении его обратно в мир, при новом росте агрессивности и взаимной вражды нужно действовать. Как же? Вновь миметически: повторить тот прием, который подействовал однажды: принести жертву, разрешить жертвенный кризис, вновь всей общиной совершить ритуальное насилие — принесение в жертву того, за кого уже не нужно мстить, кто возьмет на себя все беды общины и унесет с собой как некий «козел отпущения» в потусторонний мир.

  • [1] Жирар Р. Насилие и священное. С. 7.
  • [2] Там же. С. 15.
  • [3] Жирар Р. Насилие и священное. С. 32.
  • [4] См.: Жижек С. О насилии : пер. с англ. А. Смирнова, Е. Ляминой. М.: Европа, 2010.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >