Сакральные характеристики жертвы.

Так формируется ритуал жертвоприношения, для которого жертва выбирается специальным образом. Эта жертва может быть избрана из тех, кто чужд племени, находится в стороне от него, либо быть замещающей жертвой. В жертву может быть принесено животное, которое замещает «виновника», на которого община перекладывает все свои грехи и все беды. Однако принципиальной разницы между человеческим жертвоприношением и жертвоприношением животного Жирар не обнаруживает. Для человеческого жертвоприношения избирается человек, отдаленный от общины, или животное, которое намеренно приближают к общине, кормят человеческой пищей, украшают цветами, произносят над ним заклинания, призванные отождествить ее с людьми, «чтобы последнее могло сыграть роль изначального изгнанника, чтобы оно смогло притянуть к себе взаимные распри, чтобы все члены общины, одним словом, смогли увидеть в нем, перед финальной метаморфозой в “весьма святую вещь”, достойный объект озлобления»1. Человек же, отдаленный от общины, может быть пленным, рабом, может отличаться какими-то свойствами, уродствами, редким родом занятий, может быть чужаком, которого опять же чествуют как своего, при этом достаточно сознавая его отдаленность. Но самое любопытное, что таким «отдаленным» членом общины также может являться вождь или король. Король стоит над всеми и потому находится вне общины. Король ответственен за всех, но за самого него уже некому мстить, потому что выше него никого нет. Король ближе всего к потустороннему.

И то, что король есть достойная фигура для жертвоприношения, еще раз подчеркивает момент священности жертвы, теснейшей связи жертвы со священным — с потусторонним, с тем, что вне мира, с тем, что вызывает ужас и преклонение, и именно потому может быть также и предметом ненависти и поругания. Король есть фигура, вполне достойная звания фармака (древнегреческое обозначение для жертвы отпущения). Фармак — любопытное слово, ибо от этого слова произ- водны слова «фармакон» и «фармацевтика». Фармакон — это вещество, одновременно являющееся и ядом, и противоядием — лекарством. Именно такой, двойственной и выступает жертва отпущения. Она есть яд, причина зла, носитель всего насилия, которое сознательно перекладывается на нее вместе со всеми нечистотами, какие только есть в общине, а потому она есть объект зла и гнева. И она же есть лекарство, податель блага, священный объект поклонения и почитания. Таким же фармаком является и король — священная и одновременно ненавидимая фигура, яд и источник благодати. Ритуалы коронации, как описывает их Жирар, часто сопряжены с осквернением поруганием коронуемого или же с убийством замещающего его животного. Король вбирает в себя нечистоту и грехи общины, чтобы теперь она была очищенной и свободной от насилия, но потому король — и священная фигура (прикосновение к нему может быть целительным), и страшная одновременно (приближение к нему может быть убийственным). Этим положением короля (а вовсе не обычно приводимым в качестве причины стремлением сохранить чистоту королевской крови) Жирар объясняет и частое во многих архаических культурах поощрение королевских инцестов. Инцест — кровосмесительная связь с родственником — строжайше запрещен практически во всех культурах но, однако, очень часто позволен правителю или вождю. Запрет инцеста практически понятен: инцест есть смешение, нарушение отчетливости определений, нарушение порядка (как в случае с Эдипом, теперь нельзя сказать: кто его сыновья — сыновья ли они ему или братья? кто его дочери — дочери они его или сестры?), то есть внесение хаоса в мир, разрушение границ, по сути — насилие. Но вождь, король, он и есть носитель насилия, поэтому любая нечистота, любая скверна только подчеркивает это его положение и увеличивает его священную силу. Жирар сравнивает монархию с фабрикой по переработке производственных отходов в сельскохозяйственные удобрения. Удобрение должно быть лишь в малой пропорции добавлено к почве, чтобы улучшить ее, если же его будет много, оно выжжет почву. Так и король повышает плодородие поля, пройдя в отдалении, но погубил бы его, по нему прогулявшись[1]. Это описание более чем точно описывает отношение архаического человека к божеству: его милость, оказываемая из потустороннего, безгранична, но непосредственное явление его, прорыв его в этот мир абсолютно катастрофичен. Божество далекое есть податель жизни, но божество, вторгшееся в мир, — это хаос и смерть. Разрушение границы мира, как разрушение любой границы, есть источник абсолютного хаоса и уничтожения.

  • [1] Жирар Р. Насилие и священное. С. 134.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >