Проблема тождества насилия и священного.

Итак, священное ужасно, и нужно установить границу между ним и общиной, но священное также и благодатно. И потому нужно, чтобы отношения с ним были достаточно близкими, и оно никогда не пропадало из виду. Потому граница должна быть, но полного разделения быть не должно. Жирар пишет:

«Слишком сильное разделение опасно, потому что окончиться оно может лишь возвратным вторжением священного, его роковым приливом. Если священное удаляется слишком далеко, люди рискуют забросить или даже забыть правила, которым оно, по своей милости, научило людей, чтобы они могли от него защититься. Таким образом, человеческое существование каждую минуту остается под управлением священного — священное регулирует, надзирает, оплодотворяет»[1].

Именно таким оказывается «живое» отношение с потусторонним миром, в который вытеснен человеческий деструктивный порыв и откуда приходит благодать созидания. Мы можем сказать, что здесь человек явственно сталкивается со своей собственной способностью — с духовной способностью, о которой мы говорили все это время, но которая может оборачиваться столь принципиально разными сторонами: как разрушением, изничтожением, так и преображением, творчеством. Чтобы эта способность действовала, нужно канализировать ее хаотические потоки, держать ее в некоторых рамках, не позволять «ничто» изничтожить все вокруг. Однако полностью отказавшись от признания значимости «ничто» и разрушения, приняв сторону полного и тотального утверждения, мы рискуем утратить контроль над этой границей, забыть ее и тем самым позволить ему бесконтрольно хлынуть в мир, наполнив его разрушениям и ужасом. Именно эту опасность многие современные мыслители, такие, как Ж. Бодрийяр, Ж. Батай и другие, видят в странной, говоря словами Г. Маркузе, «одномерности» современного мира, в гуманистическом порыве вытесняющего из себя мысль о смерти, настаивающего на господстве жизни, материи, фактов, практических интересов, отказывающегося говорить о духовном, секуляризирующегося и смеющегося над «священным» как над выдумкой. Да, все, что сказано о священном как о мире богов и духов, может быть мифологией, но нельзя забывать о том начале, которое заставило скрыть этот ужас мифологическими картинками. А началом этим является внутренний разрыв, внутреннее ничто, скрытое в самом человеке и грозящее обернуться тотальной деструкцией — неконтролируемым насилием.

Как мы уже говорили, Жирар в своей книге фактически хочет определить, что же есть священное, и приходит к выводу о том, что священное тождественно насилию, то есть порыву деструктивности, сознанию ничто, ужасу смерти, порождающему новые и новые смерти и акты деструкции. Жирар говорит: «Мы сказали: насилие и священное. Мы могли бы сказать точно так же: насилие, или священное. Динамика насилия и динамика священного суть одно»[2].

Он тут же уточняет, отвечая на возможные возражения:

«Этнографическая мысль, безусловно, признает, что внутри священного имеется все, покрываемое термином насилие. Но она сразу же прибавит, что в священном есть и нечто иное и даже противоположное насилию. Есть не только беспорядок, но и порядок, не только война, но и мир, не только разрушение, но и созидание. В священном есть столько разнородных, противоположных и взаимопротиворечи- вых вещей, что специалисты отказываются разбираться в этой путанице; они отказываются дать священному сравнительно простое определение»[3].

И это соответствует истине: мы уже говорили о том, какой мощной созидательной силой обладает священное. Настолько мощной, что в конце концов его понимание начинает включать в себя только и исключительно положительные определения, как это происходит в метафизической мысли и в высоких религиях, где Бог понимается исключительно как благо и лишается первобытной амбивалентности и элементов ужаса.

Жирар утверждает, что нужно

«...понять, что священное объединяет в себе все противоположности не потому, что оно отличается от насилия, а потому, что насилие кажется отличным от себя самого: оно то воссоздает вокруг себя единодушие, чтобы спасти людей и создать культуру, то, напротив, упорно разрушает то, что создало. Люди не поклоняются насилию как таковому: они не практикуют «культ насилия» в понимании современной культуры, они поклоняются насилию, поскольку оно им дарует единственный мир, каким они когда-либо наслаждались. Сквозь устрашающее людей насилие их поклонение обращено к не-насилию»[2].

Если в архаических религиях божество описывается как требующее жертв, то это происходит потому, что открытие учредительного насилия и его благотворных эффектов заставляет людей продолжать повторять тот же самый прием ритуальным образом.

«Если божество есть не что иное, как насилие, коллективно изгнанное в самом начале, то, значит, ритуальное жертвоприношение ему постоянно преподносит дозу его собственной субстанции, его собственного насилия. Всякий раз как жертвоприношение приводит к желаемому эффекту, всякий раз как дурное насилие преобразуется в хорошую стабильность, можно сказать, что божество благосклонно принимает принесенное ему насилие и им питается. Небезосновательно все теологии ставят процедуру жертвоприношения под юрисдикцию божества. Удавшееся жертвоприношение мешает насилию вновь стать имманентным и взаимным, то есть укрепляет насилие в качестве внешнего, трансцендентного, благого»[5].

Божество, таким образом, оказывается вытесненным насилием, вытесненной негативностью, и периодически оно требует подпитать этот свой негативный потенциал за счет ритуальных актов насилия. Если ритуал не совершается, то насилие вновь становится взаимным и спонтанным, то есть наступает жертвенный кризис, который может разрешиться лишь вновь совершенным единодушным насилием. Как уже говорилось, этот принцип продолжает действовать и в рамках сбоев в работе государства и судебной системы: тут же мы скатываемся к первичному деструктивному порыву, который зиждется в человеческой природе, и к естественным способам его канализации.

Итак, «наилучшее, что люди могут сделать ради не-насилия, — это единодушие за вычетом единицы, то есть жертвы отпущения»[6]. В этом и заключается наиболее печальный, наиболее опасный и неудовлетворительный элемент всей этой системы: благодать ненасилия, благодать мира в общине достигается за счет вытесненной единицы, за счет единственного элемента, признанного чужим. Этот элемент и оказывается как бы носителем и заместителем Ничто, и потому он должен быть приобщен, возвращен к своей первоначальной стихии: вытеснен в потустороннее, чтобы стать частью мощного и ужасающего трансцендентного божества.

Приписывание божеству положительных определений не приводит к умиротворению, скорее оно приводит к настойчивому дуализму добра и зла, настойчивым попыткам каким-то образом откреститься от зла, а значит признать кого-то злым и, опять же, вытеснить его, признав поборником темной силы. Теперь, когда добро и зло разделяются, жертва уже не признается амбивалентной, она становится радикальным врагом, которому приписываются все ужасающие и негативные качества, и должна подвергнуться совершенно рациональному планомерному истреблению. Такой жертвой может стать любой противник Бога и людей — дьявол, колдун, ведьма, еретик, «враг народа», инородец (как евреи в фашистской Германии) и т. п. На этом противопоставлении держится вся мифология, весь сказочный фольклор, большая часть религий и огромная доля всего человеческого мироустройства.

Возможен ли выход из этого тупика? Возможна ли такая ситуация, при которой насилие против единицы, вытеснение единицы, достижение благодати за счет вытеснения «чуждого» элемента может быть преодолено?

В работе «Насилие и священное» Жирар занимается в основном лишь описанием самого механизма единодушного насилия, причем мы довольно явственно видим, что в обществах, где этот механизм действует более естественно, жертва не приобретает черт «врага», но сохраняет за собой свое священное право, которого лишается вследствие развития рациональности и той же самой судебной системы. Однако большая часть его творчества нацелена именно на ответ на поставленный вопрос. И единственным направлением мысли, единственной традицией, где появляется предположение о возможности преодоления этого печального положения вещей, по Жирару, представляется христианство. В христианской религии — но, как мы уже могли заметить, отнюдь не в деятельности церкви как социального института, всегда направленного на борьбу с инакомыслящими «врагами», а скорее в самой христианской идее — заложена возможность преодоления механизма единодушного насилия. И эта возможность содержится в самом акте выявления, демонстрации этого механизма. Насилие, совершаемое здесь «во имя» божества, подвергается последовательной рефлексии и обнаружению в качестве насилия в тот момент, когда божество само становится добровольной «единственной» жертвой. В этом порыве заложена возможность некоей парадоксальной метаморфозы, которая способна изменить человеческую природу, возведя ее духовное состояние на новый уровень. Эта парадоксальная возможность и станет предметом нашего дальнейшего и более целенаправленного рассмотрения.

  • [1] Там же. С. 324.
  • [2] Жирар Р. Насилие и священное. С. 313.
  • [3] Там же.
  • [4] Жирар Р. Насилие и священное. С. 313.
  • [5] Там же. С. 322.
  • [6] Там же. С. 313.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >