ОПЫТ САМОСОЗНАНИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ КАК КУЛЬТУРЫ С АКТИВНЫМ ИМПЕРСКИМ КОМПЛЕКСОМ

Учение Н. Данилевского как ответ на бессознательный выход России из картины мира, предопределенной процессами вестернизации

До сих пор, касаясь имен О. Шпенглера, Н. Данилевского и П. Сорокина, идеи которых нами привлекались для обсуждения вопросов социальной психологии искусства, мы говорили исключительно о циклической логике в истории культуры. В данной главе мы попытаемся углубиться в проблематику культуры, не ограничиваясь лишь вопросом, касающимся исторического времени. Конечно, нас в первую очередь интересует судьба русской культуры. Однако в истории рефлексии о русской культуре прослеживается такая закономерность: своеобразие этой культуры рассматривается чаще всего в ее сопоставлении с западной культурой. В данном вопросе мы не будем оригинальными. Но его мы здесь рассматриваем на примере концепции Н. Данилевского, повлиявшей на некоторые последующие идеи, связанные с культурологической проблематикой и в первую очередь на идеи О. Шпенглера. Предупредим читателя, что в этой главе мы выходим за пределы социальной психологии, оказываясь в пространстве науки о культуре.

Книга Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», печатавшаяся сначала в течение 1869 года в журнале «Заря», а затем вышедшая отдельным изданием в 1871 году и три раза переиздававшаяся (1888, 1889, 1895 годы), сегодня имеет не только исторический интерес. Ее постоянно вспоминают, вспоминают в разных ситуациях и вспоминают люди, придерживающиеся самых разных убеждений, по-разному ее оценивающие. Так, если единомышленником Н. Данилевского выступал К. Леонтьев, то его критиком — В. Соловьев. Это продолжается вплоть до сегодняшнего дня. Кажется, что сегодня она снова способна помочь оценить ситуацию, сложившуюся в середине 10-х годов XXI века, когда отношения между Россией и Западом заметно усложнились. Одни оценивают книгу положительно, другие отрицательно. Так, собственно, она воспринималась сразу же после ее публикации. Хотя, конечно, ее читателей в XIX веке было не так много. Так она продолжала восприниматься и в XX веке. Хотя, казалось бы, ее забыли, ведь ее не переиздавали.

В начале XXI века эта закономерность не была упразднена. В связи с обострившимися в самые последние годы отношениями России с Западом, что связано с ситуацией на Украине, книга Н. Данилевского снова оказывается востребованной. Более того, есть даже опасение, что она может служить оправданием для институционализации имперского комплекса и, соответственно, милитаризации, что ведет к очередному в истории обострению отношений с Западом. Это не случайно. Для этого имеются основания. Внимательное чтение книги позволит точнее и глубже уяснить то, что происходит в последнее время. Не только тем, кто разделяет идеи Н. Данилевского, является его единомышленником, но и тем, кто по-прежнему, как это имело место и в XIX веке, не разделяет высказанных этим мыслителем идей и может вслед за В. Соловьевым, отрицательно оценившим в письме к Н. Страхову книгу, сказать, что книга Н. Данилевского — «коран всех мерзавцев и глупцов, хотящих погубить Россию и уготовить путь грядущему Антихристу»1.

Уже в XIX веке отмечалось, что книга Н. Данилевского воспринимается сквозь призму существовавших в то время и волновавших людей самых разных убеждений (либеральных, консервативных, славянофильских и т. д.) идей. Она и воспринималась продолжением этих идей, например, славянофильских. Но в то же время эти знакомые идеи и убеждения она переводила в какой-то совершенно новый план, на новый, непривычный уровень осмысления уже известного. Эта мысль возникла у внимательного комментатора Н. Данилевского и защитника его идей Н. Страхова. Так, отмечая, с одной стороны, что книга Н. Данилевского будет считаться кульминационной точкой в развитии славянофильства, Н. Страхов в то же время утверждал: «В книге Данилевского все новое, от начала до конца; она не есть своя и повторение чужих мнений, она содержит только одни собственные мнения автора, мысли, никем никогда еще не сказанные, почему он и почел за нужное их высказать. “Россия и Европа” есть книга совершенно самобытная, отнюдь не порожденная славянофильством в тесном, литературноисторическом смысле этого слова, не составляющая дальнейшего развития уже высказанных начал, а, напротив, полагающая новые начала, употребляющая новые приемы и достигающая новых, более общих результатов, в которых славянофильские положения содержатся как частный случай»[1] [2].

Однако, выступая защитником Н. Данилевского и улавливая «новые начала» и «новые приемы» в его сочинении, Н. Страхов, конечно, не мог сполна оценить новаторство ученого. Это будет возможным спустя время, когда будет вызвана к жизни наука о культуре, которая позволит адекватную интерпретацию идей ученого. Однако и теперь, и в XIX веке уже было очевидно, что эта книга имеет общественное значение. То, что существовало в сознании людей XIX века, в том числе, и мыслящих, на бессознательном уровне, в виде попыток осмыслить какие-то явления внутренней для России и международной жизни, книга делала сознательным, выводила в сознание. Одних это пугало. Другие это восторженно принимали. Таким образом, можно констатировать, что как в свое время воспринималось знаменитое «Философическое письмо» П. Чаадаева, так, собственно, воспринималась и книга Н. Данилевского. Как П. Чаадаев, так и Н. Данилевский затрагивали актуальные вопросы судьбы России, ее места в мире и ее отношения с Западом.

Книга Н. Данилевского, несомненно, была следующим шагом в становлении самосознания русских людей, независимо от несходства в их отношении к миру, человечеству, истории, России, революции, войне и т. д. Конечно, каждый способен из книги Н. Данилевского взять то, что ему близко, то, что соответствует его убеждениям, и совершенно очевидно, что возможны разные трактовки, интерпретации и оценки идей этого мыслителя. Очевидно также, что в связи с последними политическими событиями, с обострением отношений России с Западом, книга Н. Данилевского оказывается вновь востребованной. Она способна оправдать тот курс, которого сегодня придерживается российская власть, пересматривающая прежние, более мягкие, доверительные и, можно сказать, даже уступчивые отношения с Западом, что было характерно для горбачевской эпохи. Сегодня она ориентирована на активную защиту своих интересов. Это объясняется отнюдь не только тем, что так хочет Россия, что русским людям пришло в голову активизироваться и продемонстрировать свою волю, а тем, что снова, как это уже не раз имело место в истории, она вынуждена это делать, испытывая усиливающееся давление со стороны Запада.

Но прежде, чем идеи Н. Данилевского пытаться соотносить с современной ситуацией, следовало бы разобраться в том, что же все-таки вместе с появлением книги Н. Данилевского входило в общественное сознание. Входило же то, что до Н. Данилевского не было не только предметом общественного, но не было предметом и научного сознания. Иначе говоря, хотелось бы вначале поставить вопрос о научной значимости книги. Поскольку творческая элита России не была готова к восприятию высказанных в этой книге идей, то стоит ли удивляться, что эти идеи были приняты в штыки даже в среде мыслящих людей. Научное сообщество России не было готово к тому, чтобы идеи Н. Данилевского понять. Между тем, социальный заказ на эти идеи уже поступил. На него нужно было отвечать и отвечать не на уровне критики и публицистики, которые в России всегда обращали на себя внимание и оказывались в центре внимания общественности, а на уровне науки. Этот социальный заказ, конечно, исходил не со стороны Запада, а со стороны России. Она нуждалась в том, чтобы поставить вопрос о своем месте в геополитической картине мира.

Что касается Запада, то для него остроты этого вопроса не существовало. Он давно уже указал на это место России в мире и ждал от нее только исполнения. Но Запад указал России это место, исходя, естественно, из своих интересов и представлений. Но такое решение не было тем, которое к этому времени готова была разделять Россия. В XIX веке ситуация быстро менялась. После петровских реформ, екатерининских и александровских войн, после Отечественной войны 1812 года и победы над Наполеоном русские люди ощущали себя совсем иначе. В этом столетии Россия переживала один из самых значимых периодов в своей истории.

Это касается, в том числе, и отечественной мысли, философии, гуманитарной науки. Ставя вопрос о том, какое столетие оказалось в истории России самым плодотворным для развития самосознания русских, Н. Бердяев решительно отвечал: XIX век. Потому что ушло в прошлое поверхностное знакомство с Западом, увлечение тем, что Н. Данилевский называл «европейничаньем» и началось трезвое осознание своей самости, ускоренное столкновением с Западом. «Особенное значение

XIX века, — пишет Н. Бердяев — определяется тем, что, после долгого безмолвия, русский народ, наконец, высказал себя в слове и мысли и сделал это в очень тяжелой атмосфере отсутствия свободы»1.

Россия давно уже заявляла о том, что является одной из стран, определяющих судьбы всего мира. С теоретического уровня проблема переходила на уровень практический. Нужно было заново уяснить, является ли Россия частью западного мира или она есть самостоятельная цивилизация, хотя и не прошедшая того длительного исторического пути, который прошел Запад, но, тем не менее, имеющая перспективы эту самостоятельность утвердить в будущем. Позднее А. Солженицын скажет: Россия — материк и имеет право на собственное развитие[3] [4]. Эта определенность, перечеркивающая смятение П. Чаадаева, впервые с такой убедительностью была сформулирована Н. Данилевским.

Но научной теории, способной аргументировать это, не было. Не было потому, что наука не была к этому готовой. Это особенно касается русской науки, но это имеет отношение и к мировой науке. Русская наука не была к этому готовой потому, что к этому времени она не была достаточно развитой, да и вообще, как доказывал В. Соловьев, оппонируя Н. Данилевскому, оказалась пока неспособной сделать вклад в мировую науку. Более того, та наука, которая могла бы дать ответ на новые запросы российского общества, вообще еще не существовала. Она не существовала не только в России, но и на Западе. Что касается западной науки и особенно западной философии, то она, конечно, ответ на этот вопрос давала. Но она давала такой ответ, который к этому времени не устраивал русских, хотя естественно, что настроения какой-то части русского общества он все же выражал.

Принимая во внимание складывающуюся ситуацию, можно было бы попытаться вывести следующую закономерность. Возникновение каждой новой науки связано не только с историей собственно науки, предстающей в виде научных открытий. Это также и социальная история науки, т. е. история возникающих в обществе проблем, требующих научного осмысления. В этом смысле каждое научное открытие представляет что-то вроде ответа на потребность общества в определенное время. Это, естественно, может стимулировать научные открытия или, наоборот, им противодействовать. Появление книги Н. Данилевского — прекрасный пример того, как социальная история превращается в социальную историю науки. Потребности общества вызывают к жизни не только открытия в существующих науках, но целые новые научные направления, которые какое-то время остаются непонятными.

На этот раз книге Н. Данилевского, предвосхитившей науку о культуре, способствовала та социальная ситуация, которая была для России специфической. Несмотря на высокий уровень в западном мире философии и науки, вопросы, актуальные именно для России, поставлены не были. Они не были поставлены потому, что они не были для западного мира актуальными. Ведь научными дискурсами западного мира место Европы в мире было давно определено. Философия и наука в западном мире объясняли то, что происходило в западном мире. Вопросов, волновавших общественность России, для Запада не существовало. То, чем мы сегодня дорожим и что пытаемся в России развивать — науку о культуре, западные страны интересует в меньшей степени все по той же причине.

Гуманитарная мысль XIX века питалась той философией, которую Ю. Хабермас называл философией модерна, представленной Гегелем и другими мыслителями эпохи Просвещения. Эта философия определяла и философию истории и вообще всю историческую науку. Философия модерна создавала и особый вариант истории. Представления философов модерна об истории носили явный западоцентристский характер. Вот с точки зрения этого европоцентризма место разных народов в истории, в том числе, и России, было вполне определенное — не то, которое хотелось бы занимать этим народам, а то, которое было им вменено в обязанность Западом. Как выразился Л. Гумилев, говоря о последствиях европоцентризма, согласно этому мировосприятию «весь мир — только варварская периферия Европы»[5].

Представления об истории, имеющие место в философии модерна, соответствовали лишь тем ценностям, что возникали исключительно в европейских странах. Делался вид, что ценности, создаваемые Западом, — это универсальные ценности, которые должны были быть усвоенными всеми другими народами. Те же ценности, что создавались другими народами и не совпадали с европейскими, рассматривались отклонением, вытеснялись на периферию и как ценности альтернативных Западу культур не рассматривались. Во внимание не принималось то обстоятельство, что западная культура — это лишь одна из культур, и те научные представления, что в этой культуре возникают, несут на себе печать именно этой культуры и, следовательно, являются односторонними.

Однако в ситуации, когда Запад демонстрировал поразительные успехи, опережая в своем развитии остальные народы, эту свою односторонность ему было трудно осознать. Наоборот, он внедрял мысль об универсализме создаваемых им ценностей. Естественно, что существующие философия и наука эту установку Запада утверждали и аргументировали. То, что не соответствовало картине мира, создаваемой Западом, не воспринималось, подтверждая мысль Э. Трельча, сказавшего, что «в сущности, мы знаем только самих себя и понимаем только наше собственное бытие, а потому только наше собственное развитие»1. Под этим «мы» философ подразумевал, конечно, не только себя как западного человека, но и Запад. Позднее этому обстоятельству уделит значительное внимание О. Шпенглер.

Но, собственно, этот вопрос ставил уже и Н. Данилевский. Так, отвечая на тезис по поводу того, что истина — одна, а, следовательно, и наука, имеющая истину своим предметом, также одна для всех народов, он пишет, что наука имеет национальные особенности, которые проявляются в приемах мышления и методах изыскания. «В последнем едва ли может быть какое-нибудь сомнение, а если это так, то и наука по необходимости должна носить на себе отпечаток национального точно так же, как носит его искусство, государственная и общественная жизнь, одним словом, все проявления человеческого духа. Из этого, конечно, не следует, чтобы тот или другой ученый не мог стоять ближе (по своему направлению, по своим воззрениям и по методам своих изъяснений и своего мышления) к чужой народности, чем к своей собственной, и это вовсе не от подражательности, а по особенностям своей психической природы»[6] [7]. Проблемы, правда, заключается в том, что даже если с этим согласиться, то все равно новые идеи, на которых можно уловить печать национальных и культурных особенностей, в момент их возникновения не воспринимаются.

  • [1] Лосев А. Владимир Соловьев и его время. М., Прогресс. 1990. С. 69.
  • [2] Страхов Н. О книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» // ИзвестияС.-Петербургского славянского благотворительного общества. 1886. № 12. С. 100.
  • [3] Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. М., 1997. С. 6.
  • [4] Солженицын А. Публицистика. В 3 т. Т. 3. Статьи. Письма. Интервью. Предисловия. Ярославль. 1997. С. 199.
  • [5] Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 383.
  • [6] Трелъч Э. Историзм и его проблемы. М., 1994. С. 158.
  • [7] Данилевский Н. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношенияСлавянского мира к Германо-Романскому. М., 1991. С. 133.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >