Почему научная мысль ни в отечественном, ни в западном варианте не могла помочь осмыслить обсуждаемую Н. Данилевским проблему?

Конечно, сформулированные в философской и научной мысли модерна установки уже в начале XIX века не могли не спровоцировать критику. Так, в среде романтиков и находящихся под их воздействием философов возникает альтернативная модерну парадигма. В эпоху романтиков представления об истории будут изменяться, и уже тогда совершается выход за пределы представлений модерна. Это происходило в философии не менее популярного в России, чем Гегель, Шеллинга, а также Гердера. Кстати, именно эти возникшие в среде романтизма идеи способствовали возникновению в России славянофилов. В какой- то степени можно утверждать, что идеи Н. Данилевского являются продолжением идей славянофилов, и, следовательно, своей исходной точкой имеют тоже мысль эпохи романтизма в ее западном варианте. Ведь, по сути дела, славянофилы развивали мысль, впервые высказанную мыслителями эпохи романтизма, в частности, Гердером. Но, тем не менее, эта мысль выражала не западоцентристскую установку, а скорее отклонение от нее. Это отклонение для последующей истории науки, для возникновения в науке новой парадигмы будет иметь колоссальные последствия. Одной из ярких страниц в истории становления этой научной парадигмы как раз и окажется концепция культурно-исторических типов, которую затем подхватят и будут в XX веке развивать О. Шпенглер, А. Тойнби, П. Сорокин и другие мыслители. В истории научной мысли это особая парадигма.

Вот эта связь со славянофильской рефлексией, а славянской рефлексии с философией романтизма, пожалуй, в появлении системы идей, изложенных в книге Н. Данилевского, является определяющей. Может быть, русская философия как самостоятельная философия началась со славянофилов. Во всяком случае Н. Бердяев, написавший глубокую книгу о А. Хомякове, доказывал, что славянофилы были первыми оригинальными русскими мыслителями1. Но, как утверждал Н. Бердяев, центральная проблема русской философии — это философия истории[1] [2]. Она имела актуальный и практический аспект — отношения России и Запада. Если с этим согласиться, то становится очевидным, на какой основе и в каком контексте идеи Н. Данилевского возникают.

Правда, влияние славянофилов на Н. Данилевского в его идеях многое объясняют, но далеко не все. Ведь подход Н. Данилевского соотносится с другим направлением в развитии науки, а именно, с тем направлением, которое связано с успехами естественнонаучных методов познания. Так что, переключая исходную точку рефлексии Н. Данилевского с мысли модерна на мысль романтизма, мы все же должны учитывать, что столь очевидная в ориентации Н. Данилевского позитивистская установка на естественные науки не удаляет его от мировосприятия модерна, а с ним сближает. Ведь в соответствии с Н Данилевским, культурно-исторический тип уподобляется любому природному или биологическому явлению, будь то растение, животное или человек. Характеризуя Н. Данилевского, его выдающийся критик В. Соловьев писал, что он естествоиспытатель по призванию и эмпирик по складу ума[3]. Это ощущается и в используемой им терминологии. Так, излагая свое понимание взаимодействия между культурно-историческими типами, он использует такие понятия, как «пересадка», «прививка» и т. д. Продвигаясь в развитии тенденции антропоморфизма, т. е. гуманитарных наук, Н. Данилевский установку своего века на усиление дезантропоморфизма разделял.

Конечно, романтический проект науки будет иметь колоссальную взрывную силу, направленную против западоцентристской ориентации науки. Однако в XIX веке, да, собственно, и в XX веке он все же не будет иметь решающего значения, поскольку представления об истории будут основываться именно на западоцентристской установке, что не удивительно, ведь наука и, прежде всего, историческая от типа культуры зависима. Что же касается западной культуры, то западным философам и историкам она представлялась общечеловеческой культурой. Все, что ей не соответствовало, что от нее отличалось и что воспринималось периферийным, не имело значения, мыслилось вне истории. Согласно проекту модерна, все общества должны быть пересозданы на основе разума. Их эволюционное развитие трансформировалось в революционное. Смена доиндустриальных обществ индустриальными, которая могла развертываться на основе эволюции, согласно идее прогресса, порожденной модерном, развертывалась в духе революции.

Следствием проекта модерна оказывалась социология, призванная помогать в новых индустриальных обществах преодолевать хаос. Концепция культурно-исторических типов в XIX веке, когда реализация проекта модерна развертывалась полным ходом, оказалась невостребованной. Идея культуры из проекта модерна устранялась. В предмет исследования культура превратится лишь по мере осознания разрушительных последствий революционных преобразований, исходящих из проекта модерна, а значит, лишь в наше время. Только тогда наступает время нового обращения к сочинению Н. Данилевского и к адекватной оценке его идеи культурно-исторических типов. Хотя она будет знакома скорее по вторичному источнику — книге О. Шпенглера, а не по первоисточнику — книге Н. Данилевского.

Давление западоцентристской установки создавало ситуацию, аналогичную той, что описана К. Ясперсом и названа ситуацией осевого времени. Осевое время — это тот отрезок времени, когда возникают религии и системы нравственности, на основе которых возникает и культура да, собственно, они и являются частью культуры. Те этнографические образования, которые к развитию и культивированию оказались неспособными, составили периферию осевого времени. Они должны были исчезнуть, даже если в них существовал потенциал, который может быть востребован в постосевую эпоху. Собственно, похожая ситуация складывалась в эпоху вестернизации мира как очередной в мировой истории волны глобализационных процессов, когда на несколько столетий лидером мировой истории оказался Запад, ревностно относящийся ко всеми другим регионам мира, сохраняющим свою самостоятельность, и прежде всего, конечно, к Востоку.

Что касается Востока, то в планы Запада входило распространить свои ценности на Восток, утвердить западные ценности на Востоке. Иначе говоря, повторить прецедент, связанный с Александром Македонским. Но чтобы это осуществить, должны быть страны-посредники, способствующие осуществлению этой миссионерской деятельности. В качестве такой страны-посредника Запад мыслил именно Россию. Но прежде, чем Россию наделять этой миссией, Запад должен был своему влиянию подчинить саму Россию. Однако этот замысел осуществлялся трудно. С осуществлением этой миссии Россия явно не справлялась, да, собственно, и не спешила это делать. Она все больше заявляла о своей самостоятельности и по отношению к Западу, и по отношению к Востоку, что на Западе как лидере мировой истории вызывало некоторое к ней недоверие. «Европа, — пишет Н. Данилевский, — видит поэтому в Руси и в славянстве не чуждое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и ни мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, все же Европа понимает, или, точнее сказать, инстинктивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое, твердое ядро, которое не растолочь, не размолотить, не растворить, — которое, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть, — которое имеет и силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью. Гордой, и справедливо гордой своими заслугами Европе трудно — чтобы не сказать невозможно перенести это»1.

Такое положение в отношениях России с Западом порождало напряженность. Претендуя на самостоятельность, Россия тем самым становилась не посредником, а соперником Запада. Запад позволял себе все, чтобы сдерживать Россию, входящую на уровень той стадии, которую А. Тойнби назовет стадией роста. Запад скорее был заинтересован в том, чтобы развитие России происходило медленно.

  • [1] Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков. Томск. 1996. С. 10.
  • [2] Бердяев Н. Смысл истории. М., 1990. С. 4.
  • [3] Соловьев В. Россия и Европа // Соловьев В. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 394.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >