ПРОБЛЕМАТИКА ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XX ВЕКА. ОБЗОР

Под знаком преемственности

В этой главе освещается развитие детской литературы XX в. с проблемно-теоретической точки зрения. Век двадцатый предъявил особые требования к искусству, как и ко всем сторонам социального бытия. Требуется особый, углубленный подход для осмысления процессов в области эстетики, творчества. Мы покажем важнейшие содержательнотематические тенденции в области литературы для детей, проанализируем взаимодействие жанрово-стилевых направлений, поразмышляем над особенностями взаимодействия автора, героя и потенциального читателя литературного произведения. Будут рассмотрены также функции и специфика юмора в книгах для детей, трансформация формы и содержания периодических изданий для детского чтения. История развития детской литературы будет прослежена на основании структурно-типологических научных подходов.

Если ретроспективно вспомнить происхождение детской литературы, то мы увидим, что возникла она на двуединой основе: фольклор, несущий народную эстетику и нравственность, с одной стороны, и педагогика, укрепляющая функциональную основу, с другой. Таким образом, нравственное, эстетическое в детской литературе — от фольклора, дидактическое, функциональное — от педагогики.

С течением времени шло сближение, слияние этих двух основ. Довольно скоро, к XIX в., многие писатели и критики стали предъявлять требования к ней как к полновесной литературе и высказывать недовольство в случае ее несовершенства (достаточно вспомнить статьи Белинского, Чернышевского, Добролюбова; высказывания Пушкина об А. Ишимовой или Б. Федорове).

И всегда был и остается мощным пласт так называемого детского чтения — того, что из литературы взрослой насовсем вошло в детскую и стало ее плотью.

Начало XX в. давало уже достаточно материала, чтобы спорить о закономерностях развития детской литературы в России, о ее генезисе и назначении, о специфике и оправданности ее существования. Споры велись по различным аспектам: от ссылки на функциональность, обвинений в качествах сублитературы — до убеждения в высокой нравственно-эстетической ценности детской литературы.

Давней и прочной традицией было общегуманистическое, общечеловеческое начало в детской литературе первых десятилетий XX в. в России (в творчестве В. Г. Короленко, Н. Тэффи, А. Н. Толстого, А. Алтаева, А. Разина, К. Лукашевич, Н. Лухмановой, Л. Чарской) при достаточной неравнозначности, художественной и эстетической, творчества детских писателей.

Начиная с 1917 г., общечеловеческие ценности стали заменяться классовыми, прервались общегуманистические традиции. От детской литературы требовалось формировать так называемого «нового человека», проникнутого не общечеловеческими, а классовыми интересами. «В период обострения классовой борьбы нужны кадры, нужна детская литература, направленная на подготовку к коллективизации и строительству»1, — утверждалось в сборнике «Детская литература» начала 1930-х гг. под редакцией А. В. Луначарского.

В статье «Детская литература в реконструктивный период»[1] [2] авторы (В. Кетлинская, Т. Трифонова и др.) отмечали, что есть научные и публицистические книги для детей, но мало художественных книг о пятилетке, социалистическом строительстве, ударничестве, коллективизации сельского хозяйства («все эти вопросы ставятся детской общественностью, ставятся школой, но еще почти не затронуты литературой»).

Детские писатели пытались противостоять, насколько могли, разрушению проверенных временем традиций. Однако давление на них все усиливалось. На Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 г. даже в докладе М. Горького было сказано: «Рост нового человека особенно заметен на детях, а они — совершенно вне круга внимания литературы; наши сочинители как будто считают ниже своего достоинства писать о детях и для детей»[3]. И все-таки дело обстояло не так: писали в то время и о детях, и для детей.

Родители, воспитатели, учителя первыми персонифицированно, если можно так выразиться, общаются с детьми, поднимают эту тягу земную, о которой рассказывают былинные предания. Но и им нужен «впередсмотрящий». Таким впередсмотрящим, одинаково близким, необходимым для детей и взрослых, хотелось бы видеть детского писателя. Труд писателей, создающих литературу для детей и юношества, — вне зависимости от государственных границ — не только глубоко педагогичен, но и всечеловечен.

История детской и юношеской мировой литературы развивается во взаимовлиянии и взаимодействии. Это естественно, так как она представляет собой своеобразный процесс художественного познания растущего человека.

Детские писатели прошлого и современности стремились сформировать связи, обеспечивающие единство духовной жизни растущей личности. В этом одна из важных сторон специфики детской литературы любого века. Детская литература призвана участвовать в создании нравственного мира юного человека.

Среди многочисленных стереотипов нашей жизни бытует и такой: дети и подростки первых послеоктябрьских десятилетий выросли на «пионерской» детской литературе, совершенно не читая дореволюционных детских писателей. А ведь это не совсем так: хотя книги многих из них (тех, кого называли реакционными, буржуазно-дворянскими, мещанскими писателями и т. д.) были изъяты из библиотек, оставались домашние библиотеки, не исчезла еще и традиция семейного чтения вслух. Да и в памяти родителей, пусть не всех, сохранились прочитанные ими в детстве книги (не одному А. Толстому хотелось пересказать детям прочитанное когда-то самим, у многих были собственные любимые, условно говоря, «Пиноккио»).

Но стереотип родился не сам — он упорно насаждался как миф «распада буржуазно-дворянской культуры» («Буржуазно-дворянская культура в своей сфере играла ту же политическую роль, что и литература для взрослых. Буржуазные педагоги всячески боролись с литературой, которая бы приоткрывала перед взором ребенка завесу классовой борьбы»[4]).

Особенно яростно подвергались остракизму журналы начала XX в., проникнутые, по мнению исследователей 1930—1950-х гг. «упаднической идеологией». Так, о журнале «Тропинка», издаваемом П. Соловьевой и Н. Манасеиной, долго бытовало мнение как об «эстетском», «отчужденном от современности», полном «обычных сентиментальных сказочек». А авторами этого журнала были в свое время А. Белый, К. Бальмонт, Ф. Сологуб, А. Ремизов, А. Блок.

В детской поэзии начала XX в. явственно сказывается мужественный и жизнеутверждающий взгляд на мир, реалистичность в соотнесенности явлений природы и явлений духовной жизни человека, точность в наблюдениях и конкретность в воспроизведении картин природы. Может быть, это и определило вхождение стихотворений А. Блока, написанных в разные периоды, в круг детского чтения и долгую их жизнь в детской поэзии. Возможно, эти качества определили также притягательность классических традиций для поэтов Серебряного века, посвятивших свои стихотворения детям. В самом деле, даже у суховатого В. Брюсова появляются теплые, ласковые, непосредственные стихи в циклах «Маленькие дети» и «Книжка для детей»:

Красная и синяя —

Девочки в траве.

Кустики полыни Им по голове.

Рвут цветочки разные.

Бабочек следят...

Как букашки — праздные,

Как цветки на взгляд.

Эта — ленокудрая.

С темной скобкой — та...

Вкруг природы мудрой Радость разлита.

«Две головки»

Даже высмеиваемых противниками традиционной детской поэзии уменьшительных эпитетов (кустики, цветочки) не побоялся поэт. Кстати, как и Д. Мережковский — не совсем поэт и вроде бы не любитель сантиментов:

И, радуясь безлюдью,

Пахучей свежестью дышу я полной грудью, —

Но вот толпа детей сбежалась под окном,

Чтоб в лужу опустить кораблик из бумаги;

Звенят их голоса, полны живой отваги.

Звенят как бы в ответ на дальний слабый гром, —

И смехом молодым как музыкой веселой,

Победно заглушен раскат его тяжелый.

«После грозы»

Вообще в период Серебряного века можно заметить несколько уровней в освоении предшествующих традиций и в преемственности конкретных творческих позиций. Самый высокий — у тех поэтов, которые обычно писали для взрослых, как А. Блок, В. Брюсов, К. Бальмонт, А, Белый, И. Бунин, С. Городецкий, С. Черный, М. Цветаева, чьи имена знаменуют начало XX в. в русской литературе.

Несомненно, иной, но достаточно обильный вклад сделан такими авторами, как П. Соловьева, Р. Кудашева (кто не помнит знаменитую песню «В лесу родилась елочка»!), Л. Чарская («Кувшинки», «Скачи, мой конь», «Зима» и др.), даже Г. Галина, которую во многом справедливо высмеял С. Черный в стихотворении «Детским поэтессам» («Сиропчик») :

Дама, качаясь на ветке.

Пикала: «Милые детки.

Солнышко чмокнуло кустик.

Птичка оправила бюстик И, обнимая ромашку,

Кушает манную кашку».

Дети, в оконные рамы Хмуро уставясь глазами,

Даме в молчанье внимали,

И вдруг зазвенел голосочек:

«Сколько напикала строчек

Художественно-эстетический уровень многих обильно пишущих для детей в тот период оставлял желать лучшего, и их преемственность шла, пожалуй, больше от детских стихов А. Шишкова и Б. Федорова с их назидательностью, ограниченностью тематики миром детской, отстраненностью от детей, позицией ментора, высокопарностью слога:

Вот роза, всех цветов царица,

Блестит румянца красотой.

Как утра майского денница,

И дышит сладостной весной.

Б. Федоров «Детская ботаника»

Безусловно, в детских стихах самого С. Черного нет открытой назидательности и тяжеловесности слога:

Ну-ка дети!

Кто храбрее всех на свете?

Так и знал — в ответ все хором нараспев:

«Лев!»

— Лев! Ха-ха... Легко быть храбрым,

Если лапы шире швабры.

Нет, ни лев, ни слон... Храбрее всех, малыш.

Мышь!

Сам вчера я видел чудо,

Как мышонок влез на блюдо И у носа спящей кошки Не спеша поел все крошки — что!

«Кто?»

В этом стихотворении есть еще некоторая традиционность диалога старшего с младшим, но звучные, веселые ритмы, близкое к разговорной речи построение фраз, неожиданный юмор — провозвестники новых открытий в области детской поэзии, которые уже не за горами.

Нельзя не сказать еще о третьем, пожалуй, наиболее сниженном уровне детской поэзии начала XX в., тоже имеющем своих предшественников (всевозможных Степок-Растрепок). К сожалению, эти новые Степки-Растрепки уже совсем потеряли ту связь с традициями кукольного театра, за которую их предшественников ценил А. Блок. В творчестве К. Льдова и многих иных безымянных авторов новых Степок-Растрепок преобладает вторичность сюжетов, корявость стиха, прямолинейность дидактического поучения:

Грязен сам, грязна рубашка.

Локоть продран; волоса —

Что дремучие леса.

Вот он Сашка-Замарашка...

Как ни билась с ним родня,

Выходило проку мало,

Он боялся, как бывало,

Мыла, щетки и гребня!

Кто ж виной, судите сами,

Что немил наш мальчик всем.

Что, обросши волосами,

Стал барбоскою совсем?

«Саша-Замарашка»

Вроде бы есть перекличка в этих стихах с известной некрасовской сатирой («Князь Иван, колосс по брюху, руки — род пуховика, пьедесталом служит уху ожиревшая щека. По устройству верхней губы он бульдог, с оскалом зубы. Под гребенку волоса — и добрейшие глаза»), но в действительности здесь проскальзывают элементы подражания в ритме и частично — в лексике, а поэзии явно не хватает. Еще беспомощнее выглядят анонимные стихи, изданные «Журналом-Школой» («Удивительные приключения Птички-невелички», «Проказы мы- шенят», «Пастушок и Коза»):

Чтоб покончить с птичкой злой.

На нее пошли войной.

Двери все закрыв кругом.

Тетя с мальчиком вдвоем Но, увы! Попались сами, —

Оба стукнулись лишь лбами.

Да мальчишка пострадал:

Ухо, бедный, потерял.

Странная, дегенеративная кровожадность отмечает подобные вирши. Стремление «прихлопнуть» птичку-невеличку, сообщение о том, что птичка погибла, «повиснув» на столе. Та же непонятная жестокость в других стихах этой книжки: «сраженный нежданно тяжелым ударом», падает во время драки мышонок, «пастуху пришел капут» от нападения козы. И всюду лобовая мораль, вроде:

Помни! Будет всем такой Шалунам конец плохой!

Поистине к таким стихам применимо известное высказывание К. Чуковского 1912 г. о том, что «детских поэтов у нас нет», а есть «бедные жертвы общественного темперамента», для которых стихотворный размер — проклятие, а рифма — каинова печать, которым легче пролезть в игольное ушко, чем избавиться от неизбежных «уж», «лишь», «вдруг», «вмиг» и т. п. При всей полемичности этого заявления, в нем много справедливого: детская поэзия начала XX в. была неоднородна, в ряде аспектов спорна. Назревала необходимость нового взгляда на роль ее в жизни ребенка и авторскую позицию, на традиции устного народного творчества.

Вообще к началу века выкристаллизировались многие проблемы детской и юношеской литературы: эта литература выделилась в самостоятельную область литературы художественной и приобрела черты собственной специфики; достаточно дифференцированной стала система жанров; наличествовало обилие сюжетов; была разработана типология героев и велась борьба за язык и стиль детской книги.

В высказываниях Пушкина уже были осуждены литературные потуги «литератора Борькина» (Б. Федорова), в критике Белинского, Чернышевского, Добролюбова разрабатывались вопросы теории детской литературы. Прозвучали мысли о том, что «детским писателем сделаться невозможно, детским писателем должно родиться», что «для детей предметы те же, что и для взрослых, только их должно излагать сообразно с детскими понятиями» (В. Г. Белинский)[5].

Толстой признавался, создав «Азбуку»: «Работа над языком ужасная. Надо, чтобы все было красиво, коротко, просто и главное ясно».

И все-таки детская литература во многом оставалась на периферии внимания и заботы, верной литературной Золушкой. Не случайно П. 3. Засодимский, детский писатель и критик, печально констатировал, что «до сих пор детскую книгу ставят на одну доску с иголкой, щеткой и тому подобными предметами».

Началась долгая дискуссия о том, какова же специфика детской литературы, что должно входить в круг детского чтения, какой должна быть авторская позиция. Дискуссия, актуальность которой сохраняется и сегодня.

Нравственно-эстетическая позиция писателя представляет собой прежде всего проблему отношения писателя к действительности, к тенденциям социального развития. Не имеет под собой почвы попытка отрицать стремление писателей, работающих для детей и юношества, к известной степени самовыражения: оно проявляется и в так называемой памяти детства, и в своеобразной двухадресное™ в работе, так сказать, на вырост, с перспективой развития ребенка.

В литературе взрослой позиция писателя может быть отстраненнее внешней, в детской же она должна быть четкой, активной, внутренне энергичной. Пожалуй, этим во многом определяется частое обращение детских писателей к памяти детства. Ведь они чувствуют особую ответственность перед читателем. Хотя любая литература оказывает нравственное воздействие на читателя, но именно в детской воздействие это является существенным компонентом творческого процесса.

  • [1] Детская литература / под ред. А. В. Луначарского. М., Л., 1931. С. 6.
  • [2] Там же. С. 23.
  • [3] Горький М. Собр. соч. М., 1971. Т. VIII. С. 323.
  • [4] Бабушкина А. П. История русской детской литературы : учеб, пособие. М., 1948.С. 442.
  • [5] Цит. по: Бабушкина А. М. История русской детской литературы. С. 430.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >