Трудные периоды российской истории в произведениях для детей 2000-х годов

Начало 2000-х гг. — время обращения авторов книг для подростков к самым тяжелым периодам в истории СССР, которые не принято было обсуждать в советское время.

Такие произведения, с беспощадной прямотой повествующие о запредельной людской жестокости, порожденной жестоким временем, о людских страданиях, как «Ташкент — город хлебный» А. Неверова о голодоморе начала 1920-х гг.; «Иван» В. Богомолова о том, как калечит война психику ребенка-разведчика, делая его холодным и жестоким по отношению к врагам; «Завтра была война» Б. Васильева о репрессиях 1930-х гг.; «Ночевала тучка золотая» А. Приставкина о мести чеченцев, чьи семьи были депортированы, русскому населению Кавказа, единичны на фоне многочисленных идеологически сдержанных книг для детей и подростков второй половины XX в.

XXI в. открыл новые пути для осмысления трагических исторических эпизодов, которые в советские времена замалчивались. Рассказывая подросткам о том, через что пришлось пройти их предкам в XX в., писатели выполняют благородную миссию. Уроки истории важны, чтобы не было повторения тех страшных моментов. Знание делает человека сильнее, мудрее, осмотрительнее, чужой опыт вооружает и не позволяет молодым людям стать игрушкой в руках манипуляторов, слепым инструментов для политиков в достижении их корыстных и нечистых целей. Но возникает вопрос: как рассказать детям о непарадной стороне жизни советского народа? Как вообще касаться запретных, табуированных в советской детской литературе (и не только детской) тем? Осторожно, словно идут по тонкому льду, приступают современные писатели к этой новой для детской литературы теме.

История Великой Отечественной войны по определению трагична, но есть в ней аспекты, которых и «взрослая» литература избегает. Например, тема сотрудничества с немецкими оккупантами и возмездия за предательство. Необычно решается она в повести Наталии Волковой «Разноцветный снег». Герои ее — подростки из городка О-жска. Прототипом его стал город Острогожск Воронежской области, в котором жила бабушка писательницы, пережившая девочкой гитлеровскую оккупацию и рассказывавшая об этом внучке-писательнице. Тринадцатилетняя Стася, потрясенная судьбой учителя Старцева, который во время оккупации пошел работать писарем в гестапо и в первые же дни после освобождения города был расстрелян как предатель, проводит вместе с друзьями расследование, доказывая, что учитель на самом деле был связан с партизанами и под прикрытием работы в гестапо спасал людей от гибели. Восстановить честное имя человека, который пожертвовал собой ради других, — для ребят не только увлекательное и благородное дело, но и способ познания самих себя. Размышляя о природе предательства, они задумываются о том, как повел бы себя перед лицом смерти каждый из них, и учатся не осуждать людей за слабости. В этой повести явственно слышится перекличка с повестью Ю. Яковлева «Зимородок» 1960-х гг., в которой подростки восстанавливают обстоятельства подвига партизана и возвращают ему имя и славу. Однако повесть Волковой ставит перед читателем острые экзистенциальные вопросы.

«— Понимаете, что бы мы сейчас тут ни говорили, когда будем стоять на краю, перед реальным выбором, мы удивим сами себя. Потому что он уже у нас внутри: как мы живем, как думаем, во что верим — все это выйдет на поверхность в критический момент. И это будет момент истины, знакомство с самим собой.

  • — Т. е., — возмутился Виталик, — любой из нас внутри может оказаться убийцей, и в критический момент это вылезет наружу, так, что ли?
  • — Нет, Виталь, я не о том. Каждый из нас внутри очень разный, и мы сами себя не очень хорошо знаем, а других и подавно. Я всего лишь об этом».

Одновременно с повестью Волковой в 2018 г. выходит повесть Марии Ботевой «Сад имени т.с.», тоже посвященная тому, как подростки 2000-х гг. исследуют судьбу героя Великой Отечественной войны, чей подвиг — он одним из первых ворвался в рейхстаг — был обесценен в послевоенные годы, а потом и вовсе забыт. Прототипом Трофима Са- воськина, героя этой повести, был разведчик Григорий Булатов, который вместе с Виктором Правоторовым и Рахимжаном Кошкарбаевым 30 апреля 1945 г. в 14:25 установил штурмовой флаг над рейхстагом. Но в послевоенной мифологии пальма первенства в штурме рейхстага была отдана Михаилу Егорову и Мелитону Кантария, и Булатов, которому никто не верил, спился и погиб. Восстановление исторической справедливости — высокая цель, которой стремятся достичь юные герои повести. И им это удается. В повестях Волковой и Ботевой современные подростки предстают людьми с чистой душой, великодушными и неравнодушными. Такой образ героя подростковой литературы XXI в. не может не радовать, поскольку дает образец для подражания читателю.

Повесть Эдуарда Веркина «Облачный полк» — одно из первых произведений подростковой литературы нового века, возрождающих традицию военной прозы. Она посвящена пионеру-герою Лене Голикову. Но в отличие от произведений о нем советских лет повесть написана не в чисто реалистическом ключе, а содержит иррациональные, мистические элементы. Это вполне в духе времени: современные дети, воспитанные на фэнтези, нелегко усваивают чисто реалистические произведения, они, как и вообще все дети, любят таинственное, потустороннее, но подчас не способны воспринимать реализм в чистом виде. Отсюда образ призрачного партизанского отряда — «облачного полка», — куда уходит и Леня Голиков, и его соратники по борьбе с фашистами.

События Великой Отечественной войны описаны в произведениях первых десятилетий 2000-х гг. без советской патетичности. Внимание писателей сосредоточено на мотиве нравственного выбора, умении сохранить в условиях смертельной опасности порядочность, честь и милосердие.

Жизнь в глубоком тылу с документальной точностью и большой художественной силой воспроизведена Анной Никольской в повести «Я Колбасника убил» (2017) по рассказам ее отца, который провел пять военных лет в эвакуации в Барнауле. Искрометная, полная юмора и драматизма, честная и сильная, эта повесть производит впечатление написанной непосредственным участником тех событий, а не прозаиком, рожденным спустя несколько десятилетий после окончания войны. В ней воссоздана атмосфера 1940-х гг. во всех красочных деталях, звуках, запахах.

В предисловии к повести «Полынная елка» (2017) писательница Ольга Колпакова вспоминает, что когда она расспрашивала своего дедушку Генриха о детстве, он «говорил нехотя, очень скупо, без подробностей, обид и обвинений, подводя черту под разговором: “Время было такое”». Рано или поздно любой живущий в нашей стране задаст себе или окружающим вопрос: почему было столько несправедливостей? И какими бы глубокомысленными, научно обоснованными ни были реплики, они не дают исчерпывающего ответа. Остается только развести руками: время было такое. Вот об этом времени, жестоком, противоречивом, трагическом и героическом, эта книга. И о том, как люди оставались людьми — милосердными и отзывчивыми. Это книга о том, о чем «слушать — страшно, представлять — еще страшнее, оправдать невозможно, не знать — нельзя».

Сила этой книги — в беспощадной, ослепительной правде, поведанной главной героиней, девочкой Марийхе, просто и обыденно. Здесь трагическая история всех русских немцев, отраженная в судьбах конкретной семьи. Конспект человеческих страданий, терпения и мужества. Через много лет в уютной современной квартире (не в холодной пристройке к колхозному свинарнику), в тихом немецком городке Марийхе поставит для своих внуков рождественскую елку — такую же, как в 1942 г. Это ветка полыни, украшенная гирляндой из нарезанных газет. А под ней — блюдце с семечками и фигурками из теста, в память о самом дорогом подарке, который смогла маленькой Марийхе сделать мама в сибирской ссылке...

За что немцам, из поколения в поколение честно служившим России, столько горя? А за что столько горя героям автобиографических рассказов Станислава Олефира («Когда я был маленьким, у нас была война», 2017), жителям украинских и южнорусских краев, оказавшихся под немецкой оккупацией? «Через наше село два раза прошла взаправдашняя война, на нас падали бомбы, мы видели убитых...» И так же просто и скупо, как в предыдущей книге, с беспощадной правдивостью и врезающимися в память деталями рассказывает писатель о жестокости оккупантов, о том, что и среди немцев были милосердные люди, о голоде, болезнях, нищете, о высоте человеческого духа, о том, что и тогда детство не было беспросветным, были в нем и озорство, и маленькие радости, и тепло родительской заботы, и настоящая дружба...

Писатели 2000-х гг. справедливо полагают, что иногда нужно добавить в жизнь полынной горечи, чтобы научиться ценить то, что имеешь, и начать уважать своих прадедов, которые этой горечью напоены сполна.

Наряду с книгами молодых писателей о Великой Отечественной войне, в 2010-е гг. активно переиздаются произведения писателей- шестидесятников, которые с большими цензурными потерями были напечатаны в 1960—1970-е гг. Издательство «Самокат» в сериях «Родная речь», «Собрание сочинений» и «Как это было» опубликовало эти произведения с восстановленным полностью текстом, не покалеченным цензурой. В этих сериях вышли повести Александра Крестинско- го «Мальчики из блокады» и Игоря Ефимова «Таврический сад» о блокадном и послеблокадном Ленинграде, Владимира Чачина «Король с Арбата» о предвоенной жизни московских подростков, дневники из вильнюсского гетто и концлагерей Маши Рольникайте «Я должна рассказать» и их продолжение — художественная повесть «Привыкни к свету», Булата Окуджавы «Будь здорово, школяр!» — об арбатском интеллигенте, призванном на фронт (по этой повести Владимир Мотыль снял фильм «Женя, Женечка и “Катюша”»), Виталия Семина «Ласточказвездочка» (автор подростком был угнан в Германию и всю войну проработал на немецких заводах в концлагерях), Марьяны Козыревой «Девочка перед дверью» (исповедь дочери репрессированных родителей), Вадима Шефнера «Сестра печали» (фронтовые воспоминания), Бориса Ряховского «Отрочество архитектора Найденова» (послевоенные годы в Актюбинске, где тогда жили коренные обитатели казаки, казахи, раскулаченные со всего Союза, сосланные немцы Поволжья, эвакуированные москвичи и ленинградцы; по этой повести С. Соловьев снял фильм «Чужая белая и рябой»), повесть Бориса Алмазова «Самый красивый конь» о подростках 1970-х гг.

Все эти книги автобиографичны. Разные по стилю, они объединены общим духом правды и острой исповедальности. Редактор и составитель этих серий, Илья Бернштейн, снабдил каждую книгу научным аппаратом, комментариями, ориентированными прежде всего на молодежную аудиторию, зачастую совершенно не знакомую с историческими реалиями и фактами.

Настоящим событием в 2010-е гг. стала публикация романа Ольги Громовой «Сахарный ребенок». Это документальное повествование от лица девочки, чей отец был расстрелян, а мама вместе с маленькой дочерью отправлена сначала в лагерь для ЧСИР — «членов семьи изменников Родины», а потом на поселение в Киргизию. Натуралистичные детали сурового лагерного быта не снижают жизнеутверждающего духа романа, цель которого — показать, что детство всегда может быть радостным и содержательным, если рядом любящая и мудрая мама, если вопреки людской подлости и жестокости сохраняются семейные ценности, любовь к литературе и искусству, понимание людей и умение терпеть, прощать, благодарить и любить.

Сталинские репрессии, показанные через жанровую призму сказки, стали темой первой повести из цикла «Ленинградские сказки» Юлии Яковлевой. «Дети ворона» — мастерски написанное и в художественном, и в историческом плане произведение, в котором трагическая судьба тысяч детей «врагов народа» запечатлена в судьбах подростков Тани, Шурки и их младшего братика Бобки. После ареста родителей они, чтобы не оказаться в страшном детском доме для детей «изменников родины», прячутся по всему Ленинграду от чекистов и ищут Ворона, которого хотят уговорить отпустить на свободу их маму и папу. В повести переплетены сказочные элементы (говорящие птицы и пр.) и убийственно точные реалистические детали (гнетущая атмосфера доносов и стукачества в разгар репрессий; удушающая, в традициях Достоевского, обстановка коммуналок; страшный быт спецдетдомов). Вторая книга цикла «Краденый город» — о блокаде Ленинграда. В ней усилена мистическая составляющая, но иррациональное в сказочной повести оправдано идеей произведения: Ленинград превращается в город призраков, а традиционно сказочное — людоеды, например, — пугающе материализуется. Третья книга «Жуки не плачут» не менее страшна своей беспощадной документальностью и фантастичностью. Трое ребят оказываются в эвакуации, Таня — в Бухаре, ее братья — в Сибири. И хотя ужасы блокады остались позади, война продолжается, и ребятам приходится снова бороться за жизнь. Трудную задачу — рассказать о самых страшных событиях российской истории XX в. сказочно-фантастическими средствами — писательница решает блестяще, с чувством меры и большой художественной силой.

Художественному осмыслению подвергается и относительно недавнее прошлое — 1990-е гг. В повести «Три четверти» Анна Красильщик рисует картины августовского путча 1991 г. «Кто такие путчисты? — Это люди, незаконно захватившие власть и пытавшиеся вернуть все обратно... Назад, в прошлое. — Когда в магазинах только пластмассовые лягушки и морская капуста и все любят Ленина... — Мы шли по улице, а на асфальте валялись обрывки обгоревшей бумаги и гильзы. — Когда-нибудь это будет реликвией, — сказал папа». Это первая книга для подростков, посвященная периоду перестройки и перехода из недостроенного коммунизма в недоразвитый капитализм. Лаконичные и точные формулировки, которые подобрала Анна Красильщик для тех событий, помогут взрослым, решившимся рассказать детям о них. «Несколько людей решили, что они теперь будут править страной вместо президента. Они вступили в заговор и захватили Белый дом... — А почему показывали балет? — Чтобы люди ничего не узнали и не вмешивались... Потом люди пришли к Белому дому и стали его защищать. Они не хотели, чтобы все вернулось обратно. И отстояли Белый дом и своего президента...»

Но, как и многие произведения для подростков о советской истории, эта повесть не о политике, а о взрослении. Во все времена подросток должен отстаивать свое место в социуме, который часто бывает таким, как в этой повести: враждебным, циничным, травящим слабых. Во все времена болезненно и в то же время возвышенно переживается опыт первой любви и первой дружбы. И первое предательство всегда запоминается на всю жизнь. И уж точно на всю жизнь запоминается, а порой ломает всю дальнейшую судьбу унижение, пережитое в «школьные годы чудесные». Через все это пришлось пройти двенадцатилетней героине повести. Пройти, чтобы понять, что в любых обстоятельствах надо оставаться самой собой.

Декорации для вечной школьной драмы могут быть разными. Цепкая детская память автора этой повести сохранила детали быта 1990-х гг., которые многие уже позабыли: жвачки «Лав из...», вафли «Куку-руку», книжки по сексуальному воспитанию, наводнившие книжные развалы, Богдан Титомир, капоры из ангоры, многочасовые очереди в только что открывшийся «Макдоналдс»... Типичное детство столичного ребенка начала 1990-х гг. в ироничной рефлексии героини, в отточенных диалогах, которым сленговые словечки придают остроту и ощущение подлинности, в описаниях повседневной жизни: влюблялись, обменивались кассетами, увлекались тяжелым роком, мыли машины...

Но если 1990-е гг. — это уже история, то война на Донбассе — болевая точка современной российской и не только жизни. Первым писателем, обратившимся к этой саднящей живой болью теме, стал киевский автор Юрий Никитинский. События его повести «Про Вовку, который оседлал бомбу», опубликованной в конце 2018 г., разворачиваются на фоне вооруженного конфликта на востоке Украины. С большой вероятностью можно определить время действия: 2014—2015 гг. Автор не дает прямых оценок военному противостоянию на Донбассе, его повесть — пацифистская, антивоенная. Война всегда направлена против мирного населения, самое страшное, что страдают дети.

Читатель не сразу понимает, что именно является трагическим фоном событий. Поначалу короткие главы-истории из жизни двух приятелей, Владяна и Вовки (им по 11—12 лет), напоминают рассказы В. Драгунского и Н. Носова. Типичная пара озорников, в которой один — романтик-мечтатель, другой — прагматик. Они то и дело попадают в забавные переделки, и только к середине книги осторожные упоминания автора о бомбоубежищах, обстрелах, о снаряде, прилетевшем во двор школы, о военной технике, разъезжающей по улицам обычного городка, проясняют авторский замысел. Война вторгается в мирную беспечную жизнь мальчишек и навсегда меняет ее. Владян вынужден вместе с мамой покинуть дом и уехать в безопасное место, в Карпаты (а папа остается «защищать родину»), а судьба Вовки трагична. Но даже трагический финал не способен омрачить высокий авторский замысел. Мысль о том, что дружба сильнее смерти, звучит в завершающих строках повести: «Вот прямо сейчас надо мной плывет не облако, а настоящая Вовкина улыбка...»

Еще одна крайне болезненная тема — межнациональные конфликты. Детские писатели нашли ключ и к ней, создав произведения, в которых противостояние людей разных национальностей, десятилетиями мирно, по-соседски живших в кавказских и закавказских республиках, показано как антропологическая катастрофа. Причем, осмыслены причины этих войн, показан механизм запускания межэтнической вражды и даже предпринята попытка назвать истинных поджигателей этих конфликтов. Авторы этих книг пишут о том, что пережили, оказавшись в центре межнациональных конфликтов, и пронзительная документальность этих книг сильнее всякой фантастики. Тамта Мелашвили («Считалка») пишет о грузино-абхазском конфликте, Влада Харебова («Страница один») — о грузино-осетинском, Мария Мартиросова («Красные, желтые, синие: две повести») — об армяно-азербайджанском.

Так, в книге Мартиросовой предпринята попытка объективно показать те события, но полная объективность будет возможна при условии тщательного и честного расследования причин и механизмов погромов, называния имен организаторов-провокаторов. Это задача историков, а писательница свою задачу выполнила: передала боль и страдания людей, столкнувшихся с жестокостью и агрессией. Неважно, кто они: армяне или азербайджанцы — автор показывает стремительный, быстро выходящий из-под контроля процесс ненависти и взаимного истребления. Не случайно в обеих повестях очень важные, ключевые эпизоды запуска машины уничтожения инородцев являются зеркальными.

«На географии с последней парты правого ряда по классу пошли записки... Я <...> заглянула в листочек. Бледными типографскими буквами на нем было напечатано: “Карабах — исконные азербайджанские земли!”, “Не оставлять в Баку ни одного живого армянина!”, “Как истинный азербайджанец, ты обязан...” А внизу неровным Джаванширо- вым почерком было написано: “Ованесян Лева, Манукян Марго, Багда- сарова Аня, Арутюнян Карен, Саркисов Рафик, Цатурян Ася. Ете армяне до сех пор учаться в тваем класи!”»1

«Ты армянка или нет? — требовательно спросил у меня Рафик. — Если ты истинная дочь своего народа, то ты обязана помочь делу освобождения армянских земель, т. е. Карабаха, от азербайджанского ига... У тебя отец — журналист? Пусть он напишет несколько листовок. Про то, что Карабах — это исконные армянские земли, про этих азеров...

Я представила папу, печатающего на машинке текст листовок “про этих азеров”... В ереванской типографии на плохой желтой бумаге набирают текст: “Карабах — это исконные армянские земли!”, “Не оставлять в Ереване ни одного живого азербайджанца!”, “Как истинный армянин, ты обязан...” А через несколько дней в какой-нибудь армянской школе по рядам поползут сложенные вчетверо листочки тонкой желтоватой бумаги»[1] [2].

Стиль записок прямо перекликается с гитлеровскими воззваниями: «Как истинный ариец...» Писатель подчеркивает фашистскую сущность разжигаемого конфликта. «Нельзя чистую кровь портить!» — заявляет азербайджанка Диляра, намекая на полукровку — главную героиню.

Риторические приемы манипуляции, дешевая лозунговость, которая действует не только на малообразованные слои населения, но вовлекает в истерическую вакханалию ненависти и представителей интеллигенции...

Через обе повести красной нитью проходит мысль: нет в этом конфликте правых и виноватых, виноваты — все. Одинаковые приемы идеологической войны, одинаковые проявления презрения к другой нации. Ненависть к инородцам распространяется и на представителей своей национальности, живших в стане врагов. Так беженцев из Армении в Баку презрительно называют еразы — ереванские азербайджанцы. А в Ереване бакинских беженцев-армян высокомерно окрестили шуртвац айер — перевернутые армяне. И в самом звуке этого выражения слышится что-то немецкое, нацистское...

Прекраснодушие, взгляд на мир через розовые очки идеализма, увлеченность революционными идеями — эти свойства, как показывает история, не раз приводили интеллигентов к гибели. Папа Марго из повести «Фотографии на память», поначалу осторожно оправдывающий свободолюбивые лозунги толпы, быстро понимает, к чему это ведет. И сам становится жертвой этой толпы. В повести «Красные, желтые, синие» конфликт еще острее. У главной героини Светы папа — азербайджанец, мама — армянка. И в родном Баку, и в вынужденной эмиграции в Армении она — лишняя. Подозрения в нечистоте крови преследуют ее и здесь, и там. Обе повести — призыв к миру, прощению, великодушию.

  • [1] Мартиросова М. Красные, желтые, синие : две повести. М., 2016. С. 36.
  • [2] Там же. С. 45.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >