Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow История, философия и методология науки и техники

Синтез редукционистской и элевационистской стратегий. Начало эволюционного миропонимания

Если мышь смотрит на Вселенную, изменяется ли от этого состояние Вселенной?

Альберт Эйнштейн

Рассказывая о том, как физика XX в. вырастала из своих стальных доспехов, напомним, что исходная идея физикализма — устранение из науки субъекта — изначально обрела две ипостаси: гносеологическую и онтологическую. С одной стороны, необходимо очистить знание от носителя знания, его целей, гипотез, исследовательских процедур; с другой — исключить мысль о том, что сам предмет изучения является субъектом и его поведение подчинено каким-либо задачам, целям.

Что касается гносеологической стороны вопроса, то в современной физике классический идеал физикализма развенчан полностью и безусловно. Когда Альберт Эйнштейн задавал вопрос о мыши, глядящей на Вселенную, для многих его современников тот звучал уже риторически, поскольку ответ на него представлялся ясным: да, меняется! Правда, чуть-чуть. Это "чуть-чуть" для классической физики было незаметно, потому что ее измерения оставались, по современным меркам, грубыми и приблизительными. Для квантовой механики оно становится принципиальным. После того, как были сформулированы принцип неопределенности В. Гейзенберга, корпускулярно-волновой дуализм Л. Де Бройля, а также установлено равноправие систем отсчета (согласно теории относительности), система наблюдения, акт и процедура наблюдения оказались включенными в саму структуру физической теории.

Стало ясно, что, когда исследователь наблюдает процессы микромира и старается их зафиксировать, он тем самым вмешивается в самое протекание процесса, т.е. наблюдатель со своими приборами, органами восприятия и познавательной активностью составляет компонент физического мира, и пренебречь этим обстоятельством тем труднее, чем выше строгость анализа. Возросшая строгость анализа укрепила убеждение физиков в том, что они, как и ученые, работающие в иных предметных областях, оперируют идеальными моделями реальности. Отсюда же вытекало, что чем строже знание, тем менее оно терпит однозначные, безальтернативные оценки. В таком контексте Макс Борн сформулировал принцип дополнительности, почерпнутый, по его собственному признанию, из психологии: альтернативные модели могут быть в равной мере продуктивными и не исключать, а дополнять друг друга, давая объемную картину одной и той же предметной реальности.

Примечательно, что взаимодополнительность описаний, влияние условий, процедур, самого факта наблюдения на ход событий —догадки, исходящие от психологической науки, — на собственном материале сформулированы профессиональными физиками. Принятие подобных идей, радикально ущемляющих классический идеал науки, нелегко давалось даже самим авторам, а тем более их коллегам. Следы сопротивления и драматических переживаний отчетливо видны в специальной литературе 1930—1950-х гг., а также в последующих мемуарах.

Из первоисточника

Вот, например, выдержка из книги воспоминаний М. Борна: "В 1921 году я был убежден, и это убеждение разделялось большинством моих современников-физиков, что наука дает объективное знание о мире... В 1951 году я уже ни во что не верил. Теперь грань между объектом и субъектом уже не казалась мне ясной"[1].

Этот методологический и психологический кризис в основном разрешился в 1950-е гг. признанием того, что нарушение жестких граней между объектом и субъектом не только не дискредитирует физическое знание как таковое, но и способствует повышению его достоверности. Таким образом, в гносеологическом плане основное требование классического физикализма было физикой развенчано. Физика, обогащенная теорией относительности и квантовой механикой, а вместе с ней и вся наука, перешла в неклассическую стадию.

Но в какой мере субъектно-целевые представления применимы в самой онтологии физического знания? Эта сторона вопроса также начала вновь волновать физиков уже в 1920-е гг. Как отмечалось ранее, целевой подход в физике ни в эпоху Галилея и Бэкона, ни в последующем полностью не отмирал (по этому поводу упоминались имена Кеплера, Лейбница, Мопертюи и Эйлера). Однако XX в. был ознаменован новым всплеском антропоморфных (человекоподобных) аналогий.

Как только Вернер Гейзенберг (1901—1976) сформулировал принцип неопределенности (1927), начались разговоры о "фундаментальном индетерминизме природы" и о том, что элементарные частицы обладают свободой воли. Известный французский физик Поль Дирак (1902—1984) уподобил поведение ансамбля частиц социально-демографическим процессам. Такая аналогия быстро вошла в моду, поскольку ученая публика находилась под впечатлением от блестяще доказанных социологами В. Парето и Э. Дюркгеймом фактов макрогрупповой закономерности.

Мнение экспертов

Вильфредо Парето (1848—1923) на богатом статистическом материале обнаружил, что в различных сферах социальной организации соблюдается стабильное соотношение: 20/80. Например, 80% материальных ценностей и доходов сосредоточено в руках 20% населения (после революций и потрясений данное соотношение неизменно восстанавливается); 80% научных открытий совершают 20% ученых и т.д.

Эмиль Дюркгейм, со своей стороны, показал, что невозможно предвидеть, например, самоубийство каждого конкретного (психически здорового) человека, однако, зная обстановку в стране, можно с известной точностью предсказать общее число самоубийств в наступающем году. То же относится ко многим другим сторонам жизни: каждый индивид относительно автономен в принятии решений, но, когда дело касается масштабных социальных процессов, в силу вступает закон больших чисел. Поль Дирак предположил, что нечто подобное происходит и в микромире. Поведение каждой частицы произвольно, но на большом ансамбле проявляются надежные статистические закономерности.

Популярными среди физиков сделались и прямые панпсихические суждения. Приведем весьма красноречивую цитату из "Фейнмановских лекций по физике".

Из первоисточника

Ричард Фейнман (1918—1988), крупнейший американский физик, лауреат Нобелевской премии (1965), обсуждая принцип наименьшего действия в квантовой механике, писал: "Все ваши инстинкты причин и следствий встают на дыбы, когда вы слышите, что частица "решает", какой ей выбрать путь, стремясь к минимуму действия. Уж не "обнюхивает" ли она соседние пути, прикидывая, к чему они приведут — к большему или меньшему действию?.. Правда ли, что частица не просто "идет верным путем", а пересматривает все другие мыслимые траектории? И что, если, ставя преграды на ее пути, мы не дадим ей заглядывать вперед, то мы получим некий аналог дифракции? Самое чудесное во всем этом — что все действительно обстоит так. Именно это утверждают законы квантовой механики. Так что наш принцип наименьшего действия был сформулирован не полностью. Он состоит не в том, что частица выбирает путь наименьшего действия, а в том, что она "чует" все соседние пути и выбирает тот, вдоль которого действие минимально".

Другой американский физик, А. Кохрам, отождествлял сознание с волновыми свойствами материи и доказывал, что оно присуще всем физическим телам. Известный советский физик, член-корреспондент АН СССР Д. И. Блохинцев, опубликовал большую статью в серьезном академическом сборнике. Там он без обиняков утверждал и настаивал на том, что "психика неотделима от любой формы материи", что фотон обладает свободой воли и сознанием, хотя и "менее совершенным", нежели человеческое.

Пример

Предлагался даже проект "понимающей физики" — по аналогии с понимающей психологией! Напомним, приверженцы этой психологической школы утверждают, что в психологии бессмысленно анализировать, выводить общие закономерности и т.д. И вот нашлись сторонники привнесения этой идеи из психологии в физику. Чтобы разобраться в причинах некоторого поведения молекулы, по мнению таких энтузиастов, исследователь может "вообразить себя" молекулой, "поставить себя на ее место" и начать рассуждение с вопроса: "Если бы я был молекулой..." Наверное, панпсихические версии подобного типа представляют своего рода антифизикалистический экстремизм, вызванный разочарованием в устоявшихся образцах. Более декретированным путем та же эмоциональная тоска по человеческому проявляется нарочито антропоморфной терминологией. Общепринятыми терминами микрофизики стали "цвет", "запах", "аромат", "очарование", появилась даже "шизоидная частица" ("шизон"). Весьма необычным способом образовано название гипотетической фундаментальной частицы с дробным зарядом (совершенная нелепость с классической точки зрения) — "кварк". Оно взято из романа сюрреалистического писателя Джеймса Джойса. Там в одном эпизоде герою по имени Марк снится кошмар, за ним гонится чудовище и кричит: "Три кварка для мистера Марка!" Это бессмысленное звукосочетание и принято в качестве фундаментального физического термина. Заметим, к слову, что такое "баловство" свойственно физикам, которые всеми правдами и неправдами стремятся очеловечить свою науку, в то время как некоторые гуманитарии все еще продолжают грезить об обратном — о подстройке своего предмета под псевдофизикалистскую строгость.

До сих пор мы говорили преимущественно о микрофизике. Но подобный "антифизикалистический экстремизм" наблюдается также и на противоположном фланге физической картины мира — в астрофизике и космологии. Как известно, XX в. потряс космологию теорией относительности, фридмановскими моделями Вселенной и образом сингулярного состояния. Вселенная опять, как до Джордано Бруно, стала представляться конечной в пространстве и времени. Сложилась странная картина: Вселенная возникла 12—15 млрд лет назад из некоей математической точки, которой приписывались бесконечные значения давления и плотности — сингулярность. Физический смысл такого образа долго оставался непонятным.

Справка

Сегодня физики вернулись к идее бесконечного Космоса — Мультиверса, состоящего из неограниченного множества вселенных, вырастающих одна из другой по принципу "пузырящегося вакуума"; тогда сингулярность может быть фазовой точкой образования нашей Метагалактики из другой вселенной. Новая модель, конечно, не снимает всех вопросов и даже углубляет предпосылки "антропного космологического принципа" (об этом см. далее).

Все это повлекло за собой, с одной стороны, взвешенное обсуждение перспектив "новой физики", адекватной усложнившимся концептуальным задачам, поиск новых космологических моделей, исключающих мистические допущения, а с другой — появление серьезных попыток отрицать все прежние естественнонаучные требования как несостоятельные. В частности, в середине прошлого века астрофизики обратили внимание на то, что появление во Вселенной живого вещества обеспечено удивительным сочетанием универсальных констант. Причина того, что каждая константа именно такова, не ясны, но, если бы хоть одна из них была несколько иной (например, отношение массы протона и массы электрона немного отличалось бы от наблюдаемого), образование белково-углеводных структур, а значит, и человека, было бы невозможно. В итоге был сформулирован антропный принцип, который превратился в ключевую идею современной космологии. Согласно его самой общей формулировке, физические свойства Вселенной таковы, какими мы их знаем, потому что во Вселенной существует человек, наблюдатель.

Пример

Идея, конечно, беспрецедентная для классического естествознания, и она рождает противоречивые версии. Одна из них, обозначенная как сильный вариант антропного принципа, гласит, что Метагалактика — грандиозная искусственная лаборатория, где Некто проводит эксперимент. Этот Некто рассчитал и обеспечил необходимое сочетание физических параметров, запрограммировав тем самым последующее развитие событий. "Здравая интерпретация фактов, — писал известный английский астрофизик Ф. Хойл, —дает возможность предположить, что в физике, а также химии и биологии экспериментировал "сверхинтеллект" и что в природе нет слепых сил, заслуживающих внимания"[2].

В подобных случаях разочарование в физикализме оборачивается развенчанием вообще всех естественнонаучных нормативов, а субъектная альтернатива состоит в том, что субъект переносится в запредельные сферы: либо рисуется Творец, снимающий большую часть теоретических проблем, либо физическим частицам изначально навязываются специфически человеческие свойства (воля, сознание).

Не столь сенсационное, но мощное давление на физикалистические нормативы исходит от кибернетической теории систем и теории самоорганизации. Например, геофизики, исследующие ландшафт как целостное образование, обнаруживают, что он реагирует на разрушительное воздействие так, чтобы за счет внутренних ресурсов компенсировать негативный эффект и сохранить исходные параметры. Для этого вырабатываются защитные обратные связи. Если воздействие очень сильное, то включаются запасные обратные связи, т.е. отчетливо проявляются феномены устойчивости и ультраустойчивости. Напрашивается аналогия с кибернетическим устройством, наделенным свойствами управления и контроля.

Математическую модель такого комплекса легче построить, приняв его за целеустремленную систему. Но прямо заявить об этом как-то неловко, ведь еще от Галилея известно, что истинное знание есть знание причин, а не целей. В результате в специальной литературе находим тексты вроде следующего: "Вопрос о том, обладает ли объект "внутренней" целенаправленностью в точном смысле слова, — не обсуждается. Включая свою точку зрения в описание системы, исследователь создает эту целенаправленность и исходит из нее". Иначе говоря, геофизик приписывает объекту целенаправленность, потому что ему так удобно, а соответствует ли это действительности — пусть думают философы ("внутренняя цель" — кантовское понятие). Этот, в общем-то, несколько лукавый прием распространен в работах по геофизике и теории систем и даже возведен в ранг специального научного принципа под названием "эврителизм" — приписывание ландшафту целевых функций для удобства причинного описания наблюдаемых процессов.

Такие компромиссные решения весьма показательны. Они свидетельствуют о том, что естествоиспытателям уже трудно обходиться без целевого подхода, хотя инерция прежних догм препятствует недвусмысленному признанию данного обстоятельства.

Между тем проникновение системных представлений в физическую теорию делает нормативными телеономические формулировки. Современный физик вполне серьезно задает себе (и коллегам) вопросы типа: "Для чего природе потребовалось несколько видов нейтрино?", "Зачем нужны лямбда-гипероны?" и т.п. В астро- и микрофизике прослеживается явное влияние экологии с ее концепцией системных ниш: каждый вид или популяция выполняет свою роль в обеспечении динамической устойчивости экосистемы. Используя продуктивную аналогию Вселенной с биосферой, физики открывают "на кончике пера" частицы и элементы, которые потом обнаруживаются эмпирически.

Еще один характерный фактор неизбежного сближения целевого и причинного подходов — естественнонаучные модели самоорганизации, получившие в различных школах и странах многообразные наименования: нелинейная неравновесная термодинамика, синергетика, теория динамического хаоса и т.д. Исследуя механизмы спонтанного (т.е. при отсутствии внешнего управления) повышения внутренней сложности физических, биологических, социальных систем, авторы таких моделей вынуждены пользоваться категориями "конкуренция", "отбор", "игра", а иногда даже категорией "ценность" информации. Все эти категории заведомо телеономичны, поскольку предполагают наличие конкурирующих контрагентов, критериев отбора и оценки, что вплотную подводит к субъектной онтологии. Тем не менее при построении моделей самоорганизации долгое время мирились с внутренним противоречием под давлением физикалистической традиции: конкуренция без субъектов, игра без игроков, отбор и ценность без целевых критериев. В итоге эволюционный процесс сводился к сугубо структурным эффектам, а обратное влияние функции на структуру оставалось вне поля зрения. Отражение, психика, интеллект — все это рассматривалось лишь в качестве эпифеноменов (т.е. явлений побочных, не играющих самостоятельной роли) материальной самоорганизации. В последующем исследователи самоорганизации заметили, что без учета структурно-функциональных зависимостей вся концепция эволюционных процессов повисает в воздухе.

Пример

Классическая синергетика, например, выявила механизмы спонтанного повышения сложности в результате неизбежных флуктуации в нелинейном мире. Но по такой логике выделившаяся из среды высокоорганизованная неравновесная система (например, живой организм) должна была бы вернуться к равновесному состоянию под давлением следующей флуктуации. Чтобы этого не происходило, такая система должна активно отстаивать свое выделенное состояние, производить работу, направленную против разрушительного давления среды. Для этого требуется сложное адаптивное поведение, динамичное и внутренне дифференцированное отражение (моделирование) значимых элементов среды. Действительно, чем выше организована система, тем сложнее ее поведение и тем сильнее развит "интеллект", регулирующий взаимодействие с внешним миром. Как неоднократно отмечал создатель неравновесной термодинамики, лауреат Нобелевской премии (1977) Илья Романович Пригожий, равновесие "слепо", и только необходимость удерживать состояние устойчивого неравновесия делает систему "зрячей".

В последнее время при изучении эволюционных факторов и механизмов акцент переносится с проблемы возникновения новых форм (которое постоянно происходит в нелинейном мире) на проблему их сохранения. Обобщенное представление синергетики как науки об устойчивом неравновесии и, соответственно, об антиэнтропийных механизмах, вплотную сближает физику, химию и биологию с психологией.

Сказанное предполагает, что, с одной стороны, отражение, психика, интеллект ("субъективная реальность") суть не случайные довески к материальной сложности, а самостоятельные факторы эволюции, роль которых последовательно возрастала на протяжении миллиардов лет. С другой стороны, эти реальности не возникают из ничего: простейшим физическим взаимодействиям присущи качества, которые не являются еще ни жизнью, ни мышлением, ни сознанием (как полагают панпсихисты), но содержат отдаленные предпосылки субъективных феноменов, которые образуются на позднейших фазах эволюции.

Это уже совсем иной взгляд на единство мира и интеграцию наук. Мы видим, как стратегия редукции дополняется противоположной стратегией элевации. Эвристические метафоры и аналогии строятся не только снизу вверх — от эволюционно низших форм к высшим, но и сверху вниз, т.е. в низшем ищутся эволюционные предпосылки высшего. Заострив альтернативу до гротеска, можно сказать, что представление о человеке как сверхсложной физической частице ("вещь среди вещей") сочетается с представлением о механическом объекте как "дочеловеке". Подобная взаимодополнительность помогает различать качественные определенности в эволюционном и перспективном контексте.

Пример

Как не вспомнить вновь философские предвосхищения! Спиноза считал мышление атрибутом (неотъемлемым свойством) материи. В "Монадологии" Лейбница каждая частица — монада — обладает индивидуальным "стремлением" ("аппетицией"). Юный Маркс, восприняв идеи философа-мистика XVII в. Якоба Бёме, писал, что материи присущи имманентное "стремление", "напряжение", "жизненный дух", что она есть "субъект всех изменений". Фридрих Ницше в книге "Воля к власти", игнорируя и презирая "научный метод", описывал взаимодействия неорганического мира через

борьбу "стремлений", на которой строятся компромиссные "соглашения" — материальные структуры. Русский ученый и философ Александр Александрович Богданов (1873—1928) разработал "всеобщую организационную науку" — тектологию, доказывая, что в любом элементарном взаимодействии реализуется постоянная борьба организационных форм и что в этом состоит сущность материальных процессов.

Эта многовековая традиция, примыкающая к натурфилософской идее гилозоизма (учения об одушевленности и одухотворенности всей материи) экзотична для классического естествознания, в контексте которого человек в его душевных и духовных проявлениях представляет собой малосущественный, второстепенный аппендикс мироздания, некую даже досадную помеху в картине мира. Или, как иронически писал И. Пригожий, "ошибку природы". Для построения цельной картины мира было бы удобнее, комфортнее, если бы человека вовсе не существовало и исследователь вольно или невольно убеждал себя, будто его и вправду не существует.

Существование человека как досадное недоразумение — самый явственный порок классической картины мира. Сегодня положение решительно меняется. Исследователи новой формации придают существованию жизни, культуры, разума статус факта, фундаментального для естествознания, и тезис "Я существую!" становится исходным для построения естественнонаучной теории.

Действительно, немыслим более бесспорный эмпирический факт, чем факт собственного существования исследователя. Можно сомневаться в существовании объективного мира, других вещей и людей: ведь об это мы можем судить только по субъективным ощущениям. Тогда не есть ли мир совокупность моих зрительных, тактильных и прочих ощущений и их интерпретаций? Логически опровергнуть точку зрения, называемую в философии позицией солипсизма, долго никому не удавалось. В классических притчах философы прибегают к "осязаемым аргументам", т.е. бьют друг друга палками, дабы доказать оппоненту реальность объективного мира; но боль от удара — тоже субъективное ощущение, и, строго говоря, она ничего не доказывает. Так что существование внешнего мира приходилось принимать на веру. Многие мыслители испытывали по данному поводу разочарование, называли невозможность логически доказать наличие внешнего мира позором философии и человеческого ума, а в ряде случаев и психически заболевали на этой почве.

Между тем еще в XVII в. Рене Декарт нащупал хитрый ход, который долгое время не был оценен по достоинству: философ пошел еще дальше, поставив вопрос о реальности своего собственного существования. Получилось, что, если солипсист просто отвергнет такой вопрос, то останется непоследовательным. Будучи последовательным и усомнившись в собственном существовании, он попадет в "ловушку Декарта": сомневаюсь, значит, мыслю, а мыслю — значит, существую! Поскольку факт собственного существования становится исходным, постольку с ним обязана согласоваться фундаментальная теория физических, биологических или социальных процессов. Cogito, ergo mundus talis est ("Я мыслю, значит, таков мир") —лозунг антропного космологического принципа в его взвешенном варианте. Потому что, если бы мир был иным, в нем не было бы мыслящего субъекта. Соответственно, как писал английский астрофизик П. Девис, "любая физическая теория, противоречащая существованию человека, очевидно, неверна"[3]. Скажем осторожнее: она заведомо неполна и требует решающих дополнений.

Пример

В классической физике единственным асимметричным законом, ответственным за необратимость времени, считался закон возрастания энтропии (второе начало термодинамики). Все попытки ограничить его действие, доказать нераспространимость этого закона на живое вещество или общество оказались несостоятельными. Согласно известной среди физиков шутке, термодинамика — это старая властная тетка, которую все недолюбливают, но которая всегда оказывается права.

Но, если единственным вектором "стрелы времени" является необратимый рост энтропии, то мир должен был последовательно изменяться от сложного к простому, от неравновесных состояний к равновесным, от разнообразия к однообразию, от организации к хаосу. Тогда трудно не согласиться с Людвигом Больцманом, утверждавшим, что "единственное нормальное состояние Вселенной соответствует ее "тепловой смерти""[4].

Между тем огромный массив данных космологии, палеонтологии, антропологии и исторической социологии вопиет об обратном. На протяжении миллиардов лет из "кварк-глюонной плазмы" образовались ядра и атомы, из них — тяжелые элементы, органические молекулы, живые клетки; биосфера от одной геологической эпохи к другой становилась более сложной, разнообразной и "интеллектуальной", из животного мира выделилось особое семейство существ, создававших на Земле все более сложную искусственную среду. Проще говоря, события во Вселенной развивались таким образом, что привели к появлению авторов и читателей этих строк. Задача согласовать факт нашего существования с неумолимым законом необратимости, или концептуально сочетать "термодинамическую стрелу времени" и "космологическую стрелу времени", по выражению американского астрофизика Э. Шейсона[5], стала одной из ключевых в современном естествознании. Именно на се решение нацелены новейшие модели самоорганизации.

Историческая социология и антропология дают нам еще один характерный пример. В околонаучной литературе много писали о том, что человек — самое кровожадное существо, чуть ли не единственное животное, способное убивать себе подобных. Последнее по меньшей мере неточно, однако несомненно, что люди тысячелетиями создавали все более мощные средства убийства и разрушения и по логике вещей давно бы должны были сами себя уничтожить или сделать непригодной для существования природную среду. В таком случае опять-таки авторы и читатели этих строк никак не могли бы существовать. Отчего же человечество, последовательно наращивая технологическое могущество, не только продолжает существовать, но и растет количественно? Более того, специальные расчеты показывают, что в долгосрочной исторической перспективе с ростом технологического могущества и демографической плотности отношение среднего числа жертв социального насилия к численности населения в единицу времени (в социологии этот показатель обозначен как коэффициент кровопролитности) не только не возрастало, но и сокращалось. Каким же образом это возможно? Теория общества, не отвечающая на вопросы такого рода, остается кардинально неполной, а чтобы ответить на них, требуются решающие дополнения и уточнения. Над этим сегодня серьезно работают культурные антропологи, социологи и психологи.

Новое сближение парадигм причинной и целевой детерминации, переплетение объектного и субъектного понимания действительности знаменует очередной виток в развитии познания, для которого характерно размывание границ между отдельными дисциплинами, когда научное знание организуется не вокруг той или иной дисциплины, а вокруг той или иной проблемы. Скажем, экология — не отдельная дисциплина, а проблемное поле, работа в котором требует знания термодинамики и энергетики, биологии, этологии, социологии и психологии. Это относится едва ли не к любой масштабной проблеме — от чисто теоретических (эволюция, антропогенез и т.д.) до сугубо практических (энергообеспечение и энергосбережение, перепроизводство или товарный дефицит, разработка политических и экономических стратегий и т.д.). Все они теперь осознаются как проблемы междисциплинарные. Методологи науки уже в 1970-е гг. заметили: подобно тому как в XVII в. дисциплинарное знание пришло на смену додисциплинарному, так к концу XX в. наступает эпоха постдисциплинарного (или проблемного) знания.

Справка

Одним из ярких выражений новой эпохи стал международный исследовательский проект и соответствующие университетские курсы Универсальной истории (в англоязычных странах они получили название Big History, в испаноязычных — Megahistoria, в германоязычных — Weltallgeschichte). Это интегральная эволюционная картина мира, включающая историю космической Вселенной, жизни, общества, культуры и разума как органические фазы и составляющие единого процесса. Универсально-историческое мировоззрение позволило по-новому (сравнительно с классическим естествознанием) оценить перспективы интеллекта как вселенского фактора (на что уже недвусмысленно указывают не только философы и психологи, но и физики[6]), а также комплексно исследовать глобальные угрозы и условия, при которых земная цивилизация была бы способна выйти на космические рубежи развития.

Та стадия в развитии науки, на которой факт существования человека, исследователя, становится основополагающим для фундаментальных естественнонаучных или социологических построений, названа постнеклассической. Из сказанного ранее можно вывести ключевые особенности постнеклассической науки (табл. 5.1).

Таблица 5.1. Ключевые особенности постнеклассической науки

Признак

Характеристика

Постдисциплинарность

Наиболее заметные результаты получаются на стыке дисциплин, а опорными точками для организации научных знаний становятся взаимосвязанные проблемы

Историзм

Исследуемые реальности трактуются как продукты определенной и преходящей фазы универсальной эволюции

Системность

Изучаемый предмет представляется как сложная система и вместе с тем как функциональный элемент, обеспечивающий жизнеспособность метасистемы (общества, биосферы. Вселенной)

Антропоцентризм

Центром научной картины мира является человек как носитель знания и высший продукт (или промежуточное звено?) Универсальной эволюции

Единство причинного и целевого подходов

Причина и цель перестают противопоставляться (по вектору "наука — не наука), и восстанавливается в правах фундаментальная категория целевой причинности

Субъектность

Методологически рефлексируются неразрывная связь объекта и субъекта знания и то обстоятельство, что наблюдатель всегда имеет дело с реальностью не непосредственно, а через посредство культурно обусловленных .метафор

Модельность

Метафоры трактуются не как окончательные и безусловные истины, но как модели, которые в случае конфликта или конкуренции не исключают, а дополняют друг друга

  • [1] Борн М. Физика в жизни моего поколения. М. : Изд-во иностр. лит., 1963. С.230.
  • [2] Цит. по: Девис П. Случайная Вселенная. М.: Мир, 1985. С. 141.
  • [3] Девис Я. Случайная Вселенная. М.: Мир, 1985. С. 154.
  • [4] Цит. по: Пригожий И., Стенгерс И. Время. Хаос. Квант. М. : Прогресс, 1994. С. 51.
  • [5] Chaisson E. J. Cosmic evolution: the rice of complexity in nature. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 2001.
  • [6] См., например: Дойч Д. Структура реальности. М., 2001.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы