НАБЛЮДЕНИЯ НАД ЧУВСТВОМ ВОЗВЫШЕННОГО И ПРЕКРАСНОГО МАГИСТРА ИММАНУИЛА КАНТА

Первый отдел. О различных предметах чувства возвышенного и прекрасного

Различные ощущения приятного или неприятного основываются не столько на свойстве возбуждающих их внешних вещей, сколько на присущем каждому человеку чувстве испытывать это возбуждение с удовольствием или неудовольствием. Этим объясняется, что одни люди испытывают радость по поводу того, что у других вызывает острое неудовольствие; этим же объясняется любовная страсть, часто остающаяся загадкой для всех окружающих, или также живое отвращение одного к тому, что другого оставляет совершенно равнодушным. Сфера наблюдений этих особенностей человеческой природы простирается далеко и таит в себе кроме того большой запас открытий, столь же привлекательных, как и поучительных. В данном случае я обращу внимание лишь на некоторые пункты, повидимому особенно выделяющиеся в данной области, и взгляну на них притом больше глазами наблюдателя, чем философа.

Так как человек чувствует себя счастливым лишь поскольку он удовлетворяет какую-либо склонность, то чувство, делающее его способным испытывать большие удовольствия, не нуждаясь для этого в исключительных талантах, конечно, не есть что-либо маловажное. Тучные особы, для которых глубокомысленным автором является их повар и коего произведения, отличающиеся тонким вкусом, хранятся в их погребе, будут по поводу пошлой непристойности и плоской шутки приходить в состояние столь же живой радости, как и та радость, которой гордятся люди, способные к более благородному ощущению. Благодушный человек, любящий слушать чтение какой-либо книги потому, что при этом ему особенно хорошо спится, купец, которому все удовольствия кажутся глупыми за исключением того, которым умный человек наслаждается тогда, когда он составляет смету своей торговой прибыли, тот, кто любит другой пол лишь в такой мере, в какой он относит его к предметам своего наслаждения, любитель охоты, все равно охотится ли он за мухами, как Домициан, или за дикими животными, как А..., все эти люди обладают чувством, делающим их способными наслаждаться на свой лад. Они не должны завидовать в этом отношении другим или составлять себе о чем-нибудь другом какое-либо понятие, что, впрочем, не является здесь предметом особого внимания с моей стороны. Существует и еще одно чувство более тонкого порядка, которое называется так или потому, что им можно наслаждаться более длительно без пресыщения и утомления, или потому, что оно предполагает, как бы сказать, некоторую возбудимость души, делающую ее способной к добродетельным побуждениям, или потому, наконец, что оно свидетельствует о талантах и преимуществах ума, тогда как те чувства могут иметь место и при совершенном отсутствии мыслей. Одну сторону именно этого чувства я и хочу рассмотреть. Но я исключаю, однако, отсюда ту склонность, которая направлена на высокое проникновение ума, а также то возбуждение, к которому был способен такой человек, как Кеплер, когда он, как сообщает Бейль, заявил, что одного своего открытия он не отдал бы за целое княжество. Этого рода чувство слишком тонко, чтобы оно могло быть включено в настоящий очерк, имеющий в виду коснуться лишь такого чувства, к которому способны и более примитивно организованные души.

Более тонкое чувство, которое мы хотим здесь рассмотреть, имеет преимущественно два вида: чувство возвышенного и чувство прекрасного. Возбуждение, вызываемое и тем и другим, приятно, но весьма различным образом. Вид гор, снежные вершины которых поднимаются над облаками, изображение бушующей бури или описание царства ада у Мильтона вызывают наслаждение, связанное однако с некоторого рода ужасом; тогда как вид покрытых цветами лугов и долин с извивающимися по ним ручьями и пасущимися на них стадами, описание Элизиума или гомеровское описание пояса Венеры также вызывают приятное чувство, однако радостное и веселое. Чтобы первое из упомянутых здесь впечатлений могло получить надлежащую силу, для этого мы должны обладать чувством возвышенного; для того же, чтобы как следует насладиться последним, необходимо иметь чувство прекрасного. Высокие дубы и дышащие уединением тени священной рощи — возвышенны, цветочные клумбы, низкая живая изгородь и затейливо подстриженные деревья — прекрасны. Ночь возвышенна, день прекрасен. Душевные организации, обладающие чувством возвышенного, — в спокойной тишине летнего вечера, когда мерцающий свет звезд пробивается через темные тени ночи и одинокая луна становится видной на небосклоне, — поднимаются постепенно до высоких чувств дружбы, презрения к земному миру, вечности. Сияющий день внушает деловое рвение и чувство веселья. Возвышенное волнует, прекрасное привлекает, выражение лица человека, объятого чувством возвышенного, серьезно, иногда неподвижно и полно изумления. Живое ощущение прекрасного, напротив, проявляется блеском оживления в глазах, смехом и часто громкими выражениями удовольствия. Возвышенное бывает в свою очередь различного рода. Иногда это чувство сопровождается некоторым страхом или даже грустью, в иных случаях лишь спокойным изумлением, еще в других случаях — сознанием красоты, проникающим в какой-нибудь возвышенный замысел. Первое я хотел бы назвать возвышенным, связаннъш с чувством страха, второе — благородным, третье — великолепным. Глубокое одиночество возвышенно, но имеет в себе черты чего-то жуткого*. Поэтому огромные, далеко простирающиеся пустыни, как, например, необъятная пустыня Шамб в Центральной Азии, всегда давали повод к тому, чтобы населять их страшными тенями, домовыми и привидениями.

Возвышенное всегда должно быть великим, прекрасное может быть и малым. Возвышенное должно быть простым, прекрасное может быть нарядным и разукрашенным. Большая высота так же вызывает чувство возвышенного, как и большая глубина, однако эта последняя связана с ощущением ужаса, первая же — с изумлением; и именно потому второе ощущение может быть наводящим ужас и в то же время возвышенным, первое же — благородным. Вид египетских пирамид, по сообщению Гассельквиста, действует на нас гораздо больше, чем это можно представить себе из всех описаний, однако их устройство просто и благородно. Церковь св. Петра в Риме великолепна. Так как на ее остове, величественном и простом, все украшения, например, золото, мозаика и тому подобное, распределены так, что ощущение возвышенного в большинстве случаев все-таки преобладает, то и самый предмет называется великолепным. Арсенал должен быть благороден и прост, замок резидента великолепен, загородный замок красив и разукрашен.

Я приведу только один пример того благородного ужаса, который способно внушить нам описание полнейшего одиночества, и с этой целью заимствую несколько мест из сна Каразана в «Бременском магазине», т. IV, стр. 539. Этот скупой богач по мере роста его богатств все больше замыкал свое сердце для сострадания и любви к ближнему. Между тем, чем больше охладевала в нем любовь к человеку, тем все больше возрастало усердие его молитв и религиозных дел. И вот, после этого признания он продолжает следующим образом: «Однажды вечером, когда я при лампе производил свои расчеты и составлял смету своих торговых прибылей, мною овладел сон. В этом состоянии увидел я спускающегося ко мне, подобно вихрю, ангела смерти, он ударил меня, прежде чем я успел отмолить страшный удар. Я оцепенел, поняв, что моя судьба решена на вечные времена и что ко всему доброму, что я совершил, ничего уже не могло быть прибавлено, а от содеянного мною злого ничего уже не могло быть отнято. Я был подведен к трону того, кто обитает на третьем небе. Из сияния, пылавшего предо мной, ко мне были обращены слова: «Каразан, твоя служба богу отвергнута. Ты замыкал свое сердце для любви к человеку и железной рукой держал свои сокровища. Ты жил только для себя, а потому и в будущем ты вечно должен жить в одиночестве, лишенным всякого общения со всем творением». В это мгновение я какой-то невидимой силой был сорван с места и понесен дальше через блистающее мироздание. Бесчисленные миры скоро остались позади меня. Когда я приблизился к самому крайнему концу мира, я заметил, что тени безграничной пустоты спускались предо мной в необъятную глубину. Страшное царство вечной тишины, одиночества и тьмы. Невыразимый ужас объял меня в это мгновение. Мало-помалу я потерял из виду последние звезды, и, наконец, в совершенной темноте потухло и последнее мерцающее сияние света. Смертельные ужасы отчаяния увеличивались с каждым мгновением, и в такой же мере каждый миг увеличивал мое расстояние от обитаемого мира. С нестерпимо жутким чувством в сердце я думал о том, что если бы даже в течение десяти миллионов лет эта сила несла меня все дальше за пределы всего сотворенного, я и тогда все равно продолжал бы смотреть в бездонную пропасть тьмы, без всякой помощи или надежды когда-либо вернуться назад. В этом состоянии оцепенения я с такой силой простер свои руки к предметам действительности, что в этот момент проснулся. И вот с тех пор я научился высоко ценить людей; ибо, даже и самого ничтожного из тех, кого в гордости моего счастья я гнал от дверей моего дома, я в той страшной пустоте далеко предпочел бы всем сокровищам Голконды».

Большая длительность возвышенна. Но если она относится к прошедшим временам, то она благородна. Если же она предвидится на необозримое будущее, то тогда она имеет в себе черты чего-то страшного. Здание из времен самой отдаленной древности вызывает в нас чувство благоговейного преклонения. Описание Галлером будущей вечности вызывает тихий трепет, а его описание вечности прошедшего — немое изумление.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >