Застольные традиции повседневной культуры русской элиты

Пиры и праздничные застолья были у всех народов, что позволяет предположить, что эта общая для всех времен и народов традиция восходит к далеким первобытным временам. Именно поэтому в традиции гостеприимства мы обнаруживаем многочисленные языческие представления и верования, которые архаическим отголоском дошли до более близких к нам времен. Наиболее ярко эти традиции проявлялись в правящих кругах, которые, обладая большими материальными ресурсами, могли позволить себе более частые праздничные отношения.

Пир — это праздник; пир — это встреча; пир — это земной частичный аналог райских кущ, изобилия и радости; пир — это еще установление и подтверждение добрых отношений. Наконец, пир — это «убийца» голода. Для Платона пир — это еще и глубокий философский диалог с Логосом. Платоновский пир предполагает обмен идеями и выход на новый духовный уровень развития. Платоническая любовь есть таким образом «пир духа». Без этого глубокого осмысления пир может превратиться в банальную и вульгарную пьянку, достойную лишь необразованных варваров и грубых дикарей. Для них пир — это вертеп, на котором правит «развратный божок» пьянства и обжорства.

Традиции русского праздничного застолья. С точки зрения культурно-исторической традиции пир — это некая праздничная совместная трапеза за столом («застолье»), сопровождавшаяся общением с широким кругом родственников, «со всем родом», в том числе с умершими, относящаяся еще к долетописным временам. Застолье моделировало идеальное общество, отражающее идею «изобильного рая». Подобные представления сохранялись в традиционном воззрении севернорусского крестьянина вплоть до XX в.[1] В сельском обиходе застолье рассматривалось как совместное действие, влиявшее на благосостояние и судьбу всех членов коллектива и использовавшееся для нейтрализации «чужого»[2].

Русская родовая знать по мере своих материальных сил и родовых возможностей копировала царское застолье и рядилась друг перед другом (т. е. перед равными) в хлебосольстве. Описание подобного рода приемов мы встречаем у многих исследователей быта нравов российского прошлого. Они грешат частым пересказом одних и тех же источников и содержат крайне мало обобщающего материала[3].

По данным А. В. Терещенко, «пиры были тогда в обыкновении, и не было праздников для богатых без угощения бедных. Сами великие князья потчевали гостей; ели и пили вместе с ними. Вельможи и знаменитые духовные особы мешались с толпами гостей всякого сословия: дух братства сближал сердца. Это сближение поддерживалось благоразумно нашими государями долгое время — до угнетения России татарами. Азиатская гордость и недоступность испортили древние похвальные наши обычаи. Нестор и его современники с изумлением говорят о размножении всякого рода дичи и домашних животных»[4].

В Древней Руси пир являлся формой общественного сближения, выражающего торжество, победу или просто какое-либо праздничное веселье. Историки отмечают, что пиры устраивались во всех слоях русского общества — от князей и царя до простого крестьянина[5]. Если бояре обычно устраивали «званые» пиры, то крестьяне чаще — «незваные» братчины («на братчину ездят незваны»)[6]. Известно, что духовенство еще в XIX в. советовало помещикам не участвовать в крестьянских братчинах. Пир носил важнейшую функцию культурно-исторического объединения членов одной этнической группы, корпорации или сословия. Через него упрочивались внутренние связи. Через него князья налаживали и поддерживали внешнеполитические отношения.

6

На пиру было принято «зажигать», т. е. веселиться до упада. Интересно, что в «Славяно-русском лексиконе» (1627) киевского иеромонаха Памва Берынды слово «огонь» звучит как «пирос»[7]. Пир и был самым ярким событием в череде мероприятий, составляющих основу русского гостеприимства. Он мог быть как при встрече, так и при проводе гостей. Он мог быть именным (в честь какой-либо персоны) или праздничным.

Известный российский историк И. Забелина подробно излагает «порядок царского обеда». После раздачи хлеба и вина царь «рассылал почетнейшим гостям первые блюда, причем стольники произносили те же милостивые речи»[8], что и в описании Герберштейна. Такая «церемония подач» в течение обеда происходила четыре раза. Вслед за этим «на все столы подавали ествы в великом изобилии... ставили на столы столько, сколько могло уставиться; гости кушали, что кому нравилось. ...Количество подаваемых блюд (порции) простиралось иногда до пятисот»[9]. Такие застолья были подстать былинным пирам.

Чтобы показать больше отличий в царских милостях и польстить суетности вельмож, Борис Годунов первый ввел званые обеды в царствование еще Феодора, который приглашал думных сановников и угощал их в своих чертогах, обнаруживая перед ними всю гостеприимность обыкновенного хозяина[10]. «Хлебосольство, известное одним нашим русским, отличалось более всего в частных домах, где вольность в обхождении, соединенная с равенством, ничьего не обижала честолюбия. Хозяин с радостью принимал гостя, не скупился пред ним, ставил все на стол, что имел: яства, мед и водку, чтобы не прослыть негостеприимным. От этого произошла доныне употребляемая поговорка: все на стол мечи, что есть в печи. Самым величайшим упреком было еще, кто скажет: “Ты забыл мой хлеб- соль”»[4].

Историки отмечают, что «до нас не дошли сведения о семейных обедах бояр, дворянства и остального сословия. Есть некоторые известия о великокняжеских обедах, которые могут несколько ознакомить нас с тогдашним вкусом. В большой комнате ставились в несколько рядов длинные столы. По подании на стол кушанья объявлялось царю: “Государь! Кушанье подано”. Тогда он отправлялся в столовую и садился на возвышенном месте; подле царя садились его братья или митрополит; там вельможи, чиновники и простые воины, отличенные заслугами»[12].

В XVII в. бояре и богатые люди, обедая у себя дома без гостей, имели стол простой, но сытный; кушанье делалось без приправ, т. е. без ягод, сахара, перца, имбиря; было малосоленое и невкусное. Для гостей приготовляли как можно поболее различных кушаний — от 50 до 100 блюд. Ставили на стол по одному блюду, прочие же держали слуги; где было мало соли, уксуса и перца, там прибавляли сами гости[13]. Борис Годунов по прибытии шведского принца Магнуса, жениха Ксении, посылал ему во дворец от 100 до 200 разных кушаний на одних золотых блюдах и золотых сосудах с толстыми золотыми крышками. Во время угощений подавали на стол не менее 200 кушаний, и все на золотых подносах [Petrejus: Hist und Bericht von dem Gropssfurstenthumb. Muschkow, Leipzig, 1620. S. 278—282]. При дворе, когда угощали посланников, подавали от 150 до 200 блюд[4].

Пиры сопровождались музыкою. Контарени (кон. XV в.) пишет, что по дороге к Москве он был великолепно принят наместником Помартшом и им угощаем; что во все время обеда играла музыка. На царских пирах также могли звонить дворцовые колокола, коих звук раздавался по всем комнатам[15].

«Исконное русское хлебосольство отличало не только царские обеды, но и простые дома. Скупость была неуместна, когда хозяин принимал гостей. В России знатные и богатые люди, как правило, выглядели тучными, что возводилось в достоинство. Тучность должна была вызывать уважение. Дородности способствовал сам образ жизни богатых людей: изобилие трапез, долгий послеобеденный сон и ограниченность в движении — все это располагало к полноте. Однако это не мешало почтенным людям жить до восьмидесяти, ста и более лет»[16].

Как известно, званые пиры чаще всего устраивались по определенным праздникам: Пасха, Рождество, Троица, Николин день, день Петра и Павла, Масленица, а также по семейным праздникам: рождение, крещение детей, свадьба, новоселье и т. д.[17] От своих бояр и помещиков крепостные получали разрешение на пир четыре раза в году: на Великий день, Дмитровскую субботу, Масленицу и Рождество, а также на крестины и свадьбу (крестьян отпускали на три дня или на неделю)[18]. В некоторых местах к таким дням относился Никола зимний. Это были законодательно установленные «пивные» братчины — частным лицам разрешалось варить пиво до четырех раз в год к церковным и семейным праздникам[19].

На званом обеде по традиции хозяин старался накормить и напоить гостей, если возможно, до того, чтобы они на ногах не стояли; а кто мало пил, тот огорчал хозяев. О таких говорили: «Он не пьет, не ест, он не хочет нас одолжать!» Пить следовало полным горлом, а «не прихлебывать, как делают куры». Кто пил и ел с охотой, тот показывал, что любит хозяев. Но, с другой стороны, считалось постыдным напиться допьяна. Пир был в некотором роде шуточная война хозяина с гостями. Хозяин хотел во что бы то ни стало напоить гостя допьяна; гости не поддавались и только из вежливости должны были признать себя побежденными после упорной защиты! Некоторые, желая меньше выпить, из угождения хозяину притворялись пьяными к концу обеда, чтобы их более не принуждали, и таким образом в самом деле не опьянеть[20].

Известно, что среди русской элиты установилась особая традиция сбора званых пиров. Было принято почетных гостей приглашать лично хозяином, к иным отправлять слуг. Тем самым среди приглашенных изначально устанавливалась своя внутренняя иерархия почета и уважения, когда одни получали честь прийти на пир, тогда как у других хозяин сам искал чести пригласить гостя на пир. На неофициальные пиры приглашались даже и жены гостей (для них хозяйка устраивала отдельный стол).

Традиционно пир устраивали в специальной столовой, или сенях. Полы были устланы коврами или половиками, на окна вешали занавески, на лавки — полавочники. Сами же столы ставились вдоль стен, от красного угла. Известно, что столы покрывались скатертями, первое упоминание которых относится к середине XVI в.[21]

На каждые четыре персоны ставили перечницу, уксусницу, лимонник и солонку. Необходимости в ножах и вилках не было, потому что еда подавалась на стол уже порезанной на мелкие куски. Поскольку гости ели вдвоем из одного блюда, то такой вид застолья назывался «разделить трапезу». Более того, есть с кем-либо из одного блюда считалось определенной честью. Это укрепляло социальный статус и уважение в обществе.

«Большой стол» устанавливался в переднем углу. К нему вдоль стены приставляли другой стол, который назывался «прямым». Вдоль стен избы стояли лавки, на которые и усаживались гости. Лавка, расположенная в красном углу, называлась «большая лавка». На ней за столом сидел сам хозяин дома. Его место называлось «большим местом». Остальные члены семьи садились за стол в порядке старшинства. Если все не умещались за большой и прямой стол, к прямому столу под углом приставляли еще и третий стол, именуемый «кривой стол».

Самым почетным считалось именно большое место, которое предлагалось важным гостям. Но, согласно ритуалу, гость должен был отказываться от этой чести. Исключение составляли священнослужители, которым разрешалось не отказываться садиться на большое место. Последнее место за кривым столом называлось «полатный брус», так как располагалось под потолочным брусом, на который укладывали полати. В русских былинах богатыри на княжеских пирах садились обычно именно на полатный брус, а затем уже пересаживались на более почетные места, исходя из своих подвигов.

На пиру гости занимали места сообразно своему достоинству, родству, роду, отчеству. Самым почетным местом за столом считалось по правую руку от хозяина. Заслуги человека считались незначительными в сравнении с родовыми счетами. Поэтому сесть выше кого-то, кто считался выше по достоинству, означало нанести ему оскорбление. Скромный человек намеренно занимал более низкое место, с тем чтобы хозяин пересадил его на подобающее ему место. Тот, кто садился на неподобающе высокое место, мог быть обнесен блюдом или получить тарелку с меньшим количеством еды, чем у соседа. Стулья (кресла) были редким предметом и предназначались только для старейшин, патриархов и князей (царей). Остальные сидели на лавках, занимая места выше или ниже соседа, поскольку пир был частью родовой, а не общественной жизни. Уже в петровское время гостей пересадили на стулья — независимые друг от друга места.

Известно, что на царских пирах, кроме традиционного прямого и кривого столов, ставили столы посольские, властелинские (для духовенства), боярские и другие. Сам же царь сидел за отдельным столом на большом месте.

Согласно сложившейся традиции, хозяин дома сам резал хлеб и подавал его с солью своим гостям. Поэтому получить за столом хлеб-соль от хозяина означало получить его расположение. Вслед за хлебом подавали напитки, и начинался пир. Причем гости сами требовали для себя напитки. Из напитков первым подавался квас, на царских пирах — вино. Согласно традиции, напитков подавалось до девяти: три подачи вина, три подачи красного меда, три подачи белого меда. Обычаи гостеприимства требовали напоить гостей допьяна.

Из дошедших до нас источников известно, что на пирах подавали до пяти перемен блюд: холодное, горячее, жаркое, пироги и «верхо- сыток» (десерт). В XVI в. на царских пирах первым подавали жаркое. Первым блюдом шла царская дичь — жареный павлин или лебедь. В XVII в. первым блюдом стало холодное — обычно студень из го- вяжих ног или икра. При подаче гуся говорили, что «гусь плавает по воде», при подаче индейки говорили, что «индейская курица воду пьет».

Тосты. На пиру княжеская чара пускалась вкруговую, а собравшиеся пили из нее, хваля Бога и ее владельца. Следы этого старинного обряда видны на чаре XII в. черниговского князя Владимира Давыдовича: «Се чара Владимира Давыдовича, кто из нее пье(ть), тому на здоровье, а хваля Бога (и) своего господаря великого не упье(ться)»[22]. Подобное пожелание носило традиционный характер, и на более поздних братинах XVI—XVII вв. встречаются надписи типа «Пити из нея на здравие всякому» или «Пити из нея за здравие всякому доброхотному человеку, благодаря Бога и моля за государя». На найденном в Золотой Орде русском ковше XIV в. нанесена такая надпись: «Се ковшь Дмитрия Круждовича. Кто ис- пьеть, тому здоро»[23].

Хмельные напитки всегда употреблялись с благими пожеланиями. При этом «формулировка заздравных пожеланий была достаточно однотипна и восходила в основе своей к единому образцу. ... тосты и пожелания, произносимые за современным праздничным столом, имеют в своей основе языческое происхождение, играя роль заклятий, выполнить которые были призваны незримо присутствовавшие на ритуальном пиршестве боги. Тем не менее, церковь всячески старалась отвратить свою паству от подобного времяпровождения, указывая, что так она подпадает под власть дьявольских сил»[24].

Столовая посуда. Неотъемлемой частью любого праздничного застолья была посуда. «Столовая посуда знатных особ в Средние века была большею частью серебряная и золотая. Серебряные ковши, обложенные жемчугом, весили по три фунта и более; серебряные золоченые кубки бывали в 14 фунтов; чары серебряные и золотые часто по 12 фунтов; мисы, кружки серебряные и позолоченные, кубки из строфокамиловых [страусиновых] яиц по нескольку фунтов. Были чарки сердоликовые, обложенные серебром; рога буйволовые и воловые, оправленные в золото и серебро; делали сосуды из одного серебра наподобие рогов, отчего такие сосуды часто именовали рогами заодно с простыми, оправленными только в золото или серебро»[25].

Сосуды, чаши и кубки делались продолговатыми, круглыми, одним словом, кому как хотелось. Известно, что в X в. русские пили на пирах из позолоченных рогов («Русская правда»), и эта традиция продолжалась на Руси до середины XVIII в. Псковские посадники, встречая в 1473 г. невесту великого князя Иоанна III царевну Софию, пили за ее здоровье из злащенных рогов[26]. Золотые ковши и чарки, а также серебряные блюда постоянно упоминаются в завещаниях московских князей в XIV в.[27] Хан крымский Менгли I Герай (правил: 1467, 1469—1475, 1478—1515), друг Василия III, просил его письменно, чтобы он прислал ему в подарок между прочими вещами серебряную чару в два ведра. Прежде Иоанн III присылал ему серебряную чару с серебряным черпалом, но ее взял у него Шах- Зада, почему он хотел иметь другую, почему он и просил великого князя: «Я бы всегда из нее пил, а тебя, брата своего, поминал»[4].

Послеобеденная сиеста. Согласно старинной русской традиции, «завтрак бывал поутру рано, обед около полудня, полудничание около четырех или пяти часов, а ужин после захождения солнца; потом, спустя час, молились Богу и ложились спать. Не садились за стол и не вставали из-за него, не помолившись»[15]. После обеда полагалось всем отдыхать. Отдыхали по нескольку часов, «ибо изобилие трапезы усыпляло за столом. Малое движение рождало тучность, особенно у знатных и богачей. На дородность смотрели с почтением, как на некоторое достоинство. Думали, быть дородным — значило иметь право на уважение. Отдых после обеда есть самое древнее обыкновение. Владимир Мономах, говоря в поучении к своим детям о том, как он проводил жизнь, продолжает: “Потом садились думать с дружиною, или судить народ, или ездили на охоту, а в полдень спали: ибо не только человеку, но и зверям, и птицам Бог присудил отдыхать в час полуденный”. По свидетельству некоторых иностранных писателей, все в городе было пусто после обеда: лавки и дома были заперты; иные спали дома, а другие пред своими лавками не менее трех часов»[4]. Именно за нарушение этой многовековой традиции русские осуждали первого самозванца, ставя ему в вину, что он никогда не ложился спать после обеда.

Свадебная церемония по «Домострою». В «Домострое» в гл. 67 под названием «Свадебный чин»[31] подробно описывается процедура русской свадьбы, по всей видимости, списанной с боярского или даже царского бракосочетания. В этом описании нас в первую очередь интересует то, как организовывался и проводился свадебный пир. Пировать слегка уже начинают во время сватовства, но праздничного стола во время этой части свадебной церемонии еще не бывает[32]. Само празднество начиналось с того, что гостям рассылались приглашения, которые разносили слуги-скороходы: «Как только назначат день свадьбы, накануне гостей распишут, и пошлет жених к тестю список всех, кто будет — посаженые отец и мать, и кто приглашенные бояре и боярыни, кто тысяцкий и поезжане, и дружка, и сваха. Да и тесть пошлет к жениху сказать, что приглашенные бояре и боярыни, и дружка, и сваха»[15]. «И как наступит назначенный день, съедутся со стороны жениха и невесты все, кто назначен к столу. Столы же дают отдельно, боярыни — себе; а жених с невестой не едят»[34]. «А как дружка и сваха, проводив постель, к жениху вернутся, у жениха в комнатах накрыт уже стол большой, и посуда, и хлеб, и калачи одни и те же для всех, вплоть до самого последнего гостя. И сядет отец на конце стола, а тысяцкий в углу, на почетном месте жених и рядом с ним мать, а за нею званые боярыни... Напротив боярынь на скамье бояре званые, а за боковым столом и на лавке и на скамье поезжане в золоте...»[35]

Далее «Домострой» во всех деталях и со всеми подробностями описывает, кто что должен делать и говорить. «А приедет дружка на двор, так люди его с лошадей сойдут за воротами и идут во двор перед ним пеши. И здесь также приготовят большой стол и также у задней стены, скатерть, посуда; тесть на конце стола, а теща на лавке, а за нею званые боярыни, а напротив них на скамье званые бояре. Да наладить место посреди избы напротив дверей, разложить две подушки нарядные, для новобрачного и новобрачной, да стол, и на столе две скатерти, посуда, калач, пироги, на столе же на блюде каравай, а на другом сыр; у другого конца места тысяцкого, а рядом с невестой места для двух свах, напротив новобрачного и новобрачной на скамье двое или четверо из поезжан, а против свах дружки, а в самом конце за мисками место попу. ...А как время настанет идти к месту, первой пойдет мать, а за ней новобрачная, с правой стороны поведет ее сваха старшая, приезжая, а с левой другая, своя, а за ними боярыни, и, войдя, кланяются невеста со свахами на все четыре стороны. А тесть и теща и боярыни сядут за стол на свои места, и священник говорит “Достойно” и благословляет крестом одну невесту и кропит святою водою свадебное место»[36].

По прописанному протоколу «Домостроя», свадьба практически на всех своих этапах была сопряжена с поклонами (оказания чести и почтения), угощениями (преподношениями разных даров) и веселием. И каждый ее шаг нес в себе определенный знак, таил в себе конкретный символ. Не забывают молодые и в баньку сходить, и хлеба сытного отведать: «А в это время старший дружка режет караваи и сыры с четырех сторон по ломтям, кладет на одно блюдо да ломти разрежет и сыры поломает, разложит по блюдам. И на первое блюдо, где горбушки, положит платок, поднесет новобрачному (имярек) и молвит: “Новобрачная (имярек) челом бьет — караваем и сыром и платком”. Но тот возьмет лишь один платок и положит его себе, как и тысяцкому и поезжанам согласно росписи, а платки по договорным грамотам, и всякому на блюде — краюха каравая да сыра кусок да платок. Тут и тестю и теще и приглашенным боярам и боярыням — каждому — блюдо. Посылают со скороходами к свекру и к свекрови и к приглашенным боярам и боярыням также на блюдах всем по куску каравая и сыра да по платку...»[37]

Сам обряд венчания описан бегло, поскольку «Домострой» не ставил перед собой целью регламентировать церковные обряды. Зато все последующие действия описаны скрупулезной точностью: «А когда венчаются, под ноги следует бросить пару соболей, отдельно — под новобрачного соболя, а под новобрачную другого. Чаша же при этом была бы без ручек, которую, выпив, затем разбить, вниз не швыряя, а просто выпустить из рук и осколки разбить ногою. И после венчания ехать к тестю на то же место...

И как входят в сени, тут осыпает их теща, а как войдут в комнаты и, поклонясь, сядут по своим местам, тесть поднесет новобрачному вино, лучшие вина понесут, но тот отпробует сначала только горбушку и сыр. Прежде всего понесут по столам лебедя, поставят перед новобрачным, и тот, приняв, руку наложит да велит разрезать. И ставят на стол лебедя и посылают тестю и теще и приглашенным боярам и боярыням, по блюду раскладывая за косточку, да по кубку романеи, и подают птицу.

После третьего блюда встанет новобрачный, а с ним тысяцкий да один дружка, и станет звать, но говорить будет тестю дружка: “Имярек, новобрачный челом бьет, чтобы пожаловал завтра к нему пировать” — тещу приглашает также, званых бояр и боярынь по именам всех. А в то время, как дружка говорит, новобрачный кланяется в шапке нагольной. После приглашений дружка снимет скатерть верхнюю, блюдо возьмет, на котором горбушки и сыр, и, завернув, отдаст слугам своим и велит снести в сенцы...»[38]

Судя по дальнейшему тексту, «Домострой» не ограничивается описанием свадебного застолья, но также скрупулезно регламентирует и первую брачную ночь молодоженов, когда они «услаждаются» новым своим семейным состоянием[39].

Поутру новобрачный обязательно должен был с дружкой побывать в бане с «банными дарами». «Домострой» велит им сделать следующее: «Приехав к бане, дружка разбирает и слугам дает держать на руках сорочку, порты, пояс с кошельком (а в кошельке золотые), подпояску, нижнее белье и четыги, башмаки, зипун, шубу нагольную, шапку кожаную. А прежде всего подадут в баню халат и башмаки. И съезжаются к бане поезжане, тысяцкий с товарищами, и приготовлены тут поставцы с питьем, кто пожелает — пьет, и слугам подают, и бубны бьют, а банщиков одаривают платками. Из бани же новобрачный в сенцы идет и тут отдохнет немного. А новобрачную в баню не водят, моют ее тут...»[40]

«И как время настанет, сойдутся все в большой комнате, а на столе уже приготовлены фрукты — на скатерти без посуды и хлеба. И платье золоченое сложат, если летом — сложат охабни, а зимою — шубы нагольные, и боярыни — летники белые да шубки красные, в спусках сидят, а зимою в каптурах. И сядут свекор со свекровью в конце стола, а новобрачных посадят на почетное место, там же и свахи да приглашенные боярыни, а на скамье тысяцкий да званые бояре, а поезжане за боковым столом. Да понесут напитки, а от тестя приедет дружка с дарами и подносит их на блюдах, свекру сорочку да порты, да приговорит, назвав по имени: «Новобрачная (имярек) челом бьет», — и тот примет, а новобрачная поклонится, и в то время все стоят. А свекрови — камка, а боярыням — по тафте, служка также подносит на блюдах и говорит, а новобрачная кланяется. На обычных же свадьбах свекрови тафта или дороги, а боярыням приглашенным по сорочке да по платку, да по волоснику, а тысяцкому и приглашенным всем боярам по сорочке да по портам, а поезжанам ничего не дается. А как откушают фруктов, принесут дары, и сына благословляет отец с матерью образами и платьем златотканым, и шубою, и сосудами, подводят и лошадей в нарядах, и жалует его людьми и вотчинами, а мать это все благословляет. А потом и сноху одаривают украшениями и платьем и посудой»[41].

Далее празднества продолжаются с родственниками и друзьями. Все отправляются в дом к тестю, «а у тестя в комнатах за столом на почетном месте теща уже и приглашенные боярыни. А на столе скатерть без посуды и фрукты. И встретит тесть с приглашенными, войдет в комнаты первым, и станут все по своим местам, и тут новобрачный войдет с тысяцким, перед ними один дружка, их, да другой, здешний, а поезжане идут за новобрачным. А теща чуть выйдет из-за стола и спрашивает зятя о здоровье и целуется с ним через платок, и боярыни приглашенные, подходя к новобрачному, все целуются через платок. ...И садятся боярыни на лавку по чину, возле тещи сядет зять, а в самом углу тысяцкий, в конце стола тесть, на скамье приглашенные бояре, а поезжане за боковым столом, как и прежде.

За фруктами тесть подаст вина и принесут напитки, и едят фрукты, а как уберут фрукты, все переоденутся, и тогда внесут завтрак — полный стол. А боярыни в том же платье и сидят: летники белые да шубки красные в спусках. И как перестанут подавать, новобрачный поднимется из-за стола, а с ним и тысяцкий, и дружка станет звать тестя и тещу и посаженых бояр и боярынь, называя по имени: “Новобрачный челом бьет, чтобы пожаловал ты сегодня — у новобрачного за столом быть и пировать”, да, выйдя в сени, снова наденут золоченое платье и поедут к себе тем же порядком»[42].

Из описания «Домостроя» следует, что русская свадьба — это бесконечное застолье. «Приехав к себе, немного отдохнут, а в то время готовят стол. И как время настанет, новобрачную нарядят в главный наряд и пошлют дружку, чтобы позвал тестя и тещу и приглашенных бояр и боярынь к столу. И тесть поедет в золоченом наряде и с ним приглашенные бояре также в золоте, по двое в ряд, а с ними и слуги возле коней пеши. И теща поедет в санях точно так же, и боярыни — в золоченых летниках и в спусках, в каждых санях по одной. И подъедут к свекру во дворбояре к лестнице, а боярыник другой, и тут встречают бояр бояре, а боярынь боярыни, на крыльце или в сенях, по знатности [выделено нами. — П. К.]. А где будет стол, тут на столе и фрукты.

Раньше придут боярыни, и сядет на главное место теща, за нею новобрачная да свахи, затем и боярыни приезжие, и только за ними — здешние, а ниже всех сядет свекровь. Тесть же сядет на конце стола, подле него свекор, а на скамье приглашенные бояре приезжие, а под ними здешние бояре званые. Новобрачный же присядет возле отца, а тысяцкий и поезжане за боковым столом»[43].

«Домострой» не скупится на поклоны и угощения. Он обильно чередует их, перемешивая с банными обрядами, закусками, вином и медами. «И как разместятся, выходит свекор и приезжие бояре, и кланяются свекрови и здешним боярыням и спрашивают их о здоровье, и целуются, а затем переменят платье, выйдя в сени. А как сядут они за стол, подносят им вина и фрукты и напитки, но потом фрукты уберут, разнесут еду. А новобрачный, поднявшись, потчует отца и тестя, и теще подносит в кубках питье, вина и лучшие меды. И как кончат к столу подавать, тесть встанет, а второй дружка начнет говорить свекру, назвав его полным именем: “Бьет тебе челом, чтобы пожаловал ты завтра у него за столом быть и пировать”. И новобрачного, и званых бояр, и свекровь, и боярынь по именам дружка называет, а тесть кланяется, и новобрачный тестя и приезжих бояр потчует»[44]. За всеми этими ритуальными действиями незаметно проходит время. Все заняты и действуют строго по расписанию. «И как наступит время, — продолжает дотошный составитель “Домостроя”, — принесут дары: кубок двойной или с крышкой, бархат или камка, и, налив в сосуды меду, станет говорить свекор тестю: “Дай, Господи, хорошо нам жить с детьми своими”, назовет сына и сноху по именам — “с детками своими много лет!” А дружка старший в то время начнет говорить, назвав тестя по имени: “Челом бьет зять твой (имярек)!” — кубком, двойным, золоченым, бархатом такого же цвета да сороком соболей, и теще дары также объявляет дружка: братина или стопка, камка, сорок соболей, называя по имени: “Зять челом бьет, дары велит принять”. А боярыни пойдут с новобрачной к себе в комнаты и в то время, как ехать, нарядятся»[45].

В свадебном обряде баня играла исключительную роль, поскольку русские в ней бывали чаще, чем у причастия. «А назавтра готовят баню, — продолжает расписывать регламент “Домострой”, — и дружка от тестя приезжает с банными дарами, поменее прошлых: сорочка, порты, пояс, полотенце, — и что-нибудь еще пришлет.

А как из бани станет выходить, то тысяцкий и поезжане приедут, и, одевшись в сенцах, пойдет новобрачный со всеми поезжанами в комнаты отцу и матери челом ударить, а у тех приготовлены фрукты в том же виде.

А за столом мать, новобрачная и свахи, и званые боярыни, и бояре на скамье, все садятся по чину, едят фрукты и пьют напитки. А в то время приедет дружка от тестя и зовет отца и мать, новобрачного с новобрачною, приглашенных бояр и боярынь, и его, попотчевав, отпускают, а сами, переодевшись, завтракают.

А у тестя приготовят столы по чину и фрукты, и, как время наступит, пошлют дружку звать к столу, и тогда отец поедет по правую руку от сына, а тысяцкий по левую, поезжане же перед ними по- прежнему в наряде, да и приглашенные бояре за ними также нарядно. А мать в санях в наряде, а напротив нее новобрачная, а боярыни приглашенные и свахи в санях по одной. А свахи садятся напротив приглашенных боярынь, которые едут первыми»[46]. Всех встречают и почиют по чину. Русская свадьба требует строго церемониального порядка. И в этой части свадебных торжеств место алкогольных напитков весьма скромное. Чаще на столах упоминаются фрукты и иная снедь: «И входят все в комнату с фруктами на столах, и целуются приезжие бояре со здешними боярынями, и понесут вина и напитки, и едят фрукты. И как время наступит, боярыни пойдут в свои комнаты, и тут-то после сладкого начнут разбираться в приданом и рядные подписывают. А возникнет в чем спор, откладывают от другого дня. Потом же садятся за стол порознь: бояре особо, а боярыни в других комнатах. И после застолья тесть благословляет зятя образами и дарами: кубками и бархатом, и камками, и соболями, и лошадями в нарядах, и доспехами, — поздравляет. Чаши пьют со сватом и с тысяцким, а после застолья у поезда наденут на себя нарядное платье, и пойдут отец да новобрачный, да тысяцкий и старшие бояре к боярыням в комнаты, а с ними и тесть — благословляют дочь свою образами, платьем, сосудами, перстнями, именьем, придаными слугами. Потом теща благословляет зятя образами, платьем, сосудами, да дочь свою благословляет и одаривает нарядами и платьем. И потом поедут к себе тем же порядком и в нарядах, в остальные дни съезжаются и пируют, как пожелают» [выделено нами. —П. К.][47]. Надо полагать, что только после завершения всего этого весьма продолжительного церемониала и наступал, собственно говоря, сам свадебный пир, где каждый угощался как хотел. Но эта свобода наступала лишь после того, как все участники свадебного обряда исполнили все, что им предписывал старинный обычай.

Из других источников нам известно, что на свадьбе царя Алексея Михайловича с Наталией Нарышкиной в январе 1671 г. «подавали в сенник квас в серебряной дощатой братине, лебединый папорок с шафранным взваром, рябъ окрошиван под лимоны и гусиный потрох. Государыне подавали из жарких: гуся, поросенка, курицу в ка- лъю с лимоном; курицу в лапше и курицу во щах богатых. Из хлебного государю и государыне: перепечь крупичатую в три лопатки недомерок, четь ситного хлеба, курник, осыпанный яйцами, пирог с бараниною, блюдо пирогов с яйцами, блюдо блинов тонких, блюдо сырников, блюдо карасей с бараниной; пирог рассольный, блюдо подовых пирогов, каравай на яйцах, кулич недомерок и блюдо жареных пирогов»[48]. Царский пир продолжался несколько дней и был своеобразным символом завершения московской эпохи в истории России, поскольку через год родится тот, кто откроет новую имперскую страницу ее истории...

Подарки. Законы гостеприимства предполагали обмениваться подарками. Дипломатический протокол особо оговаривал эту часть. Более того, русские цари до петровской эпохи заранее согласовывали, какие подарки им преподносят иностранные государи, дабы подготовить им в ответ равнозначные и не обидеть «брата» — соседнего короля — некачественным преподношением.

В обычае русских царей было делать подарки своим придворным. Французский посол в России при Анне Иоанновне маркиз де Шетар- ди описывает одну из таких раздач: «Между тем, царица прошла в большие покои, куда и я отправился. Она была так милостива, что тотчас же вручила мне золотую медаль, выбитую по случаю заключения мира; потом она раздавала их двум фельдмаршалам, иностранным министрам, придворным дамам, знатнейшим чинам, камергерам, генералам и другим особам. Некоторые из иностранных министров просили меня показать мою медаль и при том заметили, что буквы на ней не хорошо выбиты. Один из министров передал о том герцогу курляндскому, и тот взял на себя труд сам принести мне другую медаль. Принося ему чувствительную благодарность за такую любезность е его стороны, я хотел возвратить ему первую медаль. Он мне отвечал, что это не нужно, так как обе медали в слишком хороших руках. Я возразил, что не стану настаивать, так как лыиу себя надеждой, что король не неодобрит такую податливость с моей стороны, потому что она доставляет мне возможность послать при первом моем донесении, для лучшего разъяснения содержания его, одну из этих медалей. Что и исполняю отсылкою медали при письме, которое имею честь писать к его эминенции.

Несколько минут спустя после раздачи медалей, царица перешла в покои принцессы Анны, которые выходят на площадь, и оттуда сама бросала деньги в народ. Толпе дали потом хлеба и говядины, которые выставлены были на уступах двух возвышений, увенчанных двумя жареными быками. За этим зрелищем последовало другое: народ кинулея к фонтану из вина, которым наполнялся бассейн, возвышавшийся от земли на 8 ступеней и устроенный между двумя помянутыми возвышениями»[49]. Щедрость правителя как раз и измерялась теми подарками, которые придворные и избранный народ получали из его всемилостивейших рук.

Обмениваться подарками было в порядке вещей. Генерал Е. Ф. Комаровский сообщает, как во время поездки в Тавриду в 1787 г. Екатерина Великая отправила подарки в Париж: «Из Киева в конце марта того же года отправлен я был курьером в Париж с подарками к министрам французского двора: Монмореню (иностранных дел) — перстень с прекрупным солитером, наследникам Верженя — полная коллекция золотых российских медалей, графу Сегюру (сухопутных сил) — соболий мех и фельдмаршалу де Кастри — перстень с солитером. Подарки сии уложены были в двух ящиках и посланы по случаю заключенного с Францией первого торгового трактата, я поехал в перекладной повозке»[50].

Среди дворян в обычае было дарить оружие, борзых щенков, элитных рысаков, а снарядить в дорогу отъезжающему гостю бутылочку вина и закуску считалось вообще «святым делом». Тема даров звучит и в поэзии М. Ю. Лермонтова[51], и в сатире Н. В. Гоголя, и в философских измышлениях Ф. М. Достоевского. Считалось, что дарить было гораздо приятнее, чем получать подарки. Известно, что осенью 1858 г. астраханский губернатор со своего «барского плеча» подарил 10 бочек черной икры (около 400 кг) заехавшему к нему на чай французскому романисту и навсегда с ним по-приятельски распрощался[52]. По нашим временам это воистину царский подарок.

Делать царские подарки было верхом шика у русской аристократии. Потемкин, например, мог себе позволить дарить имения в Новороссии. «Во время первой поездки принца Нассаускаго в Крым, князь подарил не менее семи имений, расположенных в разных пунктах ввереннаго ему края. Как известно, Потемкин весьма щедро раздавал земли всем тем, кого он считал в состоянии извлечь из них немедленно какую нибудь пользу»[53].

Шуты и скоморохи. В восточнославянской традиции участниками праздничных театрализованных обрядов и игр были скоморохи[54] — музыканты, исполнители песен и танцев фривольного (иногда глумливого и кощунственного) содержания, обычно ряженые (маски), которые активно практиковали обрядные формы «антиповедения»[55]. Согласно В. И. Далю, скоморох — «музыкант, дудочник, сопельщик, гудочник, волынщик, гусляр; промышляющий этим, и пляской, песнями, шутками, фокусами; потешник, ломака, гаер, шут; зап. медвежатник; комедиант, актер и пр.»[56]. С. Герберн- штейн упоминает в своих записях скоморохов, которые в его глазах выглядят обыкновенными бродягами («которые в тех краях водят обычно медведей, обученных плясать»)[57].

Известно, что шутовство на Руси имело давние традиции. Оно было зафиксировано в русском фольклоре. Персонаж русских сказок Иван-дурак часто противопоставляется Царю именно в качестве носителя некого тайного знания, кажущегося глупостью. Историки считают, что первый настоящий царский шут на Руси был шут царя Ивана Грозного князь Осип Федорович Гвоздев-Ростовский (ум. 1570). Однажды, недовольный какою-то шуткой, царь вылил на него миску горячих щей, а когда Гвоздев, застонав от боли, хотел убежать, царь ударил его ножом. Обливаясь кровью, Гвоздев упал без памяти. «Исцели слугу моего доброго, — сказал царь призванному доктору Арнольфу, — я поиграл с ним неосторожно». «Так неосторожно, — отвечал доктор Арнольф, — что разве Бог и твое Царское Величество может воскресить умершего: в нем уже нет дыхания». Царь назвал умершего шута «псом», махнул рукой и продолжал веселиться[58].

При русском барском доме содержались шуты, в обязанности которых входило развлекать забавными выходками господ и их гостей. На Руси, помимо царского шута, существовали ярмарочные шуты — скоморохи. В русской традиции можно встретить замену слова «черт» (или вообще «нечистая сила») словом «шут». Широко известны, например, устойчивые выражения «Ну и шут с ним», «Какого шута?» В северо-русских деревнях русалок называют шутовками (от «шут» — «черт»), чертовками, водянихами[59].

Русская баня и банные традиции. Помимо пира, важнейшим атрибутом русского гостеприимства была баня. Недаром уже в русских народных сказках прежде чем приступить к расспросам гостя (а гость — это всегда свежая информация, занимательная во многих отношениях новость) его надлежит в баню сводить, накормить, напоить и спать уложить, т. е. в одной этой фразе изложен весь порядок приема гостей[60].

Баня символизирует очищение, избавление от усталости и грязи долгого пути. Она несет в себе значения духовного и физического обновления. Человек в бане как бы рождается заново, он как бы возвращается к своему первоначальному догреховному состоянию. Идея временного обновления через очищение от грязи грехов. От этого и само гостеприимство приобретает сакральный символический смысл — общаться только с чистыми, с теми, кто не запятнает принимающий гостей кров.

Согласно сложившемуся представлению, баня объединяет в себе четыре главные природные стихии: воду, огонь, воздух и землю. Еще в представлениях древних славян посещать баню означало вбирать в себя мощь всех этих стихий, что придавало силу не только телу, но и духу. Славяне свято верили в очистительную и целебную силу бань. Поход в баню всегда предшествовал принятию какого- то важного решения или событию. Со временем предложение посетить истопленную баньку стало отличительным признаком русского национального гостеприимства[61].

В описании Руси (Московии, России) иностранцы непременно упоминают о банной традиции принимающей стороны. Еще у Геродота (V в. до н. э.) мы встречаем подробное описание бани у народов, населявших Северное Причерноморье. Она напоминала хижину-шалаш с установленным в ней чаном, куда бросали раскаленные докрасна камни («где раскаляли камни докрасна и на них поливали воду, рассыпали конопляное семя и в жарких парах омывали свои телеса»). После него спустя тысячу лет византийский историк Прокопий Кесарийский писал, что древних славян культура омовения сопровождает на протяжении всей жизни: здесь их омывают при рождении, перед свадьбой и после смерти. Начиная с V—VI вв. у восточных славян баня называлась также еще «мовница», «мовь», «мыльня» и «влазня»[62]. Само слово «баня» встречается в письменных источниках начиная с XI в. («Повесть временных лет»). В «Славянорусском лексиконе» (1627)[63], составленном киевским иеромонахом Памвой Берындой (ум. 1632), толкование слова «баня» включает в себя такое понятие, как «крещение». Баня также осмысливалась как место очищения, обновления, «возрождения» как тела, так и духа человека.

О том, что русские просто жить не могли без бани, свидетельствует тот факт, что в договоре 907 г. с Византией отдельным пунктом была оговорена возможность русских послов пользоваться константинопольскими банями в любое время[64]. «Радзивилловская летопись» повествует о мести княгини Ольги древлянам за смерть мужа. Прибывшим к ней послам древлян Ольга повелела: «Помоетесь и придете ко мне». Те в жарко истопленную баню вошли и парились. И спросила Ольга, нравится ли им баня, и повелела зажечь (баню) от двери, там все и сгорели». В 1091 г. епископ Ефрем II, впоследствии Киевский митрополит (1091—1098), повелел «заводить строение — банное врачево и всех приходящих безмездно (т. е. бесплатно) врачевать».

Как правило, выделяли три разновидности русской бани: баня по-черному, по-белому и в печке. Первый вид (по-черному) был самым древним в русской истории и считается наиболее целебной из всех разновидностей. Печь топилась в деревянной избе с низкими потолками. Сама печь дымохода не имела, поэтому весь дым шел в помещение. В бане можно было париться тогда, когда угар выходил, а угли прогорали. При таком способе жар сохранялся надолго. Бани второго (наиболее распространенного) вида (по-белому) имели печь с дымоходом. Они топилась дровами, а сверху укладывались камни, с помощью которых регулировались жар и пар. Наконец, третий вид бань (который уже практически не используется) — это парилка, устроенная в самой русской печи. После протапливания из широкого устья печи вынимались угли, туда устанавливали шайку с водой, веник и прочие банные принадлежности. Человек мог спокойно помыться.

По традиции русскую баню затапливали и подготавливали несколько часов. Топили печь, настилали душистое сено с ароматными травами и листьями на полки и пол бани — оно дарило целебный аромат и обладало массажным эффектом. Подготавливали веники из тонких веток различных пород деревьев, каждый из которых применялся для особого случая. Веники запаривались в травяных настоях или в квасе. Также хозяйки готовили для бани квас с добавлением ягод, трав, меда. Мыло в те времена стоило больших денег, и поэтому для мытья использовали специальные составы из муки и меда или из замоченной золы. Эти средства отлично очищали кожу от загрязнений, при этом не вызывали раздражения[65].

Многие российские цари и царицы были фанатами русской бани. Известно, что в 1717 г. царь Петр I отдал приказ возвести на берегу Сены баню, которая привела культурных парижан в неописуемый ужас, а сам процесс строительства собрал зевак со всех уголков Парижа[66]. «Эликсиры хорошо, а баня лучше», — любил говаривать царь.

Русская охота. Любимым развлечением русского дворянства была охота. Она была одной из форм проявления дружбы и гостеприимства. Даже старик Г. Р. Державин не мог пройти мимо этой темы и в стихотворении «Фалконетов купидон» (1804) восторженно писал: «Дружеской вчерась мы свалкой // На охоту собрались, // На полу в избе повалкой // Спать на сене улеглись»[67]. Поэтому представители праздного класса охотно приглашали друг друга поохотиться, поскольку охота сближала людей самых разных возрастов, интересов и социальных групп. Заведующий хозяйством Императорской охоты (1885—1906) генерал-лейтенант Николай Иванович Кутепов (1851—1907) по личному распоряжению заядлого охотника и рыбака императора Александра III написал книгу об истории царской охоты на Руси. Книга вышла в четырех томах и быстро стала своего рода энциклопедией национальной охотничьей традиции[68].

Посетивший Россию А. Дюма был вынужден отметить — ради этого развлечения русские готовые пойти на любые, даже очень рискованные эксперименты. Особенно его восхищала охота на царя здешних дремучих лесов — медведя. «Медвежья охота — настоящая страсть русских; те из них, у кого она вошла в привычку, уже не могут от нее отказаться. Она — первое, что предлагает русский зарубежному охотнику, приезжающему в Россию. А в полках это называется — прощупать человека. В общем, иностранец, если он француз, соглашается»[69].

Дюма описывает одну из таких охот, которая состоялась в новгородских имениях графа Алексея Толстого, на которую он пригласил своих заграничных друзей: графа Мельшиор де Bore, графа Биландт (поверенного в делах Голландии в России) и графа Сештелен — шталмейстера русского двора. Они вздумали охотиться на медведицу с детенышем. «Медведь, — пишет Дюма, — известное дело, как и все животные, становится свирепым, когда защищает не только свою жизнь, но и свое потомство. Медведь, поднятый загонщиками, сначала пошел на графа де Биландта, который первым выстрелом его легко ранил. Медведь продолжал идти, оставляя кровавый след на снегу, и хотел, было, повернуть на графа де Bore. Граф Bore, кто стрелял едва ли не с 40—50 шагов, всадил в него две пули, и, после каждой пули, зверь катался»[70]. Когда охотники начали преследовать раненого зверя, то получили от него самый решительный отпор и чуть было сами не стали его добычей.

Как известный всем краснобай, Дюма в присущей ему манере описывает героические подвиги иностранцев на русской охоте: «Я знал сурового охотника на медведей... настоящий герой из романа, внешне изящный и тонкий и скрывающий за нежным обликом изумительную силу...»[71] Хвастовство заядлого охотника не давало ему спокойно описывать приключения в лесу. Многие иностранцы, посетив раз Россию, остались здесь навсегда, увлеченные красотой русской охоты. Особенность национальной охоты заключалась в том, что охотник на крупную дичь (медведя) оставался здесь один на один с грозной природной стихией. И этот грозный вызов требовал от него мобилизации всех его сил и мужества. Именно поэтому сами русские, по свидетельству романиста, предпочитают ходить на медведя с ножом. В этой связи писатель все-таки вынужден был признать: «Можно убить 39 медведей, не получив ни царапины, но сороковой отомстит за 39 предыдущих. Это поверье настолько распространено в России, что самый отважный, самый опытный, самый ловкий охотник, не дрогнувший против тех 39, только дрожа, пойдет на сорокового»[72].

Краткая история пьянства на Руси. Специалисты утверждают, что существованию устойчивого мифа о русском пьянстве мы обязаны непосредственно самому русскому гостеприимству, когда сами устраиваем дружеские застолья и с широтой русской души угощаем своих заграничных гостей, стремясь научить их основам русского застолья. Широта русской души не умещается в рациональном сознании западноевропейского обывателя, напичканного мифами о своей культурной исключительности и интеллектуальном превосходстве. Поэтому не приходится удивляться, а остается только сожалеть тому, что они думают и пишут о «далекой» для них России.

Иностранцы, посетившие в XVI—XVIII вв. Россию, отмечают пьянство в качестве одного из пороков россиян. Но было замечено, что об этом пьянстве традиционно пишут те авторы, которые страдали русофобией. Таким авторам было свойственно частное выдавать за общее, раздувая конкретный случай до вселенских размеров. И напротив, те авторы, которые описывали быт и нравы россиян объективно, фиксировали их природную трезвость и отмечали, что Россия, в отличие от просвещенной и образованной Европы, «варварская страна», потому, что здесь негде достать спиртного: традиционных для Западной Европы кабаков здесь нет, а местные хмельные напитки носят совершенно иной алкогольный характер[73]. Попутно отметим, что в самой Европе в это время пили гораздо чаще и больше. У некоторых владычествующих особ в жизни не было ни одного трезвого дня — бесконечная череда приемов, балов и охот делали их жизнь сладким раем, где хмель был важнейшей составляющей частью[74].

Все меняется после того, как русские цари начали открывать кабаки, «лицензия» на содержание которых была предоставлена исключительно иностранцам. Они и начали активно спаивать Россию. Это факт, подтвержденный многочисленными свидетельствами самих же иностранных авторов, среди которых были и откровенные русофобы[75]. У самих же русских содержание кабаков считалось позорным занятием. Поэтому длительное время этим занимались или иностранцы, или люди «позорных» профессий (например, актеры, бывшие лакеи и т. д.).

Известно, что в средневековой Руси употребляли пиво, меды, квас и вино — слабоалкогольные пьянящие напитки. Вино же, по занесенной из Византии традиции, пили в разбавлении до 1:20. Виноградный спирт («аква вита») в Московское государство завозили с 1386 г., а в XV в. появляется технология выгонки хлебной водки, но эти напитки оставались относительно дороги для простого народа. Так, например, во второй половине XVII в. ведро (12 л) «горячего вина» (водки) крепостью 20—24 % стоило от 50 коп. до 1 руб. (4—8 коп. за литр), а во времена неурожаев цены могли доходить до 4 руб. за ведро[76], в то время как зарплата ремесленника составляла 40 коп. в месяц. По свидетельствам австрийского дипломата XVI в. С. Герберштейна, горячительные напитки можно было пить только по праздникам. Но иностранцев селили в отдельных слободах, где алкогольные напитки употреблялись каждый день. По традициям гостеприимства того времени гостя полагалось напоить допьяна, особенно иностранцев и иностранных послов. Иноземцам, посещавшим Россию в XVI и XVII вв., казалось, что это обычай ежедневной российской жизни.

Официально власти всегда ратовали за культурное употребление горячительных напитков. Но всегда находились те, кто чрезмерно горячился и злоупотреблял этой старинной культурой пития. При этом сами цари пытались совместить несовместимое — с одной стороны, пополнить за счет кабаков и пьяниц казну, с другой — пресечь связанные с зеленым змеем крайности. Поэтому и вся их политика в этой сфере всегда носила крайне противоречивый характер.

Одной рукой цари поощряли на Руси кабаки и алкоголь, другой — боролись с пьянством как с пагубным явлением. Сохраняя монополию на торговлю алкоголем, царские власти регулярно предпринимали политику усиления контроля над его распространением и употреблением. «В феврале 1652 г. были посланы грамоты по городам, которыми объявлялось, что с новаго года — 1 сентября 1652 г. “в городах кабакам не быть, а быть по одному кружечному двору”. В связи с этой мерой верным головам и откупщикам предписывалось не запасать большого количества питей. При этом запрещалась торговля вином Великим постом и на Светлой неделе, а воеводам предписывалось запечатать на это время кабаки. При этом в некоторых городах, вероятно в центрах сосредоточения ратных людей, было воспрещено отпускать вино в долг и под заклад под наказанием ссылки в дальние города и в Сибирь и отписания животов на государя»[77]. Патриарх Никон, «будучи еще новгородским митрополитом, заявил себя резким борцом с народным пьянством.

Еще в 1651 г. он обратился с просьбой к царю о запечатании Великим постом и на Святой в Новгороде кабаков. Несколько позднее, по его личной просьбе, царь Алексей Михайлович заменил в Новгороде кабаки кружечным двором. В своих благих начинаниях Никон, с присущей ему прямолинейностью, даже ходатайствовал перед царем о сложении недоборов с кабацких откупщиков, не считаясь с финансовыми нуждами Московскаго государства»[78]. Но выгода от получения прибыли от кабаков всегда была сильнее честных доводов разума. Поэтому борьба с пьянством включает в себя борьбу с царским лицемерием...

  • [1] Морозов И. А., Слепцова И. С. Круг игры : праздник и игра в жизни северорусского крестьянина : XIX—XX вв. М. : Индрик, 2004. С. 51.
  • [2] Морозов И. А., Слепцова И. С. Круг игры : праздник и игра в жизни северорусского крестьянина : XIX—XX вв. С. 51.
  • [3] См.: Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1 ; Анишкин В., Шманева Л. Быти нравы царской России. Ростов н/Д : Феникс, 2010.
  • [4] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [5] Пир (пиршество, с-рус. пированье, столованье) — праздничное застолье у славян, большой званый обед или братчина, угощение с обильной едой и напитками,с беседами, шутками, а нередко — с песнями и танцами. Платонов О. А. Пир // Русский образ жизни М. : Институт русской цивилизации, 2007. С. 577.
  • [6] Братчина (братщина, братшина) — вид пирования на Руси, которое совершалось в складчину в определенное время и на котором могли решаться внутренниевопросы сельского или городского общества. Словом «братчина» назывались такжесельская общинная, религиозно-общинная и городская ремесленная (цеховая) корпорации. Попов А. Пиры и братчины // Архив историко-юридических сведений относящихся до России. М. : Типография А. Семена, 1854. Кн. 2.2. С. 19—41.
  • [7] Сахарова И. П. Памва Берында : славяно-русский лексикон / Сказания русского народа. СПб., 1849. Т. 2 С. 177.
  • [8] Забелин И. Домашний быт русских царей. М., 1915. Т. 1. Ч. 2. С. 372.
  • [9] Там же. С. 378.
  • [10] Карамзин Н. М. История государства Российского : в 12 т. СПб. : ТипографияН. Греча, 1816—1829. Ч. 10. С. 72.
  • [11] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [12] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. 1.
  • [13] Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича / подг., комм,и указ. проф. Г. А. Леонтьевой. М. : РОССПЭН, 2000. Гл. XIII.
  • [14] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [15] Там же.
  • [16] Анишкин В., Шманева Л. Быт и нравы царской России. Ростов н/Д : Феникс,2010.
  • [17] Платонов О. А. Пир // Русский образ жизни. М. : Институт русской цивилизации, 2007. С. 577.
  • [18] Богуславский В. В. Пиры // Славянская энциклопедия : XVII в. М. : Олма-Пресс,2004. Т. 2. С. 150—152.
  • [19] Терновская О. А., Толстой Н. И. Братчина // Славянские древности : этнолингвистический словарь : в 5 т. М. : Международные отношения, 1995. Т. 1. С. 256.
  • [20] Платонов О. А. Пир // Русский образ жизни. С. 578.
  • [21] Карамзин Н. М. История государства Российского : в 12 т. Ч. 9. Прим. 145.
  • [22] Медынцева А. А. Подписные шедевры древнерусского искусства. М., 1991.С. 35.
  • [23] Там же. С. 35, 39.
  • [24] Серяков М. Л. Радигост и Сварог : славянские боги.
  • [25] См.: Щербатов М. М. Истор1я россшская отъ древн'Ьйшихъ времянъ : Т. IV ;Ч. 2. СПб. : Императорская Академия наук, 1783. С. 102, 103, 149, 151 ; Успенский Г. П. Опыт повествования о древностях русских. Харьков, 1812. Ч. 1. С. 381 ;Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. 1. М. : Русская книга, 1997.
  • [26] Псковские летописи: вып. 2 / под ред. А. Н. Насонова. М. : ИздательствоАН СССР, 1955.
  • [27] Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М. : Типография Н. С. Всеволожского, 1813—1823.Ч. 1. С. 31, 41.
  • [28] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [29] Там же.
  • [30] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [31] Домострой ; Юности честное зерцало. М. : ДАРЪ, 2006. С. 191—235.
  • [32] Там же. С. 198.
  • [33] Там же.
  • [34] Там же. С. 199.
  • [35] Там же. С. 202.
  • [36] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 203—204, 206.
  • [37] Там же. С. 209.
  • [38] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 210—212.
  • [39] В кратком свадебном чине эта процедура конкретизируется до откровенногонамека: «Новобрачный же занимается делом своим — тем, от чего и родятся дети».Домострой ; Юности честное зерцало. М. : ДАРЪ, 2006. С. 235. При этом в их спальню тоже приносят соответствующую еду, чтобы молодые не голодали: «Принесутновобрачному разварную курицу с кашей, и новобрачный, курятину разломив, вернет, каши же немножко отведает. И новобрачной тоже каши той следует поднести.ТУ кашу отставят и ранним утром приносят в подклеть же, с той же кашею поедутони потом к отцу-матери новобрачной... А с утра пораньше после бани едет дружкак тестю да к теще с кашею, которую в подклети подносили новобрачному, вместес сорочками брачной ночи, и привозит эти сорочки за материнской печатью». Там же.
  • [40] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 216—217.
  • [41] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 218—219.
  • [42] Там же. С. 219—221.
  • [43] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 221.
  • [44] Там же. С. 222.
  • [45] Там же. С. 222—223.
  • [46] Домострой ; Юности честное зерцало. С. 223—224.
  • [47] Там же. С. 224—225.
  • [48] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [49] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. СПб., 1862. С. 63—64.
  • [50] Записки графа Е. Ф. Комаровского. М.: Товарищество русских художников, 1990.
  • [51] Лермонтов М. Ю. Сочинения : Т. 1. М., 1988. С. 180—181.
  • [52] Дюма А. Из Парижа в Астрахань : свежие впечатления от путешествия в Россию. М., 2009. С. 736.
  • [53] Нассау-Зиген К.-Г. Императрица Екатерина II в Крыму : 1787 г. [Отрывкииз дневника и переписки] / пер. и публ. В. В. Т. // Русская старина. 1893. Т. 80.№ 11. С. 297.
  • [54] Скоморохи (скомрахи, глумцы, гусельники, игрецы, плясцы, веселые люди ; древнерусское — скоморохъ ; церковнославянское — скомрахъ) — этимология слова восходит к праславянским формам, имеющим индоевропейский корень, общий для всехевропейских языков — scomors-os: бродячий музыкант, плясун, комедиант. Отсюда идутназвания народных комических персонажей: итальянское «скарамучча» (scaramuccia)и французское «скарамуш». См.: Белкин А. А. Русские скоморохи. М., 1975 ; ЗиминА. А. Скоморохи в памятниках публицистики и народного творчества XVI в. // Из истории русских литературных отношений XVIII—XX вв. М.; Л., 1959. С. 337—343.
  • [55] Бесчинство ритуальное // Российский гуманитарный энциклопедическийсловарь : в 3 т. М. : ВЛАДОС, 2002. Т. 1. А—Ж.
  • [56] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. С. 203.
  • [57] Герберштейн С. Записки о Московии. С. 130. Барон сообщает, что «медведи,гонимые голодом, [покидали леса, бегали повсюду по соседним деревням и] врывались в дома ; при виде их крестьяне толпой бежали от их нападения и погибаливне дома от холода самою жалкой смертью». Там же. Данный анекдот прочно войдет и укоренится в кругах европейских обывателей, — о том, что по Москве зимойбродят медведи...
  • [58] Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. IX. С. 97. Прим. 322.
  • [59] Шуты и скоморохи в древности и в новейшее время // Исторический вестник.1888. Т. 31. № 1. С. 201 — 220 ; № 2. С. 453— 474 ; № 3. С. 688— 709 ; Т. 32. № 4.С. 184— 210 ; № 5. С. 456—480.
  • [60] См.: Сказки : в 3 кн. / сост., вступ. ст., подг. текста и комм. Ю. Г. Круглова. М. :Художественная литература, 1998. Кн. 1 ; 1989. Кн. 2 ; кн. 3. // Библиотека русскогофольклора. Т. 2 ; Русское народное поэтическое творчество : хрестоматия / под ред.Н. И. Кравцова. М. : Просвещение, 1971.
  • [61] См.: Русский народ : его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / собр.М. Забылиным. М., 1992.
  • [62] Славянские древности : этнолингвистический словарь в 5 т. / под общей ред.Н. И. Толстого. М. : Международные отношения, 2009. Т. 4 : П (Переправа черезводу) ; С (Сито).
  • [63] И. П. Сахарова. Указ. соч. С. 17.
  • [64] Радзивилловская летопись // Полное собрание русских летописей. 1989. Т. 38.
  • [65] См.: Баня и печь в русской народной традиции / отв. ред. В. А. Липинская.М. : РАН : Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, 2004.
  • [66] Историки утверждают, что и за границей Петр почти не изменял своим бытовым привычкам: обычно он рано вставал и рано ложился спать ; ел привычнуюпищу, хотя не отказывался и от гастрономических изысков гостеприимных хозяев ;пил пиво, которое специально варили для него ; по субботам ходил в баню, выстроенную для него на берегу Сены [Мезин С. А. Взгляд из Европы : французскиеавторы XVIII в. о Петре I. Саратов, 2003]. «Банщику заплачено за сено, которое бра-но в баню на постилку полов и за мыло два ливра двенатцеть (sic!) копеек» [ОПИГИМ. Ф. 342. On. 1. № 40. Л. 61]. Зрелище русских солдат, выбегавших после парнойи кидавшихся прямо в реку, «произвело многолюдное сборище парижан». Петр Великий : воспоминания : дневниковые записи : анекдоты. СПб., 1993. С. 311.
  • [67] Державин Г. Р. Стихотворения. Л. : Советский писатель, 1957. С. 305.
  • [68] Царская охота на Руси : исторический очерк Николая Кутепова / ил. В. М. Васнецовым и С. Самокишем : в 4 т. СПб. : Экспедиция заготовления государственныхбумаг, 1896—1911.
  • [69] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. С. 196.
  • [70] Там же. С. 196—197.
  • [71] Там же. С. 198—199.
  • [72] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. С. 204.
  • [73] См.: Герберштейн С. Записки о Московии ; Иностранцы о древней Москве :Москва XV—XVII вв. : очерки / сост. М. М. Сухман. М. : Столица, 1991 ; УлъфелъдтЯ. Путешествие в Россию. М. : Языки славянской культуры, 2002.
  • [74] Holinshed’s Chronicle as used in Shakespeare’s plays / ed. by E. Rhys //Everyman’s library : History. L. and Tor. : J. M. Dent & Sons ; N. Y. : E. P. Dutton & Co,1940. No. 800.
  • [75] См., например: Штаден Г. Записки немца-опричника / сост. и комм. С. Ю. Шо-карева. М., 2002.
  • [76] Памятная книжка Вологодской губернии на 1860 год. Вологда, 1960.
  • [77] Соколов В. Пьянство на Руси в эпоху первых Романовых и меры борьбы с ним :по документам Разрядного приказа // Голос минувшего, 1915. № 9. С. 110.
  • [78] Соколов В. Указ. соч. С. 111.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >