«Царское гостеприимство» на Руси в XVII в.: свидетельства иностранцев о русском хлебосольстве

Гостеприимство на Руси всегда было отличительной чертой ее национального характера. Особой щедростью славились ее правители. Но царские власти встречали своих политических гостей исходя не только из сложившихся традиций, но и ориентируясь на свои геополитические интересы и настроения. Традиция с почетом принимать гостей восходит еще к тем патриархальным временам, когда гость в первую очередь оценивался как потенциальный союзник в противостоянии с реально или потенциально существующими врагами. Московия XVII в. вела активные дипломатические отношения практически со всеми ведущими странами мира, начиная от Англии и Голландии и заканчивая Персией, Индией и Китаем. Такой богатой палитрой дипломатических отношений могли похвастаться только великие державы. И всякий раз российская власть начинала демонстрацию своего могущества с «дипломатического минимума» — проведения царского пира, щедро одаривая гостей[1].

Дипломатический протокол. «Тишайший» был специалистом по принятию иностранных послов. «Они [русские] принимают совершенно своеобразно иностранных послов и заботливо отсылают их обратно домой как можно скорее. Ибо они не терпят постоянных в Москве послов, или резидентов, как их называют, а также и сами не позволяют своим долго оставаться при дворах других государей, дабы те, вследствие слишком долгого постоянного обращения, не изменялись бы и не вносили в отечество новые нравы»[2].

Почет и уважение получали послы дружественных государств — здесь уже все придерживались буквы вежливого протокола (порой чрезмерно даже приторного). «Послы же от дружеских держав, — продолжает далее свой рассказ курляндец, — с момента прибытия их к границе России, поступают на полное содержание царя, и их провожают до столицы царства, осыпая всякого рода проявлениями гостеприимства, хотя они часто испытывают завистливое и высокомерное, на словах и на деле, обращение приставов, т. е. чиновников от порубежных воевод. Ибо те стараются последними слезать с коней, выходить из экипажа, сесть повсюду первыми на наиболее почетное место, как можно реже снимать шапку, как можно менее двигаться вперед и по возможности чаще произносить титул царя.

Прибыв к первому русскому городу, послы непременно должны некоторое время там пообождать, доколе царь, извещенный об их прибытии, не отпишет, как ему угодно поступить с ними далее; в это время управляющий сею областью воевода редко показывается послам, дабы этим как-нибудь не уронить чести своего государя, а может быть, и для того, чтобы не быть заподозренным в подкупе. Затем они с новым переводчиком и приставом, проезжая по государству, не имеют права идти пешком, ни даже прохаживаться по улицам, лежащим на пути городов, иначе как с согласия и разрешения сопровождающих их приставов и окруженные военною стражею. Приблизясь к Москве, они несколько времени ждут, пока не будет назначен день для торжественного въезда и не явятся новые пристава. Эти с еще большим упорством, нежели прежние, стараются по большей части закрывать послам вид с правой стороны, более по собственной гордости и упорному высокомерию, нежели во исполнение царской воли.

Поэтому, когда в 1672 г. дворянин Адольф Евершильд, мой родственник, будучи послан шведским королем в Московию, заметил своему приставу, что это крайне неприлично, прибавив, что русские незаслуженно требуют, чтобы им за границею оказывали почести, так как они у себя не оказывают ничего подобного чужестранцам, то царь немедленно велел приставу тотчас же перейти на левую сторону посла. Когда же тот собирался уезжать, то царь, оказав ему многие необычайные знаки расположения, пожелал, чтобы он, окруженный знатными людьми, проехал бы по городу на белых лошадях. Итак, обращаясь к началу рассказа, послы въезжают в город среди многочисленных всадников из знати в роскошных одеждах и между рядами пеших солдат, на длинное расстояние развернутыми, и везут их на царских лошадях в громадный дворец, именуемый дворцом христианских послов. Необычное блестящее торжество это не может не поразить зрителя. Затем они в стенах своего жилища окружаются, как бы в какой осаде, воинскою стражею, которая никому не позволяет входить к ним, кроме посланных царем, и никуда наружу не выпускает кого бы то ни было из посольских слуг, дабы как-нибудь не представилась им возможность подкупить московских чиновников деньгами или подарками, или кто-либо не узнал о том, что поручено послам, раньше царя. Впрочем, мосхи поступают так, прикрывая это видом почета и заботы о безопасности. Меж тем послам щедрою рукою отпускается все необходимое для существования, так чтобы им, сколько времени они бы не прожили в Москве, не было бы надобности тратиться самим на что-либо, кроме подарков»[3].

В церемонию приема послов обязательно входили также и царские угощения. «Царь, одетый по большей части в белую одежду (что служит знаком расположения), предлагал каждому из них кубки с пенящимся вином и пил даже сам вино в честь и во здравие их государя, своего друга. Переговоры о мире или войне ведут с послами несколько на то избранных бояр, а царь очень часто слушает их из соседнего тайника [выделено авторами]. Тотчас же после первого приема (так называемой аудиенции) послам и их слугам дозволяется, однако в сопровождении военной стражи, походить по городу, разрешается также и посторонним приходить к ним, объявив предварительно страже свое имя и причину прихода. В числе таковых весьма часто посещают приезжих знатные, подученные лица и, беседуя о разных обстоятельствах русских, представляют все в превосходном виде и сообщают все, что угодно, кроме истины. Поэтому большинство из побывавших в России привозят с собой поверхностные сведения и общераспространенные басни об этом государстве, так как в тайны московские им не удается проникнуть вполне удовлетворительно никоими, даже окольными, путями» [выделено авторами][4].

Царский пир. В XVII в. столы при царском дворе начинались с жаркого и преимущественно жареных лебедей. «Если же их не бывало за столом у богатых, то это считалось обидою для гостей. В XVII в. начинали обед студнем из говяжьих ног или икрою; потом подавали суп, вареное и жаркое. В XVHI в. при дворах и домах вельмож угощали наперед окороками, колбасами, солеными и холодными мясными кушаньями, приготовленными на деревянном масле, луке и чесноке; после подавали теплые похлебки, жаркое и другие кушанья, наконец, закуски из свежих и вареных в сахаре плодов, дыни и арбузы астраханские»[5].

Зарубежные авторы зафиксировали, как царь Борис Годунов давал пиры в Серпухове в продолжение шести недель и каждый раз угощал под шатрами по 10 тыс. человек. Причем все кушанье подавали на серебряной посуде. Расставаясь с войском, царь дал роскошный обед в поле 500 000 гостей, пировавшим на лугах р. Оки. Яства, мед и вино развозили обозами; чиновников дарили бархатами, парчами и камками[6]. Иностранцы просто сбились со счета, пытаясь исчислить серебряную и золотую посуду, которая лежала горой в комнате, смежной со столовою. Тогда подавали на стол около ста различных блюд[5].

К самому началу XVII в. относится составленное датским дипломатом «Подлинное известие о русском и московском путешествии и въезде светлейшего высокородного князя и государя, господина герцога Иогансена Младшего из королевского датского рода и проч.». Автор этого труда подробно нам сообщает, как русская сторона встречала послов в Москве: «20 сентября [1602 г.] Великий князь и Царь всех русских [Борис Федорович] и его сын [Федор Борисович] прислали в помещение Его Княжеской Милости 100 кушаньев на блюдах. Эти блюда были из самого чистого золота, очень большие и толстые, числом до 200, потому что всякое кушанье имело, вместо крышки, тоже блюдо, да и все напитки: пиво, мед, вино и водка, были в золотых и позолоченных стопах и чашах, а число их тоже велико»[8]. У него же мы встречаем и подробное описание последовавшего после приема царского пира. «По окончании слушания, когда пришло время обеда, Царь и молодой Государь пошли с Его Княжескою Милостью к столу, в большую залу со сводом, красиво расписанную и убранную. ...Посреди залы большой столб, а кругом его горка, на которой, снизу доверху, стояло так много золотых и серебряных кубков и большой посуды, что на удивление. В передней комнате стояли кругом столько золотых и серебряных чаш и блюд, между прочим огромные сосуды в виде больших разного рода зверей, что не поверят, если сказать»[9].

Годунов явно пытался произвести на датского принца (своего потенциального зятя) хорошее впечатление. Поэтому царский прием отличался изысканной пышностью и государственной торжественностью: «Как только Царское Величество с молодым Государем и Его Княжескою Милостью сели за стол, в той же зале тоже поместились за столом и все наши приезжие, с приказом от переводчиков, чтобы все занимали места по их званию. После того Его Царское Величество, осмотрев, за своим царским столом, все кушанья, приказал стольникам носить их одно за другим на наши столы (а кушаньев было двести, все на золотых блюдах), с повещением, что тем нас жалует Его Величество. То же было и с напитками, которые подавались нам в больших золотых чашах, кубках и других сосудах»[10].

После обеда царь подарил принцу «по прекрасной и богатой золотой цепи; они сняли эти цепи с себя и надели на шею Его Княжеской Милости, и они были богато украшены драгоценными каменьями высокого достоинства. Еще подарили и поднесли они Его Милости много серебряной посуды и разных других вещей, которые и опишем каждую особенно после. Вышеназванные господа, побывши несколько часов вместе, расстались с большим уважением и благодарностью, были опять отведены, как и пришли, и каждому опять подана была его лошадь. Ехали в прежнем порядке от Кремля ко двору Его Княжеской Милости. В Кремле никто не видал ни Царицы, ни Царевен, ни даже комнатных женщин; тоже не видал их и Его Княжеская Милость, что могло быть от того, что они стояли в потаенном месте и смотрели на приезд и отъезд Принца»[11].

Рассказы о несметных богатствах московских государей на протяжении целого ряда столетий создавали славу могучего государства, раскинувшегося на одной второй европейской части и занявшего треть всех азиатских просторов. Некоторые заграничные авторы, посещавшие в это время Россию, писали о ней как о стране сказочных возможностей, богатство которой создается как трудом ее народов, так и природным изобилием.

Роскошные царские пиры стали политической витриной, а щедрые подарки — визитной карточкой русских правителей. В те времена дипломатические отношения уже предусматривали обмен взаимной вежливостью[12]. В Москве послы «жили, ничего не платя, на полном содержании (gantzkostfrey), так, что не нуждались ни в чем»[13]. Особенностью русской дипломатической службы было то, что с послами разрешено было разговаривать только официальным лицам[14].

В XVII в. в Московию зачастили дипломатические миссии как западных, так и восточных соседей России. Все они искали с Россией мира, торговли и военных союзов. Путешественники тех лет отмечают, что порой при царском дворе было самое настоящее столпотворение различных дипломатических миссий. Приемы шли один за другим, что со стороны напоминало собой «дипломатическую карусель»[15]. Порой цари специально сталкивали дипломатов, чтобы показать, сколь велик существующий международный политический спрос на Россию.

В XVII в. Московия стала надежным убежищем для ряда православных правителей Кавказа, вынужденных покинуть свою родину. В качестве одного из таких изгнанников можно назвать царя Картли (1688—1703) и Кахетии (1703—1709) Ираклия I (Назарали-Хан) (1637—1709), который с 1664 по 1674 г. проживал в России при дворе царя Алексея Михайловича. Очевидец писал, что ему «неоднократно довелось видеть его в Москве, где он проживал как частное лицо с своею матерью, благороднейшей и умнейшей женщиною. Достойный сын ее, он обладает царственною осанкою и духом, нисколько не умалившимися от злополучной судьбы его. При торжественных выходах он идет вторым после царя, который дает ему ежегодное блестящее содержание. От своих наследственных владений он дохода не имеет, а получает лишь временами оттуда подарки, главным образом ковры, с персидской роскошью вытканные»[16].

Исаак Масса. Весьма интересное описание отношения царя Бориса Годунова к иностранцам мы находим в книге торгового представителя Генеральных штатов Голландии в России (1609—1611 и 1612—1635) Исаака Масса (ок. 1587—1635): «призвал к себе царь бедных ливонских купцов, кои, будучи во времена тирана взяты в плен в Ливонии, были привезены в Московию и несколько раз им ограблены; Борис собственноручно поднес каждому из них кубок, полный меда, обещал быть государем милостивым, советовал забыть старое горе и даровал им полную свободу и права гражданства (burgerrecht) в Москве, наравне со всеми московскими купцами, а также дозволил им иметь церковь, где бы они могли молиться богу по своему обряду, чем они и воспользовались; сверх того каждого из них Борис ссудил деньгами без процентов (sonderinterest), дав каждому сообразно с его достоинством: одному 600, другому 300 ливров, с тем чтобы на эти деньги они могли торговать и вести дела (negotierenenhandelen) и впоследствии, по получении достаточной прибыли, отдали бы их обратно, и отпустил их жить с миром, ибо Борис был весьма расположен к немцам; в Москве говорят: “Кто умнее немцев и надменнее поляков?”»[17].

Иржи Давида. По мнению чешского иезуита и священника, прожившего в Москве в 1686—1689 гг., Иржи Давида (1647—1713) в его время было заметно наметившееся изменение в отношении русского общества к иностранцам. В своей книге «Современное состояние Великой России или Московии» (1690) он писал: «С иностранцами теперь обращаются гуманнее, чем прежде. Если кто из иностранцев желает сюда приехать, он должен сначала на первой пограничной заставе доложить о своем прибытии воеводе, а тот не пустит его в Москву, пока не получит из столицы разрешения на въезд, поэтому бывает, что приходится долго ждать на границе. Тех, которые прибывают сюда по воле иностранных государей, везут от самой границы безденежно на царских лошадях с провожатым, которого назначает воевода и который называется “пристав”. То же самое на обратном пути. Без такого пристава дороги очень опасны, а с ним совершенно надежны. Такого рода приезжим тотчас по прибытии назначается постой либо в посольском дворе, либо где-нибудь в другом месте, где они содержатся под стражей, пока они не представят привезенные с собой грамоты или не доложат о цели своего приезда. После этого сразу им дозволяется располагаться и появляться среди публики»[18].

Яков (Жан) Маржерет. Капитан царской гвардии (1600—1606 и 1608—1611 гг.) француз Яков (Жан) Маржерет (ок. 1550 — ок. 1618) был одним из немногих иностранцев, кто видел царские сокровища и был к ним допущен. Нас интересует оставленное им описание обеденных приборов, составлявших значительную часть царских сокровищ: «Там имеется еще множество больших и малых золотых блюд и чаш для питья, сверх того — серебряной посуды, позолоченной и непозолоченной, бесконечное число... Я там видел полдюжины бочек, сделанных из серебра, которые Иоанн Васильевич повелел сделать из серебряной посуды, захваченной им в Ливонии, когда он ее завоевал; один из вышеназванных бочонков емкостью почти в мюид, прочие меньшего размера: много серебряных тазов, больших и тяжелых, имеющих петли с обеих сторон, за которые их можно нести. И обычно четыре человека ставят их, наполненных медоном, на каждый стол, в зависимости от его длины, три или четыре таза, где больше, где меньше, и к каждому еще большие серебряные чаши, чтобы черпать из этих тазов, ибо двух или трех сотен людей не хватило бы, чтобы разливать питье всем гостям на пиру. Вся эта посуда русской работы, но сверх того есть множество серебряной посуды из Германии, Англии, Польши, либо подаренных государями через послов, либо купленных за редкостную работу»[19].

В описании Я. Маржерета царский пир — это регулярное мероприятие, устраиваемое властями с целью сближения и упрочения отношения царя и его дворцового окружения. Обычай требовал от царя проявлять щедрость и справедливость, а от его поданных — верность и покорность. Церемония пира описывается французом следующим образом: «по древнему обычаю страны Император велит подавать себе на стол весьма пышно, а именно двести или триста знатных людей, одетых в платья из золотой или серебряной персидской парчи, с большим воротником, расшитым жемчугом, который спускается сзади по плечам на добрых полфута, и в круглых шапках, также расшитых; шапки эти совсем без полей, но сделаны в точности как суповая чашка без ручек, а сверху сказанной шапки высокая шапка из черной лисы, затем массивные золотые цепи на шее; и сказанные двести или триста человек, число которых увеличивают смотря по количеству приглашенных, назначены подносить Императору кушанья и держать их до тех пор, пока он не спросит того или другого. Порядок таков, что после того, как усядется Император, а также послы или другие приглашенные, вышесказанные дворяне, одетые, как сказано, начинают проходить по двое пред столом Императора, низко ему кланяются и отправляются также по двое, одни за другими, выносить кушанья из кухонь и подносят их Императору; но перед тем, как появится кушанье, приносят на столы водку в серебряных сосудах, вместе с чашечками, чтобы наливать в них и пить»[20]. Капитан не без удовольствия живописует пир после официального приема и излагает обязанности стольников во время пира. В зависимости от ранга посольства и послов, от хода переговоров и ряда конкретных обстоятельств, «программа» пира могла меняться. Виды работ стольников классифицировались: они «у столов стояли», «в столы смотрели», «вина наряжали», «пить наливали», «в столы отпускали» и др. Эти обязанности не только регламентировались по функциям, но и ранжировались по значимости.

Из рассказанного французом видно, что его в первую очередь интересовало не то, что едят, а то, что пьют царские сотрапезники:

«На сказанных столах только хлеб, соль, уксус и перец, но совсем нет ни тарелок, ни салфеток. После того как выпьют или пока пьют водку, Император посылает со своего стола каждому в отдельности кусок хлеба, называя громко по имени того, кому его предназначает, тот встает, и ему дают хлеб, говоря: Царь господарь и великий князь N всея Россия жалует тебе, т. е. Император, Господин и Великий герцог всех русских оказывает тебе милость; тот его берет, кланяется и затем садится, и так каждому в отдельности. Затем, когда приносят кушанье, Император отправляет полное блюдо кушанья каждому из знатнейших, и после этого на все столы подаются яства в великом изобилии. Затем Император посылает каждому отдельно кубок или чашу какого-нибудь испанского вина, с теми же словами и церемониями, что и прежде; затем, когда обед перевалит за середину, Император снова посылает каждому большую чашу красного медона, какового есть у них различные сорта. После этого приносят большие серебряные тазы, полные белого медона, которые ставят на столы, и все большими чашами черпают оттуда, и по мере того как один опустеет, приносят другой, с другим сортом, смотря какой спросят — большей или меньшей крепости. Затем Император в третий раз посылает каждому чашу крепкого медона или вина-кларе- та. В заключение, когда Император отобедает, он посылает каждому в четвертый и в последний раз очередную чашу, полную паточного меда, т. е. напитка из чистейшего медона, он не крепкий, но прозрачный, как родниковая вода, и весьма вкусный. После этого Император посылает каждому в отдельности блюдо с кушаньем, которое каждый отправляет домой, а для тех, кому Император более всего благоволит, он, прежде чем послать, что дает, пробует указанное кушанье, причем повторяются вышеназванные слова, как и всякий раз при подношении во время обеда. Кроме приглашенных, Император отсылает домой каждому дворянину и всем тем, кого он жалует, блюдо кушанья, которое называется подача; и не только с пиршеств, но ежедневно по разу, что соблюдается как возможно точно»[21].

Адам Олеарий. Известный немецкий путешественник и ученый Адам Олеарий (1603—1671) дважды посещал Россию в составе шлез- виг-голыитейнского посольства в 1633—1634 гг. (в качестве его секретаря) и во время путешествия 1635—1639 гг. в Иран (в качестве посольского советника и секретаря)[22]. Дипломат отмечает, что в правилах царской власти было предоставлять послам все самое лучшее. Путешественник описывает, как при въезде их посольства в Москву царь прислал им дорогих коней белой масти, с золотой упряжью, как приписанные им приставы постоянно интересовались их материальным обеспечением и пр.

В царское гостеприимство входила также демонстрация царем всех его земных богатств. А. Олеарий весьма подробно описывает «аудиенц-зал» («золотая подписная палата»), где русские цари принимали иностранные посольства. «Аудиенц-зал представлял собою четырехугольное каменное сводчатое помещение, покрытое снизу и по сторонам красивыми коврами и сверху украшенное рисунками из библейской истории, изображенными золотом и разными красками. Трон великого князя сзади у стены поднимался от земли на три ступени, был окружен четырьмя серебряными и позолоченными колонками или столбиками, толщиною в три дюйма; на них покоился балдахин в виде башенки, поднимавшейся на три локтя в вышину. С каждой стороны балдахина стояло по серебряному орлу с распростертыми крыльями. Впрочем, в это время готовили как раз трон гораздо более великолепный и роскошный, на который отпущено было 800 фунтов серебра и 1100 дукатов для позолоты: его, со всеми расходами на него, ценили в 25 000 талеров. Три года над ним работали немцы и русские, причем самым видным мастером в этом деле был житель Нюрнберга Исаия Цинкгрэфф»[23].

Адам Олеарий весьма подробно описывает гастрономические пристрастия россиян того времени. При отъезде из Москвы послы получили с царского стола еду, которая и была зафиксирована хроникером с немецкой точностью: «Через час получены были великокняжеские кушанья и напитки. Кушанья в 46 блюдах представляли собою, большею частью, вареные, жареные в растительном масле и печеные рыбы, кое-что из овощей и других печеных кушаний, причем мясного совсем не было, так как в то время был пост, обычный у них перед рождественским праздником»[24]. В блюда, как заметил Олеарий, русские много клали лука и чеснока[25].

Он скрупулезно перечисляет все, что русские власти поставляли на пропитание их посольству: власти стали снабжать кухню и погреб посольства, «пока мы находились в Москве. Доставлялось нам: Ежедневно: 62 хлеба, каждый в 1 копейку или любекский шиллинг. Четверть быка. 4 овцы. 12 кур. 2 гуся. Заяц или тетерев. 50 яиц. 10 копеек на свечи. 5 копеек на кухню. Еженедельно: 1 пуд (т. е. 40 фунтов) масла. 1 пуд соли. 3 ведра уксусу. 2 овцы и 1 гусь. Напитков ежедневно: 15 кувшинов для господ [послов] и гофъюнке- ров, а именно: 3 самых малых — водки, 1 — испанского вина 106, 8 — различных медов 107 и 3 — пива. Кроме того, для людей наших доставлялись: 1 бочка пива, бочонок меду и еще небольшой бочонок водки»[26]. Через год второе посольство (1635—1639) российские власти принимали по той же самой схеме, что и первое[27].

В книге А. Олеария мы можем встретить пространные сведения об особенностях русской национальной кухни, найти рецепты популярных напитков и взыскательную оценку утонченных европейских гурманов. А. Олеарий пишет: «Не привычны они и к нежным кушаньям и лакомствам. Ежедневная пища их состоит из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой — впрочем, в Москве преобладает грубая соленая рыба, которая иногда, из-за экономии в соли, сильно пахнет; тем не менее, они охотно едят ее. Их рыбный рынок можно узнать по запаху раньше, чем его увидишь или вступишь в него. Из-за великолепных пастбищ у них имеются хорошие баранина, говядина и свинина, но так как они, по религии своей, имеют почти столько же постных дней, сколько дней мясоеда, то они и привыкли к грубой и плохой пище, и тем менее на подобные вещи тратятся. Они умеют из рыбы, печенья и овощей приготовлять многие разнообразные кушанья, так что ради них можно забыть мясо. Например, однажды нам, как выше рассказано, в посту было подано 40 подобных блюд, пожалованных царем. Между прочим, у них имеется особый вид печенья, вроде паштета или скорее пфанкухена, называемый ими “пирогом”; эти пироги величиною с клин масла, но несколько более продолговаты. Они дают им начинку из мелко изрубленной рыбы или мяса и луку и пекут их в коровьем, а в посту в растительном масле, вкус их не без приятности. Этим кушаньем у них каждый угощает своего гостя, если он имеет в виду хорошо его принять»[28].

Но больше всего А. Олеарий не понял пристрастие русских к черной икре: «Есть у них весьма обыкновенная еда, которую они называют “икрою”: она приготовляется из икры больших рыб, особенно из осетровой или от белорыбицы. Они отбивают икру от прилегающей к ней кожицы, солят ее, и после того как она постояла в таком виде шесть или восемь дней, мешают ее с перцем и мелко нарезанными луковицами, затем некоторые добавляют еще сюда уксусу и деревянного масла и подают. Это неплохое кушанье; если, вместо уксусу, полить его лимонным соком, то оно дает — как говорят — хороший аппетит и имеет силу, возбуждающую естество. Этой икры солится больше всего на Волге у Астрахани; частью ее сушат на солнце. Ею наполняют до 100 бочек и рассылают ее затем в другие земли, преимущественно в Италию, где она считается деликатесом и называется cavia.ro»[29].

Даже и сегодня некоторые рецепты того времени представляют для нас определенный интерес. «Русские умеют также приготовлять особую пищу на то время, когда они “с похмелья” или чувствуют себя нехорошо. Они разрезают жареную баранину, когда та остыла, в небольшие ломтики, вроде игральных костей, но только тоньше и шире их, смешивают их со столь же мелко нарезанными огурцами и перцем, вливают сюда смесь уксусу и огуречного рассола в равных долях и едят это кушанье ложками [возможно, речь идет об окрошке] . После этого вновь с охотою можно пить. Обыкновенно кушанья у них приготовляются с чесноком и луком: поэтому все их комнаты и дома, в том числе и великолепные покои великокняжеского дворца в Кремле, и даже сами русские (как это можно заметить при разговоре с ними), а также и все места, где они хоть немного побывают, пропитываются запахом, противным для нас, немцев» [выделено авторами][30].

Отдельной строкой идет у А. Олеария описание русского пира. Благодаря ему мы знаем, как проходили застолья у русской родовой аристократии, на которых самому Олеарию неоднократно доводилось бывать: «Иногда они устраивают пиршества, во время которых проявляют свое великолепие в кушаньях и напитках множества родов. Когда, впрочем, вельможи устраивают пиршества и приглашают лиц, стоящих ниже, чем они сами, то, несомненно, преследуются иные цели, чем доброе единение: это хлебосольство должно служить удочкою, при помощи которой они больше приобретают, чем затрачивают. Дело в том, что у них существует обычай, чтобы гости приносили такого рода хозяевам великолепные подношения. В прежние годы немецкие купцы, удостаивавшиеся подобного внимания и приглашавшиеся к ним, уже заранее знали, во что им обойдется подобная честь. Говорят, что воеводы в городах — особенно в местах, где идет оживленная торговля, — выказывают раз, два или три в год подобного рода щедрость и хлебосольство, приглашая к себе богатых купцов»[31]. Первая же фраза, с которой начинается описание русского пира, заставляет нас предположить, что пиршества касались каких-то праздничных дней и были исключением из «постных правил».

Особенно Адам выделяет одну традицию русского княжеского пира, которая свидетельствует о добрых намерениях россиян: «Величайший знак почета и дружбы, ими оказываемый гостю на пиршестве или во время отдельных визитов и посещений, в доказательство того, как ему рады и как он был мил и приятен, — заключается, по их мнению, в следующем: после угощения русский велит своей жене, пышно одетой, выйти к гостю и, пригубив чарку водки, собственноручно подать ее гостю. Иногда — в знак особого расположения к гостю — при этом разрешается поцеловать ее в уста. Подобный почет был оказан и лично мне графом Львом Александровичем Шляховским, — отмечает немец, — когда я в 1643 г. в последний раз был в Москве»[32].

Яков Рейтенфельс. В целом русская знать вела паразитирующий образ жизни: «Невоздержанность в пище, — отмечает курляндский путешественник Яков Рейтенфельс, проживавший в Московии с 1671 по 1673 г., — которою они грешат как у себя дома, так и на торжественных пирах, до того обуяла их, что они этот гнусный порок считают удовольствием или необходимостью. Они думают также, что невозможно оказать гостеприимство или заключить тесную дружбу, не наевшись и не напившись предварительно за одним столом, и считают поэтому наполнение желудка пищею до тошноты и вином до опьянения делом обычным и делающим честь. Большая часть богатых людей проводят день в спанье и еде и, благодаря бездействию, всю жизнь откармливаются. Такой образ жизни, пожалуй, освобождает их, как они довольно заманчиво выражаются, от душевных скорбей и расстройств, но на деле они, потопляя заботы, тонут и сами»[33].

Яков Стрейс. Голландец Яков Стрейс (1630—1694) оставил нам описание самого знаменитого русского пира XVII в., который был дан атаманом Стенькой Разиным под Астраханью осенью 1670 г. Однажды Яков застал атамана «на реке в лодке, выкрашенной и вызолоченной. Здесь он пил и веселился с некоторыми из старшин. Около него сидела персидская княжна, которую он увез с ее братом [Сына Шебынь-Дебея] во время последних набегов. Брата ее подарил он астраханскому воеводе, а любимую им княжну оставил у себя. Пируя целый день, он напился допьяна: вот эта-то невоздержность стоила жизни несчастной персиянке. Будучи сильно пьян, он облокотился о край лодки и, смотря задумчиво на Волгу, после нескольких минут молчания, вскричал: “Нужно признаться, ни одна река не может сравниться с тобою, и нет славнее тебя. Чем только я ни обязан тебе за то, что ты доставляла мне столько случаев отличиться, и за то, что дала средства скопить столько сокровищ? Я обязан тебе всем, что имею и даже тем, чем я стал. Но в то время, как ты составляешь мое богатство и осыпаешь меня благодеяниями, я испытываю неприятное чувство неблагодарности. Хотя бы это и произошло от бессилия, оно все-таки не оправдывает меня и не лишает тебя права жаловаться на меня. Ты, может быть, поступаешь так даже теперь, когда я говорю, и мне кажется, что я слышу твои жалобы и упреки за то, что я не позаботился предложить тебе что-нибудь. Ах, прости, любезная река! Я признаюсь, что обидел тебя, и если этого признания недостаточно для того, чтобы успокоить твой справедливый гнев, я предлагаю тебе от чистого сердца то, что мне дороже всего на свете; нет более достойного изъявления моей благодарности, и ничто не может доказать лучше мое почтение за милости, которыми ты осыпала меня”. С этими словами он подбегает к княжне, (хватает) ее и одетую в золотую парчу и разукрашенную жемчугом и драгоценными камнями бросает в реку. Бедная эта княжна заслуживала, без сомнения, лучшей участи, и все пожалели о ней. Несмотря на благородное происхождение и печаль от того, что была во власти человека жестокого и грубого, она, тем не менее, была бесконечно снисходительна к нему и никогда не роптала на него за свою неволю. Как бы ни был Разин груб, нужно полагать, что только в припадке сумасшествия он мог совершить подобную жестокость: до этого случая он казался более справедливым, нежели бесчеловечным»[34].

Западное влияние на Россию. Если Запад XVII в. ознаменовал собой дальнейший рост русофобских настроений, то Восток, напротив, искал дружбы и союзнических отношений с Московией, что был даже вынужден признать такой известный британский русофоб как Джон Мильтон (1608—1674)[35]. Вместе с тем возросло влияние иностранцев на саму русскую власть. Особенно в годы царствования царя Петра I.

Царский стольник князь Б. И. Куракин в своей «Гистории о Петре I и ближних к нему людях. 1682—1695 гг.» свидетельствовал о том, что Франц Лефорт (1655—1699) являлся доверенным лицом царя во многих «интригах амурных» и застольных конференциях. Он называет его «дебошан французской». «И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы. И тут в (его) доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться и амур начал первой быть»[36].

По мнению представителей иностранной дипломатии, именно такие, как Лефорт и Гордон, и сделали царя Петра выдающимся правителем великой империи: «Лефорт указал царю истинный путь к славе и, возбуждая его к военным подвигам, питал в нем стремление к оной»[37]. Царь Петр любил своего генерала и щедро одаривал.

Несмотря на это, генерал Лефорт умер практически нищим. Выяснилось, что последние годы он жил за счет царских подарков[38]. Царь Петр приказал устроить за казенный счет пышные похороны своего любимца[39].

Уже в начале следующего столетия на русскую кухню сказалось весьма сильное европейское влияние. «В начале XVIII в. — отмечает А. В. Терещенко, — стали приготовлять хорошее коровье масло по иностранному способу, а тогда многие вельможи и дворяне начали вводить чужеземные кушанья и усваивать их. В половине того же столетия уже появились немецкие и французские повара, которые вытеснили поварих. Ныне [т. е. в середине XIX в.] порядочный помещик имеет прекрасного повара. В конце XVIII в. была даже страсть у многих знатных вельмож выписывать из Парижа пироги, хлебы и сладкие кушанья, которые доставлялись в Петербург в шесть дней. Другие нарочно ездили туда, чтобы попить и поесть всего вдоволь; теперь за этим не отправляются туда: искусство поваренное стоит у нас на высшей степени усовершенствования»[5].

Георг Тектандер. Родовая аристократия была участницей всех торжественных мероприятий при царском дворе. Особенно это касалось приема иностранных послов. Секретарь императорского посольства, принимаемого царем Борисом Годуновым в 1602 г., Георг Тектандер (ок. 1570 — ок. 1614) сообщает: «Когда мы вошли в комнату, то оказалось, что великий князь сидит как раз против двери, как я уже и говорил раньше, но в другой одежде, на золоченом троне, с великолепною двойною короною на голове, в платье из золотой парчи, украшенной до самого визу жемчугом и драгоценными камнями. Около него, сбоку, лежала другая, тройная корона, вышиною почти в полтора локтя, великолепно разукрашенная и унизанная драгоценными камнями. С левой его стороны сидел молодой князь Федор Борисович, 14 или 15 лет, в платье из серебряного глазета, с позолоченным жезлом в руке. Когда императорский посол, вручив подарки и верительные грамоты, кончил свою челобитную, великий князь, вместе с молодым князем, встал и спросил о здоровье Могущественнейшего императора и государя, любезного брата своего; все ли он еще бодр (frisch) и здоров? Получив ответ, великий князь приказал оставить господина посла и всех бывших на приеме у него обедать, и нас увели в другую комнату, где вдоль стен, обтянутых коврами, стояли скамьи, и находился также большой поставец, весь уставленный золотыми и серебряными вещами.

Между прочими тут находился большой серебряный лев, вмещающий в себе более бочки пива, а также и серебряная, вызолоченная бочка, тоже величиною с пивную. Затем тут был большой, высокий столб, снизу и до самого верху уставленный бесчисленными золотыми и серебряными кубками и чашами, разных величин». Описывая детально царский пир, дипломат отмечает ту роскошь и богатство, которые окружали их прием. «Недалеко от них стоял другой, длинный стол, за который посадили императорского посла со свитою в том порядке, как они ехали во дворец. Более 200 видимых из себя московитов, большею частью все одинаково в платье из золотой парчи одетых, прислуживали за столом и разносили кушанья. Великому князю подали несколько больших белых хлебов (Semmel), которые он сам разрезал на куски и приказал отнести по куску каждому по порядку, как они сидели, со словами: “Государь великий князь Борис Федорович своим хлебом тебя пожаловал”. После сего подали до 300 блюд из чистого золота с кушаньями и разные напитки, и обед продолжался около пяти часов. В этой же комнате (но отдельно от нас) обедало еще более 200 человек, немцев, но никому из них не позволялось подойти к нам, а еще менее говорить с нами; за этим московиты зорко следили»[41].

Дипломат весьма подробно описывает прием послов в царской резиденции. Принимающая сторона выставляла напоказ все самое лучшее[42]. Во время пребывания послов в Москве они находились на полном продовольственном обеспечении. Г. Тектандер подробно перечисляет, чем их ежедневно кормили русские варвары: «По прибытии господина посла, немедленно были присланы на кухню многая разнообразная блюда и затем, ежедневно, доставлялось: по 1 целому быку, 7 овец, 30 кур, дичь, зайцы и оленина, утки, рыба, яйца, масла, два куска (Seiten) сала и иные припасы, а из напитков — тоже по несколько бочек меда, трех сортов, водки и пива. Кроме того, поручено было трем приставам ежедневно навещать посла и хорошенько смотреть за тем, чтобы он ни в чем не нуждался»[43]. Все эти продукты приходились на 60 человек посольской свиты.

Русские тоже в долгу не остались и в ответ преподнесли свои подарки послам: «рано утром явился канцлер в сопровождении нескольких других знатных бояр (Baiarn) и привез с собою соболей, куниц и камки {Damaschken). Господину послу он от имени великого князя поднес платье из золотой парчи, шитое спереди жемчугом и опушенное соболем, а также 5 сороков соболей, 3 сороки куниц и 3 сороки черно-бурых лисиц, а также и главным членам посольства по сорока соболей и куниц, прислуге же по 12 локтей камки»[44].

Из приведенного материала видно, что гостеприимство всегда было важнейшим дипломатическим средством, демонстрирующим всем иноземным гостям состояние государственного могущества и политическое отношение правящей элиты к представителям конкретного государства. Через подобные отношения устанавливались не только геополитические, но и торговые и культурные связи. Россия постепенно открывалась для внешнего общения, но при этом четко демонстрировала свое почтительное отношения к традициям своих предков.

Краткая история пьянства на Руси. Из списка XVII в. обнаруживается большое количество пословиц, в которых идет речь о пиве, пьянстве, пире, похмелье и т. д.: «А пью квас, а когда вижу пиво, не пройду его мимо», «Алчен в кухарне, жаден в пивоварне, а наг- бос в мылне», «Добре детинка, да лиха хмелинка», «Пить до дна — не видать добра», «Родился мал, а умер пьян», «То не спасение, что пьян в воскресение», «Выпили пиво на масленицу, а похмелье было на радуницу», «Пьяная баба свиньям приваба», «Звалася баба княгинею за пустою братиною», «Бредет Татьяна, не добре пьяна», «Наша Татьяна и с воды пьяна» и т. д.[45]

Врагом пьянства и другом трезвости был русский царь (с 1613 г.) Михаил Федорович Романов (1596—1645). Но и он прекрасно понимал, что пьянство на Руси истребить невозможно, но можно его лишь значительно уменьшить...[46] Историки отмечают, что «еще со времен Михаила Федоровича провинциальным административным органам — воеводам, по своему почину, по необходимости приходилось стараться сокращать развитие пьянства и его последствий, не подрывая, однако, самой финансовой системы, краеугольным камнем которой являлись кабацкие доходы»[47].

Есть версия, что русских научили пить немцы. Она основывается на том, что русские военные начали регулярно уходить в запои после того, как в царской армии появились иноземные наемники, которые привыкли это делать регулярно у себя дома[48]. Сам факт временного совпадения этих двух исторических событий наводит нас на грустные размышления о тлетворном влиянии Запада за долго до петровских реформ...

Алкоголизм был действительно весьма широко распространен именно среди служивых людей. «Так, в 1624 г. тобольский воевода кн. Юрий Яншеевич Сулешов, ... посланный царем Михаилом Федоровичем в Сибирь, главным образом: “во всех сибирских го- родех искати во всем государевой прибыли”, доносил, что он принужден был уничтожить в Тобольске кабак и в Таре зерновой откуп, так как служилые люди пропивали и проигрывали в зернь свои “животишки” и оружие, и от той зерни и пьянства “чинились татьба и воровство великия” и “сами себе из самопалов убивали и давились”. Среди “закладной пропойной рухляди” встречалось, кроме ружья и платья, все сколько-нибудь ценное: “кресты, Персии и серьги”»[49]. Аналогичная картина пьянства и упадка воинской дисциплины среди стрельцов наблюдается во многих пограничных регионах Московии. Так, на Литовском рубеже в Брянске местный воевода кн. Василий Ромодановский в своем донесении в Разряд в феврале 1633 г. писал: «велел я холоп твой собрать Московских и Брянских стрельцов к съезжей избе к смотру и стрельцы пришли к съезжей избе к смотру пияни в другом часу дня (в 7 ч 35 мин утра по современному времяисчислению) и шумели». Стрелецкий голова и сотники были вызваны воеводой в съезжую избу и там допрошены относительно такого явнаго безпорядка. Голова и сотники на допросов сказали: “пришед из походу, стрельцы во Брянску на ка- бакех пропились, да оне же на карауле на денном и на ночь приходят пияни и унять им их не мочна”. Далее в своем донесении кн. Ромодановский писал о “кабакех Брянских”, что “откупщики кабаки во многих местах держат и воровство большое ото многих кабаков чинится. Служилые люди платье и всякую служивую рухлядь пропивают, а кабацкие откупщики у стрельцов в заклад емлют. А которые стрельцы были в посылках в городех, которые были в отдаче на время за Литвою и добылись, те пришед из походу, пьют без престан- но да и тех стрельцов, которые были во Брянску, волочат на кабаки ж с собою и по посаду от пиянства, татьбы и зерни по двором драка и насильства чинятца”»[50].

Надо полагать, что пьянство ратных людей было в порядке вещей. В свое оправдание стрельцы и казаки указывали на то, что алкоголь снимает стресс, полученный на царской воинской службе, и уберегает их от дизентерии во время длительных походов. Тем не менее

3

царские воеводы продолжали регулярно жаловаться на пьянство ратных людей: «в 1638 г. боярину Ивану Борисовичу Черкасскому алексинский воевода Иван Полтев бил челом на стрельца Ивана Анцыгина в том, что он, напившись, “хотел кабак разломать” и по- сланнаго унять его деныцика убил, а воеводу “всякою неподобною лаею лаел”. Из Епифани ему же доносил воевода на стрелецкаго сотника Ивана Маркова в том, что он “пьет, ворует и по вестем в город и на караул и к стрельцам не ходит и в государевых делах ни в каких его не слушает”»[51].

После закрытия в 1652 г. кабаков и ужесточения надзора за алкоголем среди российской знати и дворянства появилось то, что в наши дни принято называть «алкогольным туризмом». «Так, в 1653 г. из Недрыгайлова, порубежнаго, украиннаго города доносил воевода в Разряд на недрыгайловцев, детей боярских Тимофея Коженовскаго и Михаилу Сунбулова. “Они”, писал воевода, “у меня, холопа твоего, не спросясъ, за рубеж ездят для пойла [выделено нами. — Я. К.]. Меня, холопа твоего, достоль не слушают, по вестям и сторожам не ездят, твоей государевой службы не служат, и, на них смотря, многие люди пропиваютца, за рубеж, государь, без ведома ездят и пропивают ружье и платье” [выделено нами. — Я. К.] [Столп Севскаго стола Разряда № 147, л. 148—149]. То же было и на Москве. 26 мая 1654 г. боярин кн. Мих. Петр. Прон- ский писал царю, бывшему в походе [Столп Сескаго стола Разряда № 157, л. 50—51]. “Ведомо нам”, писали они, “учинилось, что многие всяких чинов люди меж Петровских ворот и Трубы по валу кругами сидят и зернью и карты играют и вино пьют». Были посланы для задержания этих людей стрельцы, причем с поличным было задержано «двунадцать человек, да с ними принесли калиску (sic), в чем бывает вино, да четыре чарки, двои карты да зипунишко”»[52]. Начальные люди сами подавали дурной пример, и воеводы ничего с ними поделать не могли. Только жаловаться царю на недостойное поведение взорвавшихся служак. Впрочем, Родину они тогда всю не пропили, но честь свою изрядно подмочили...

  • [1] Карабущенко П. Л., Подвойский Л. Я., Резаков Р. Г. «Царское гостеприимство»на Руси в XVII в. : свидетельства иностранцев о русском хлебосольстве // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Школа кавказскогогостеприимства : перспективы развития и кадровое обеспечение» 20—21 апреля2018 г. / под ред. Т. А. Шебзуховой, А. А. Вартумяна, Е. А. Семеновой. Пятигорск :Издательство ПФ СКФУ, 2018. Т. 2. С. 8—16.
  • [2] Рейтенфелъс Я. Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме Третьемуо Московии : Падуя, 1680 г. С. 316.
  • [3] Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме Третьемуо Московии : Падуя, 1680 г. С. 317—318.
  • [4] Там же. С. 320.
  • [5] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [6] Карамзин Н. М. История государства Российского : в 12 т. С. 18.
  • [7] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [8] Два сватовства иноземных принцев к русским великим княжнам в XVIIвеке // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. М.,1867. № 4. С. 14.
  • [9] Там же. С. 15.
  • [10] Два сватовства иноземных принцев к русским великим княжнам в XVIIвеке // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4.С. 15—16.
  • [11] Там же. С. 16.
  • [12] Какаш С., Тектандер Г. Путешествие в Персию через Московию 1602—1603 гг. / пер. А. И. Станкевича. М. : Императорское общество истории и древностей Российских, 1896. С. 11.
  • [13] Там же. С. 17.
  • [14] Там же. С. 13.
  • [15] Об активности дипломатической деятельность царской власти упоминает голландец И. Масса, который во время своего визита столкнулся с другими посламииз Польши, Англии, Дании, Папского престола, Грузии, Ганзы, Персии, с которымицарь Борис Годунов вел активные переговоры [Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 58, 63—64, 71—72]. Немецкий дипломат А. Оле-арий сообщает, что, будучи в Москве, он стал свидетелем пребывания в российскойстолице посольств практически со всех сторон света (шведского, черкесского, турецкого, крымского, персидского, греческого, армянского, польского)... ОлеарийА. Описание путешествия в Московию. М., 2003. С. 59, 66, 139, 141.
  • [16] Рейтенфелъс Я. Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме Третьемуо Московии : Падуя, 1680 г. С. 400.
  • [17] Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 53—54.
  • [18] Давид И. Современное состояние Великой России или Московии // Вопросыистории. 1968. № 4. С. 142.
  • [19] Маржерет Ж. Состояние Российской империи : Ж. Маржерет в документахи исследованиях : тексты, комментарии, статьи / под ред. Ан. Береловича, В. Н. Назарова, П. Ю. Уварова. М. : Языки славянской культуры, 2007. С. 142—143.
  • [20] Там же. С. 157—158.
  • [21] Маржерет Ж. Состояние Российской империи : Ж. Маржерет в документахи исследованиях : тексты, комментарии, статьи / под ред. Ан. Береловича, В. Н. Назарова, П. Ю. Уварова. С. 158—159.
  • [22] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 2003. С. 74.
  • [23] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 49—50.
  • [24] Там же. С. 68.
  • [25] Там же. С. 135.
  • [26] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 133.
  • [27] Там же. С. 131—132.
  • [28] Там же. С. 188.
  • [29] Там же.
  • [30] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 188—189.
  • [31] Там же. С. 189—190.
  • [32] Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 190.
  • [33] Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме Третьемуо Московии : Падуя, 1680 г. С. 349.
  • [34] Путешествия по России голландца Стрюйса // Русский архив. 1880. Кн. 1.С. 92—93.
  • [35] Московия Джона Мильтона со статьею и примечаниями Ю. В. Толстого. М. :Императорское общество истории и древностей Российских, 1875. С. 23—24.
  • [36] Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях. 1682—1695 гг. //Русская старина, 1890. Т. 68. № 10. С. 249.
  • [37] Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариен-та, посла императора Леопольда I к царю и великому князю московскому Петру Iв 1698 г., веденный секретарем посольства Иоанном Георгом Корбом / пер. с лат.Б. Женева и М. Семевского. М. : ОИДР, 1867. С. 233—234.
  • [38] Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариен-та, посла императора Леопольда I к царю и великому князю московскому Петру Iв 1698 г., веденный секретарем посольства Иоанном Георгом Корбом / пер. с лат.Б. Женева и М. Семевского. С. 132.
  • [39] Там же. С. 134—135.
  • [40] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [41] Какаш С., Тектандер Г. Путешествие в Персию через Московию 1602—1603 гг. / пер. А. И. Станкевича. С. 44—45.
  • [42] Там же. С. 10—18.
  • [43] Там же. С. 43—44.
  • [44] Какаш С., Тектандер Г. Путешествие в Персию через Московию 1602—1603 гг. / пер. А. И. Станкевича. С. 46.
  • [45] Симоны П. Старинные сборники русских пословиц, поговорок, загадок и проч.XVII—XIX столетий. СПб., 1899. Вып. 1. С. 75, 76, 80, 94,107,134,136,175,189,197, 212.
  • [46] О пьянстве в России и средствах истребления его. Одесса, 1845. С. 7.
  • [47] Соколов В. Пьянство на Руси в эпоху первых Романовых и меры борьбы с ним :по документам Разрядного приказа // Голос минувшего. 1915. № 9. С. 107.
  • [48] В средневековой Европе главными пьяницами считались немцы. Во многихстранах (согласно приведенному источнику, эти «многие страны» состоят из однойлишь России) были распространены (на страницах единственного ангажированного российского издания) пословицы о пьянстве немцев: «Пьяница, как немец»,«Немцам свойственно жить и пить», «Если в вине скрывается истина, то немецее найдет» и др. Снегирев И. Лубочные картинки русского народа в московскоммире. М. : Университетская типография, 1861. С. 54.
  • [49] Соколов В. Указ. соч. С. 107.
  • [50] Там же. С. 107—108.
  • [51] Соколов В. Указ. соч. С. 109.
  • [52] Там же. С. 114.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >