«Царское гостеприимство» на Руси в XVIII в.: свидетельства иностранцев о русском хлебосольстве

XVIII в. стал временем глобальных культурно-политических изменений, получивших название петровских реформ и ознаменовавших собой наступление новой исторической эпохи в политической истории Российского государства — истории Российской империи. При этом традиции приема иностранных дипломатических гостей претерпели незначительные изменения. В Российской империи дипломатов по-прежнему принимали по «одежке», а не по уму. Они, в свою очередь, судили по своему уму русские одежки и русофобски отмечали наличие в них больше «варварской Московии», чем присутствие «просвещенной Европы». Настоящая статья — попытка реконструкции некоторых российских традиций, связанных с гостеприимством и установлением позитивного имиджа России[1].

Западные дипломаты оставили немало весьма интересных свидетельств царского гостеприимства, на которые XVIII в. был особенно богат и щедр. В это время Россия становилась империей и была максимально открыта для западных специалистов, с помощью которых надеялась осуществить план петровских модернизационных реформ. Благодаря их многочисленным свидетельствам мы сегодня имеем возможность реконструировать некоторые традиции и обычаи царского двора той эпохи. И в частности, выяснить, как сами русские власти относились к иностранцам и как они их у себя принимали.

Отличительной чертой XVIII в. стало сокращение церемониальной дистанции между русским царем и иностранным послом. В допетровской Руси послам вообще не разрешалось разговаривать с самодержцем. Царь Петр I первым отменил эту дипломатическую протокольную условность и стал открытым для общения. Для иностранцев это был самый демократичный европейский правитель. Для своих — царь оказался жестоким деспотом, тираном и самодуром. И свидетельства западных дипломатов лишь подтверждают эту не совсем приятную для патриотизма характеристику.

Юлий Юст. Так, например, по данным датского вице-адмирала и посланника Дании в России (1709—1711) Юлия Юста (1664— 1715), новая русская аристократия времен реформ царя Петра I вела себя крайне демократично и в пику старинной аристократии позволяла себе многие вольности. При этом в угоду времени они активно подражали во всем западным манерам, хотя это не всегда у них выходило наилучшим образом. «Удивительнее всего, — признается Ю. Юст, — что генерал-адмирал [Ф. М. Апраксин] и другие сановники могут от обеда до полуночи курить, пить и играть на деньги в карты [выделено авторами] с самыми младшими своими подчиненными — поведение, которое у нас считалось бы неприличным и для простого капрала. Таким образом, хотя в настоящее время в своем обращении русские и стараются подражать, как обезьяны, другим нациям, хотя они и одеваются во французские платья, хотя по наружному виду они немного и отесаны, тем не менее внутри их по-прежнему сидит мужик»[2].

Придворный этикет требовал от знати соблюдения минимума приличий и максимума уважительного отношения к себе. В качестве примера датский посланник приводит адмирала Ф. М. Апраксина, с которым он весьма тесно общался: «Достойно замечания, что хотя с виду он был человеком весьма вежливым и исполнял все мои просьбы, однако в течение всего своего пребывания в Нарве ни разу не побывал у меня с визитом и только приходил обедать по приглашению. Я же, напротив, часто у него бывал по необходимости, чтобы поддерживать с ним хорошие отношения, отправлять чрез него мои письма и вообще добиваться того, что мне было нужно. Притом сам он ни разу не позвал меня обедать, из чего нетрудно усмотреть, что как он, так и прочие русские, начавшие учиться заграничным приемам, покамест научились только принимать оказываемую им честь, а не оказывать ее другим. Уезжая, адмирал, уже не знаю, по мужицкой ли грубости или из неуместной гордости, не зашел ко мне проститься и даже не прислал уведомить меня о своем отъезде»[3].

При первой встрече с царем Ю. Юста поразила простота манер обращения и проницательность российского монарха. В целом это был очень беспокойный, подвижный и шумный человек. Его передвижение сопровождалась вечными попойками и пушечной канонадой. При этом царь был непривередлив и мог есть простой деревянной ложкой[4]. «Было при нем несколько бояр и князей, которых он держит в качестве шутов. Они орали, кричали, свистели, дудели, пели и курили в той самой комнате, где находился царь. А он беседовал то со мною, то с кем-либо другим, оставляя без внимания их орание и крики, хотя нередко они обращались прямо к нему... День мы провели в попойке; отговорки от питья помогали мало; попойка шла под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами»[5]. В другом месте он замечает: «Шла попойка, шуты орали и отпускали много грубых шуток, каких в других странах не пришлось бы услыхать не только в присутствии самодержавного государя, но даже на простонародных собраниях... Кутеж, попойка и пьянство длились до 4 ч утра. Всюду, где проходили или проезжали, на льду реки и по улицам, лежали пьяные. Вывалившись из саней, они отсыпались в снегу, и все напоминало поле сражения, усеянное телами убитых»[6].

Посланник обращает внимание на весьма общительную натуру царя, его страсть бывать на самых разных мероприятиях. «На крестинах, родинах, свадьбах, похоронах и тому подобных торжествах царь охотно бывает у своих офицеров, в каком бы малом чине ни состоял тот, кто его зовет. Это представляет значительное удобство для иностранных посланников, так как им никогда не выдается более подходящего случая говорить с царем. Иногда, на подобных пирах у офицеров и у купцов, дела обсуждаются так же успешно, как на любой тайной конференции... Мало того что царь любит, чтоб его звали на обеды, порою он и сам, без приглашения, неожиданно является в гости. Для этих случаев надо всегда иметь в запасе известное количество продовольствия и крепких напитков»[7]. Особую страсть царь питал к пожарам и первым являлся их тушить[8].

Царь сам является изобретателем некоторых фейерверков (к тому же он был капитаном фейерверкеров): «В фейерверке замечались между прочим красивые голубые, зеленые огни, изобретенные самим царем. Огненные шары и огненные дожди превращали ночь в ясный день, так что и на далеком расстоянии можно было видеть и узнавать проходящих»[9]. Царь первым нарушал заведенные церемониальные порядки: «Царь стоял полуодетый, в ночном колпаке. О церемониях он не заботится и не придает им никакого значения или, по меньшей мере, делает вид, что не обращает на них внимания. Вообще, за отсутствием в числе царских придворных, маршала, церемониймейстера, камер-юнкера и пр., аудиенция моя походила скорее на простое посещение. Царь сразу, без всяких предварительных приветствий, приступил к беседе о важных предметах и с участием канцлера стал обсуждать государственные дела. При этом, не соблюдая никакого определенного порядка, мы то прохаживались взад и вперед, то стояли на месте, то садились»[10].

Ю. Юст искренне сетует на то, «как мало в России вежливых людей. Здесь даже такие важные лица, как Шафиров, являются особами весьма грубыми»[11]. Даже сам царь, когда выпьет, из галантного и учтивого превращается в грубого зверя: «Тут я убедился, что с Его Величеством весьма опасно беседовать, когда он бывает выпивши: ибо в таких случаях все, что у него на сердце, он высказывает сразу с великою горечью»[12]. Царь много пил и заставлял всех делать то же самое. Ю. Юст рассказывает одну пикантную историю — попойку у вице-адмирала К. Крейца 2 мая 1710 г. Зная, что его будут спаивать, датский посланник заблаговременно забрался на «фок- ванты, где и уселся на месте скрепления их с путельсвантами. Но ключник [разносивший вино] доложил об этом царю, и вот Его Величество полез за мною сам, держа в зубах тот стакан, от которого я только что спасся. Взобравшись на фокванты, он уселся рядом со мною и там, где я рассчитывал найти полную безопасность, мне пришлось выпить не только стакан, принесенный самим царем, но еще и четыре других стакана, доставленных к нам по его приказанию. После этого я так захмелел, что без чужой помощи не мог спуститься вниз»[13]. В другой раз он сообщает: «Я отправился на судно к царю, где произошла здоровая выпивка; всякий раз как я посещаю Его Величество, выпивки эти представляют для меня неизбежное бедствие»[14]. «Попойка на пиру была чудовищная»[15]. «Празднество и кутеж продолжались по-прежнему»[16]. Царь соревновался с Апраксиным, кто больше выпил на пиру вина[17], словно это для них было спортивным развлечением.

Петровская эпоха стала важнейшим рубежом в истории России. Сам царь проявлял чудеса спартанского образа жизни, но на развлечения денег никогда не жалел. Особенно когда речь шла о приеме иностранных миссий. Царский двор стал самым блестящим во всей Европе, и сюда потянулись караваны дипломатов и искателей приключений и материальных благ. В чем особенно преуспели реформы царя Петра — так это в копировании аристократического образа жизни со всеми вытекающими из него последствиями (пороками и недостатками). В этом российской аристократии равных не было. Нарядившись в западные платья, русская душа понадеялась на аристократическую солидарность (элитарное Liberte, I’Egalite, Fraternite), а в ответ получила русофобскую истерию и обвинения в азиатском варварстве...

Фридрих Вебер. Ганноверский резидент при русском дворе в царствование Петра I Фридрих Вебер (1690—1739) стал автором записок о состоянии России, охватывающих 1714—1719 гг. Главной задачей Вебера было представить читателям те удивительные перемены, которые совершил царь Петр в короткое время в своем обширном государстве, и вместе с тем объяснить, каким образом произведены были эти перемены[18]. Ф. Вебер отмечал, что иностранцы в Петровской России чувствуют себя как дома. «На помянутом пиршестве присутствовали все красавицы Петербурга, и хотя тогда уже все носили французские платья, но многие не умели в них хорошо держать себя, а своими черными зубами достаточно доказывали, что они не совсем отстали от устарелого русского мнения, будто бы только у мавров и обезьян — белые зубы; впрочем, предрассудок этот с течением времени совершенно искоренился, так что теперь чужестранец, находясь в избранном обществе в Петербурге, до тех пор, по крайней мере, пока не вступит в разговор, решительно может подумать, что он не в России, а в Лондоне или в Париже»[19].

Царь Петр пытался регламентировать свои пышные застолья. Специальный царский устав о подобных увеселениях четко предписывал: «Во время бытия в ассамблеях вольно сидеть, ходить, играть, и в том никто другому прешкодить или унимать; так же церемонии делать вставанием, провожанием и прочим, отнюдь да не дерзнет под штрафом, но только при приезде и отъезде почтить поклоном должно», — редкий гость к концу бала оставался в трезвости и здравом рассудке. Царь трезвых не жаловал, а пьянство полагал непременным условием любого праздника, где пили много, и притом все — дамы, господа, молодые и старые[20].

В царствование Петра водка и вино на Руси текли непрерывными потоками. И сам царь активно этому бесчестию всячески потакал. Можно сказать, что именно при нем Россия началась спаиваться. Пристрастие царя к спиртному стоило многим его приближенным жизни. Многим царское гостеприимство выходило крутым боком. Некоторым оно даже стоило жизни. Так, 17 февраля 1710 г. на банкете в Преображенском полку трагически погиб князь Лука Долгоруков. «Умер он при следующих обстоятельствах. Накануне вечером в Преображенской слободе, в гостях у царя, ему предложили выпить большой кубок вина. Но, трезвый от природы, 70-летний князь, женившийся всего за четыре дня тому назад, решился выпить часть кубка, чтоб не быть вынужденным выпить его весь. Узнав о том, царь велел ему выпить стакан водки размером, как уверяют, в полтора пэля (Paegl = 1/4 л). Лишь только Долгоруков выпил этот стакан, ноги у него подкосились, он лишился чувств и в обмороке был вынесен в другую комнату; там он через час и скончался. Говорят, смерть его весьма опечалила царя, но, ввиду полученной на следующий день радостной вести о продлении мира с турками, горе было изобильно залито добрым венгерским вином»[21].

Первый посол Испанского королевства в России (1727—1730) герцог Якобо Лирия-Бервик (1696—1738) оставил после себя «Дневник», который не предназначался для публикации. Рукопись хранилась в семейном архиве герцога. Испанский дипломат писал об императрице Анне Иоанновне: «Щедрость ея доходила до излишества. Чрезвычайно любила великолепие, и поставила Двор свой на такую ногу, что он, конечно, превосходил все другие Дворы блеском»[22].

Некоторым западным дипломатам вообще нельзя было ни в чем угодить. Их самомнение было столь высоко, что все русское казалось им «дурным» и «испорченным». Так, в своих записях прусский посланник в России (1724—1746) барон Аксель Мардефелъд (1691— 1748) отмечает, что в царствование Елизаветы Петровны «кушания при дворе скверные, а вина отвратительные»[23]. И это несмотря на то, что, по признаниям самого барона, иностранцам в России жилось гораздо лучше, чем самим природным русакам.

Отмеченные иностранными авторами некоторые бытовые подробности российской повседневности свидетельствуют о том, что на Руси в петровское время не просто умели развлекаться, а сделали веселье постоянным занятием местной дворовой знати. Сам правитель России любил веселиться и заставлял всех следовать его примеру. Царя не смущало то, что многие в его ближайшем окружении по принуждению становились «шутами», лишь бы ему угодить и быть «приятными». Иностранные дипломаты бесстрастно фиксировали эти царские забавы, сами порой в них принимая активное участие.

Европейское гостеприимство глазами русского царя. Царь Петр I — первый правитель России, который начал совершать заграничные визиты. Он давно мечтал побывать во Франции, но этой мечте удалось сбыться лишь в 1717 г. В апреле 1717 г. в Кале царь задержался, осматривая местные укрепления и гарнизон. Русские праздновали Пасху. В свите царя были священники и певчие. 19 апреля Петр отстоял всенощную в походной церкви, а затем он и его свита усердно разговлялись. При этом все, за исключением самого царя, были сильно пьяны. Французский очевидец писал по этому случаю: «Нам объяснили это обычаем их по случаю праздника». Царь, хотя и держался с подобающим достоинством, также немало «повеселился» и после Пасхи жаловался в письме к жене на большой расход водки: «а крепиша только одна фляша осталась, не знаю, как быть»[24].

Известно, что царь не любил торжественных встреч, его раздражало праздное любопытство толпы к собственной персоне. По этой причине он отказался присутствовать на торжественном приеме и обеде, приготовленном ему в Амьене управляющим Амьенским округом. Говорили, что царь без остановки проехал город, поскольку был наслышан о назойливом любопытстве здешних жителей [Русская старина. 1875. № 5. С. 114]. Та же картина повторилась в Бове. Петр даже упрекнул своих приближенных, пожелавших побывать на пиру, подготовленном по приказу местного епископа: «У вас только на уме, чтоб пить да есть сладко. Для солдата был бы сухарь да вода, так он тем и доволен»[25].

Вечером 26 апреля 1717 г. Петр прибыл в Париж и поселился в Лувре, где для него были приготовлены парадные апартаменты, принадлежавшие прежде королеве-матери. Ему предложили «самую богатую и красивую постель в мире», которую мадам де Мен- тенон когда-то заказала для «короля-солнца». В одном из залов было накрыто два стола на 60 кувертов каждый. Роскошь обстановки и огромное количество свечей, горевших в люстрах и жирандолях, буквально ослепили царя, но не произвели на него того впечатления, на которое рассчитывала встречающая сторона. Царь осмотрел роскошные помещения и лишь слегка отведал королевских угощений: он попросил кусок хлеба и репы, попробовал пять или шесть сортов вина и выпил два стакана пива[26], но не захотел расположиться в Лувре, который ему «за великостью не понравился»[27].

Помимо Лувра, для Петра приготовили также один частный дом, в котором он мог бы разместиться со своей свитой, — отель Леди- гьер (Lesdiguieres). Он-то и стал местом постоянного пребывания самого царя и его свиты в Париже. Выбирая этот дом, принимающая сторона учитывала вкусы царя: «вблизи сада и Арсенала и в незначительном расстоянии от реки». «То был просторный и красивый дворец, соседствующий с Арсеналом, и принадлежал он маршалу де Вильруа»[28]. По преданию, здесь Петр тоже посчитал слишком большим помещение, предназначенное для его спальни, и приказал поставить свою походную постель в гардеробной[27]. «Повседневная жизнь царя, его развлечения были объектом пристального внимания парижского общества. Оно с нескрываемым любопытством следило за поведением “русского медведя”. Об этом писали газеты, на этой стороне пребывания царя во Франции останавливался каждый мемуарист. Возникали слухи и анекдоты»[30].

В середине и в конце мая во время пребывания в Версале, Марли, Фонтенбло, Петр специально отвел несколько дней на отдых и развлечения. В письме к жене, сетуя на разлуку, царь писал, что ему было скучно, «кроме тех дней, что я был в Версалии и Марли, дней зъ 12, сколь великой плезир имел»[31]. Высказывалось даже мнение, что Петр I рассматривал Париж прежде всего как столицу утех и забав [Русский архив. 1883. Кн. 3. С. 32]. Возможно. Но царь и его спутники были еще далеки от тех «российских поросят», которые будут тратить время и деньги в объятиях «парижских нимф» и попадут на страницы сатирических изданий Н. И. Новикова и И. А. Крылова[30].

9 и 20 мая 1717 г. Петр был в Фонтенбло, где граф Тулузский устроил для него охоту на оленей. Хотя в газетной хронике отмечалось, что царь был очень доволен этими развлечениями, более справедливыми кажутся слова известного специалиста по придворным интригам герцога Луи Сен-Симона (1675—1755), что охота не понравилась Петру, который вообще не любил этой забавы. И сама резиденция Фонтенбло понравилась царю меньше других королевских дворцов. Мемуаристам даже стало известно, что изрядно «повеселившись» в Фонтенбло, царь и его люди испачкали карету «следами веселья»[33].

Петр и во Франции «изволил забавиться» в присущей ему грубой манере с попойками в кругу своих приближенных. Преувеличенные слухи об этом занимали французское общество, которое, впрочем, во времена регентства невозможно было удивить оргиями и любовными приключениями. Испанский дипломат, тщательно собиравший сведения о царе, писал, что анекдоты о любовных похождениях и пьянстве Петра «баснословны и не заключают в себе ни слова правды»[34].

Располагая одними лишь слухами о пьянстве Петра, первый министр Франции (с 1718 г.) кардинал Гийом Дюбуа (1656—1723) в своих мемуарах сочинил версию о тайных попойках русского царя в компании регента и других представителей высшего французского общества: «Ничего не вышло наружу об этих вакханалиях и дебошах, во время которых, говорят, царь грубо оскорблял регента, который выходил из себя до того, что грозил ему Бастилией. Мадам Берри, которая сохраняла разум даже в моменты, когда самые мудрые его теряют, приказала закрыть двери и не позволила выпускать никого, прежде чем тот не проспится. На следующий день актеры этого беспутного спектакля — регент, царь и герцогиня — торжественно присягнули ничего не разглашать и поцеловались, чтобы скрепить свое примирение»[35]. Современными исследователями мемуары кардинала берутся под сомнения, поскольку были найдены случайно спустя многие годы.

В день рождения царя, 30 мая, дворецкий короля Вертон устроил настоящий праздник в садах Марли, рядом с каскадом Агриппины, который особенно нравился Петру. Деревья и фонтаны были иллюминированы, небо то и дело освещалось фейерверками. Среди деревьев музыканты играли на духовых инструментах. Бал и ужин закончились очень поздно. Праздник произвел на царя прекрасное впечатление. Воспоминания о подобных развлечениях, возможно, побудили его издать в 1718 г. известный указ, официально вводивший в придворный быт ассамблеи[36]. Какие-то слухи о «веселье» Петра тогда все-таки дошли до Екатерины, находившейся в Гааге, и она в письме шутливо попрекала мужа любовными похождениями. Петр оправдывался: «то моей старости не прилично», «я не таковский, да и стар»[37].

Фридрих Берхгольц. В июне 1721 г. в свите герцога Карла-Фридриха в должности камер-юнкера и камергера в Россию прибыл Фридрих Берхгольц (1699—1771), оставивший об этом своем пребывании весьма ценные воспоминания. В 1739 г. он был назначен воспитателем Карла-Петра-Ульриха (будущий Петр III), вместе с которым он вновь прибыл в Россию в 1742 г в чине его обер-камер- гера. В своем «Дневнике» Ф. Берхгольц приводит ряд интересных зарисовок повседневной жизни царского двора.

Как истинный царедворец, он весьма подробно описывает приемы, балы, пиры, фейерверки, платья, банкеты, танцы, музыку и прочее, прочее, прочее, без чего уважающий себя придворный того времени не мог помыслить быть; для него важнее описание дворцов и садов, парков и пиров, чем непосредственно самой политической реальности, которую они обслуживают. По его логике, это они (пиры, сады, маскарады и фейерверки), являются составной частью реальной политики, а не реальная политика определяет, какими должны быть сады, пиры и дворцы нарождающейся Империи[38]. Описание одного маскарада (по случаю завершения Северной войны) занимает у него изрядное количество страниц и становится главным событием недели[39]. При этом он старательно собирает все придворные сплетни, слухи и домыслы; оценивает придворных на предмет их перспектив и влияния в свете. Его записки приобретают порой характер отчета, по которому спецслужбы могут судить о расстановке сил в руководстве противника.

Вот один из таких отчетов-наблюдений: «Между бывшими здесь другими дамами мне особенно понравилась княгиня Черкасская [Марья Юрьевна, урожденная княжна Трубецкая], которая, как меня уверяли, считается при дворе первою красавицей. Но я насчитал еще до тридцати хорошеньких дам, из которых многие мало уступали нашим дамам в приветливости, хороших манерах и красоте. Признаюсь, я вовсе не ожидал, что здешний двор так великолепен. У Ее Величества царицы четыре камер-юнкера, все красивые и статные молодые люди; из них двое русские, Шепелев и Чевкин, и двое немцы, Балк и Моне (двоюродный брат госпожи Балк, очень, говорят, любимой царицею). Первый из этих двух — сын генеральши Балк, состоявшей несколько лет тому назад в качестве обер-гоф- мейстерины при дочери вдовствующей царицы, нынешней герцогини Мекленбургской. Теперь она снова статс-дамою при здешнем дворе и имеет еще дочь, которая замужем за флотским капитаном Лопухиным.

К штату царицы принадлежат еще: гофмаршал Олсуфьев (брат гофмаршала царя), русский и очень незнатного происхождения, шталмейстер и многие другие. Пажи Ее Величества имеют зеленые мундиры с красными отворотами и золотыми галунами на всех швах, как и трубачи и валторнисты; но лакеи и конюхи, которых у Ее Величества множество, не имеют этих галунов, однако ж все- таки одеты прекрасно. В оркестре государыни много хороших немецких музыкантов, обязанных также носить красивые зеленые кафтаны (ливрей они вообще не любят). Одним словом, двор царицы так хорош и блестящ, как почти все дворы германские. У царя же, напротив, он чрезвычайно прост: почти вся его свита состоит из нескольких денщиков (так называются русские слуги), из которых только немногие хороших фамилий, большая же часть незнатного происхождения. Однако ж почти все они величайшие фавориты и имеют большой вес. Теперь особенно в милости три или четыре; первый — племянник генерала Бутурлина [Известного петровского генерала Ивана Ивановича Бутурлина, подполковника гвардии Семеновского полка. Этот племянник был впоследствии генерал- фельдмаршалом.], другой — Травеник [Фамилия его была Древник. Он потом был камергером], один из двух близнецов, до того друг на друга похожих, что их различают только по платью. Говорят, Его Величество царь, проезжая через Данциг, взял их к себе единственно по причине этого необыкновенного сходства. Родители их простого происхождения. Того из них, который не сумел подделаться под его вкус, он отдал царице»[40].

Ф. Берхгольца особенно восхищает русская женщина. В его глазах именно она является главным проводником прогрессивных идей царя Петра I: «Русская женщина, еще недавно грубая и необразованная, так изменилась к лучшему, что теперь мало уступает немкам и француженкам в тонкости обращения и светскости, а иногда, в некоторых отношениях, даже имеет перед ними преимущества»[41]. «Они переняли у французских дам одну скверную моду — раскрашивать себя косметикой, что само по себе портит их природные дарования»[42]. Зато в другом — в танцах — царский двор преуспел и даже стал эталоном для Европы того времени. Голыптейнский гоф-юнкер весьма охотно и подробно описывает модные в те времена танцы: «Мы протанцевали до вечера, и хотя великий канцлер вовсе не намерен был делать для своих гостей ужина, но, по настоянию генерал-майора Ягужинского, приказал-таки опять накрыть два стола, которые, впрочем, стоили ему немного, потому что поданы были одни только холодные и разогретые кушанья. Танцы оттого так долго продолжались, что сошлись все молодые дамы и кавалеры, которые любили потанцевать и притом старались замучить друг друга. Мы танцевали по два польских и по два английских танца сряду и наконец начали один такой, который продолжался более получаса: десять или двенадцать пар связали себя носовыми платками, и каждый из танцевавших, попеременно, идя впереди, должен был выдумывать новые фигуры. Особенно дамы танцевали с большим удовольствием. Когда очередь доходила до них, они делали свои фигуры не только в самой зале, но и переходили из нее в другие комнаты; некоторые водили в сад, в другой этаж дома и даже на чердак. Словом, одна не уступала другой. При всех этих переходах один из музыкантов со скрипкой должен был постоянно прыгать впереди, так что измучился наконец до крайности. По-настоящему это был вовсе не танец, а просто прогулка, в которой один увлекал за собою другого. Вельможи и министры сидели сначала в саду и курили табак, но к вечеру один за другим разъехались; остались только мы да еще несколько здешних молодых кавалеров. За ужином дамы и кавалеры разместились вперемежку, и Его Высочеству пришлось сидеть между княгинею Черкасской с левой и старшею Головкиной с правой стороны. За столом были все молодые приятные лица, кроме хозяйки дома, которая уже порядочно стара»[43].

Согласно Ф. Берхгольцу, среди особенно часто фигурирующих отличительных черт царского двора первой, пожалуй, является злоупотребление царем и его вельможами горячительными напитками. Пили все. Пили много и очень долго. При этом успевали заниматься и политикой, и строительством новой имперской России. Описанные им царские застолья больше всего походят на банальные казацкие кутежи, где главными заводилами являются царь и его ближайший любимец — светлейший князь А. Меншиков. Особенно бурно отмечали памятные военные даты или спуск на воду нового корабля[44]. Описание пиров становится для него обыденным делом, поскольку они случались ежедневно и длились по много часов кряду[45]. Ф. Берхгольц приводит мнение, будто бы царь специально высмеивал своих вельмож, склонных к пьянству, и, пытаясь отучить их от этой дурной привычки, записывал их кардиналами в свиту князя-папы Бутурлина[46]. Причем вусмерть напивался и иностранный дипломатический корпус, который в эти минуты ничем не отличался от русских вельмож[47], и даже пленные шведские генералы не отказывали себе в этом удовольствии[48].

Ж. Шетарди. Французский посланник в России (1739—1741) маркиз Жак де-ла Шетарди (Jacques-Joachim Trotti marquis de la Chetardie; 1705—1759) стал известен благодаря своим дипломатическим депешам из Санкт-Петербурга в Париж. Дипломат отмечает, что жить при русском дворе — весьма дорогое удовольствие, и многие иностранные дипломаты остро нуждаются в дополнительных денежных средствах[49]. Сама русская царица Анна Иоанновна государственными делами занималась от случая к случаю, предпочитая им развлечения: «Царица часто страдает от подагры (de la goutte), — доносит посол в Париж, — так что если бы даже и предполагать в ней расположение и склонность к кабинетным занятиям, то все-таки она не в состоянии управлять сама. Поэтому она в действительности вмешивается только в то, что касается развлечений, и поощряет лишь своих придворных окончательно разоряться посредством безумной роскоши. Что же касается до управления, то она ссудила свое имя герцогу курляндскому»[50].

Знаменитая свадьба шутов в ледяном дворце в феврале 1740 г. была также описана французом. «Только в этой одной стране можно увидеть такую забаву, какую доставила царица 17 февраля. Один князь Голицын, паж ее величества, подал к тому повод, хотев вступить в неравный брак. Дело шло о предании осмеянию подобной свадьбы. С этою целью выписали лапландцев, самоедов, калмыков, казаков. Все они в маскарадном платье, в поезде из 200 лиц, предшествовали или следовали за молодыми, которые сидели в клетке на слоне. Одни ехали в телегах, запряженных волами, другие в одноколках на кабанах, свиньях, козах и собаках. Лапландцы и самоеды отличались своими одеждами из оленьих кож и санями, заложенными оленями. Манеж герцога был устлан досками, и здесь-то был приготовлен ужин для всего поезда. Новобрачные сидели на отдельных столах с их посажеными отцами и матерями. За угощением следовал бал, на котором каждое племя танцовало отдельно. Потом повели молодых в ледяной дом, воздвигнутый около дворца. В нем была передняя, налево спальня, в которой постель, занавесы, туалет, туфли и чепцы супругов были также из льда; направо — приемная комната с ледяными: столом, стульями, шкафами, стенными часами и картами. Молодых положили и оставили там до восьми часов утра. Куски льда и по своей величине, и по способу, которым соединялись между собою, походили на самый лучший обтесанный камень. Всего удивительнее то, что фасад дома был украшен восемью ледяными пушками на лафетах и, при стрельбе из них, оне выдерживали заряды в три четверти фунта пороха. Большею частью этого зрелища я мог наслаждаться из моих окон, около которых проходил этот поезд. Царица присутствовала на ужине и бале — это было малейшее вознаграждение, которое она могла себе доставить, издержав на такое развлечение около 30 тыс. руб. ...

Забава, которую я сейчас описал, — признается далее француз, — вызвана не столько желанием тешиться, сколько несчастною для дворянства политикою, которой всегда следовал этот двор. Напрасно, из притворного снисхождения к фамилии Голицыных, одной из первейших в государстве, приводят в оправдание бездарность того, которого выводили на публичное осмеяние, его дурное поведение, и запрещение отныне звать его иначе, как только по имени, данном при крещении — он все-таки принадлежит к знатной фамилии, и его посрамление неуместно, так как этим самым презрены службы его отцов и тех родных его, которые еще служат, Подобными действиями напоминают от времени до времени знатным этого государства, что их происхождение, достояния, почести и звания, которыми их удостоивает государь, ни под каким видом не защищают их от малейшего произвола властителя, а он, чтобы заставить себя любить, бояться и опасаться, вправе повергать своих подданных в ничтожество, которое им никогда не было известно прежде»[51].

Придворная жизнь подразумевала каскад развлечений и празднеств. Маркиз Шетарди описывает происходящие балы и маскарады со скучающей аристократической обыденностью. Для него очередной маскарад — не первый и не последний в его жизни праздник. «После обеда вернулись во дворец; — сообщает он в одном из своих донесений в Париж, — по обыкновению там играли, а вечером, сверх того, была музыка. Маскарад начался 26 [февраля 1740 г.], в 4 часа пополудни, и продолжался до 5 часов утра, хотя царица и удалилась в 11 часов. Я был в маске не более четверти часа. Около 8 часов вечера герцог курляндский спрашивал меня чрез фельдмаршала Миниха, не хочу ли я воспользоваться столом, который был накрыт в галлерее? Поблагодарив за внимание, я уверял, что никогда не ужинаю. — “Не хотите ли, по крайней мере, возразил он, пройти в галлерею видеть принцесе, которые уже там?” “Если это доставит мне случай засвидетельствовать им мое почтение, отвечал я, то не премину тем воспользоваться”. Я был с фельдмаршалом Минихом. Великие княжны Елизавета и Анна сделали мне честь приглашением сесть за стол. После извинений я исполнил их требование, поместившись близ них в некотором расстоянии от стола.

Царица, желая кинуть взгляд на происходившее, взошла в галле- рей. Я тотчас же поднялся, как только ее заметил, но она пожелала, чтобы я занял прежнее место. Фельдмаршал Миних, в свою очередь, не переставал упрашивать меня закусить что-нибудь. Чтобы не слыхать более отказа, он предложил мне выпить за здоровье великих княжон. Я отвечал, что если он поручится мне в том, что оне соизволят на эту честь, то я немедля воспользуюсь. Великие княжны дали мне знать, что это будет им очень приятно, и я воспользовался данным мне от них дозволением. Минуту спустя оне мне сделали честь пить за мое здоровье»[52]. В завершение своего рассказа маркиз сообщает: «Принцесса Елизавета, к которой я прежде подошел, желала, чтобы я остался около нее. Я взял стул и поместился несколько позади ее. Она не замедлила мне сделать честь выпить за мое здоровъе. Такая доброта с ее стороны дала мне свободу выпить и за ее, что она приняла самым любезным образом. Принцесса Анна, герцогиня курляндская, и молодая принцесса курляндская, к которым я подходил потом, поступили точно также.

Ужин был недолог. После него был сожжен фейерверк, великолепный и совершенно удавшийся. Во время его большая приемная зала была так скоро очищена, что можно было там начать бал тотчас же по окончании фейерверка. По заведенному обычаю, я открыл бал с принцессою Елизаветою. Царица и принцессы оставались там до полуночи. Желания ее величества были так удачно выполнены, что бал продолжался до 5 ч утра»[53]. Очевидно, что для самих венценосных особ дипломатический корпус был одним из видов их семейных развлечений. Потому русские принцы и принцессы охотно общались с иностранцами, наверняка зная, что те непременно сообщат об этом в своих донесениях, что будет содействовать формированию их позитивного заграничного имиджа.

Посол сам устраивал у себя званые обеды и привечал придворную аристократию своим изысканным французским гостеприимством: «На отношения русских ко мне не имеют влияния нынешния дела со Швециею; такова уж их природа, и внимание ко мне русского двора, самое действительное из всех средств, не в состоянии разшевелить их. Недавний случай убедил меня, что они считают излишними обязанности приличия и света. Они и их жены обедали у меня, и при том были угощаемы с торжественностью, которой конечно не стоили; и однако не бывшие на этом обеде принцесса Елизавета, герцог и герцогиня курляндские, также принцы и принцессы брауншвейгские и гессен-гомбургские, и дети герцога курляндского постоянно в продолжение моей болезни присылали камер-юнкеров узнавать о моем здоровьи. Не пришло ни одному русскому в голову послать спросить, каково мое здоровье, исключая гр. Остермана, обер-гофмаршала, кн. Куракина и семейства гр. Миниха, которые постоянно приезжали ко мне, так же как и иностранные министры. Заметьте, что из всех этих лиц русский только один Куракин. Это достаточно показывает, как вы правы, упрашивая меня вооружиться терпением. Я часто имел случай прибегать к нему с тех пор как здесь»[54].

Вступившая на престол Елизавета Петровна была вообще помешана на танцах и развлечениях. Маркиз по этому поводу сообщает: «Вчера утром [10 ноября 1741 г.] сделано было приглашение на таком же основании (sur le тете pied), и хотя царица велела мне выразить, что она посылает ко мне единственно потому, что так поступила с другими, но предполагает в то же время, что я не буду утруждать себя исполнением приглашения. Я однако счел обязанностью не отделяться от иностранных министров, чтобы не подавать повода ни к каким нападкам. Царица не замедлила возвратиться из придворной церкви, где пожаловала кавалерами ордена св. Андрея Бестужева и генералов Чернышева и Левашева, также как и Румянцева, русского посланника в Константинополе. Следуя обычаю, царица обедала с новопожалованными и прежними кавалерами. Вечером был бал. Я имел честь открыть его с царицею и потом принимать участие в игре с маркизом Ботта, Финчем и Мардефельдом. Она покинула игру и велела позвать меня в соседнюю комнату, где я ей передал содержание письма гр. Левенгаупта и ответа, который предполагал ему написать. С последнего она сохранила у себя копию, выразив свое благоволение за то, что министр его величества (французского) не пропускает никакого случая быть полезным ей. Кавалер Креспи, в шведском мундире, принимал между тем участие в бале и был принят всеми прекрасно. Потом я представлял его царице, которая допустила его к руке...»[55]

С некоторыми из придворных у маркиза установились настоящие дружеские отношения. Более того, даже среди патриотически настроенных гвардейцев, он, по его словам, пользовался не просто уважением, но даже братской любовью: «Не могу пропустить одного обстоятельства, которое я однако желал бы предотвратить, когда бы мог его предвидеть. Многочисленная депутация третьего гвардейского полка приходила благодарить меня за добрые советы, которые давал я их государыне, и поздравляла меня с тем, что для них все счастье в славе короля (et те feliciterenr de се que la gloire du Roifaisait tout leur bonheur). Чтобы вести дело по-военному, как это было прилично, гренадеры и я много обнимались друг с другом. Уступая их настояниям, я выпил с ними за здоровье Его Величества (короля французского) и царицы, а потом велел им дать денег»[56]. Ключевым в этой истории является последняя фраза. Видимо, именно за этим гвардейцы и приходили к французскому дипломату (чего не сделаешь на радостях!).

По утверждению скандально известного российско-польского историка К. Ф. Валишевского (1849—1935), Россия также обязана маркизу Шетарди введением в употребление шампанского, которого он привез 16 800 бутылок в составе своего дипломатического багажа[57]. До тех пор на обедах русских вельмож пили за тостами преимущественно венгерские вина...

Таврический вояж Екатерины Великой. Знаменитое путешествие императрицы Екатерины II и ее двора в Крым (со 2 января по 11 июля 1787 г.) стало беспрецедентным по масштабам, числу участников, стоимости и времени в пути. С этим путешествием связано возникновение легенды (русофильского мифа) о так называемых потемкинских деревнях.

В то путешествие Екатерина взяла с собой не только своих придворных, но и значительное количество иностранных гостей. Императорская свита составляла около трех тысяч человек. Царский поезд состоял из 14 карет, 124 саней с кибитками и 40 запасных саней. Екатерина II ехала в карете на 12 персон, запряженной 40 лошадьми, где ее сопровождали придворные, прислуга, а также представители иностранных дипломатических миссий. Российскую императрицу сопровождали, в частности, принц Шарлъ-Жозеф де Линь (Charles-Joseph de Ligne, 1735—1814) и французский посол Луи Филипп де Сегюр (Louis Philippe, comte de Segur; 1753—1830)[58], оставившие об этом вояже свои весьма интересные воспоминания, а также Людвиг фон Кобенцлъ (Johann Ludwig Joseph von Cobenzl; 1753—1809) — посол немецко-римского императора (1779—1797 и 1798—1800) и английский посол (с 1783 по 1787 гг.) Аллейн Фицгерберт 1-й барон Сент-Хеленс (Alleyne FitzHerbert, 1st Baron St Helens, 17531839). Трое последних (Сегюр, Кобенцль и Фицгерберт) входили в интимный кружок Екатерины II.

Один из участников этого путешествия вспоминал: «Путешествие представляло торжественное шествие. Во время ночи по обеим сторонам дороги горели смоляные бочки. Во всех губернских городах, где Ее Величество останавливалась, были балы, и все улицы и дома иллюминированы. На границах наместничеств встречали государыню ее наместники или генерал-губернаторы... В Киев приехало множество разных вельмож, а более поляков, и двор был весьма великолепен...»[59]

В Херсон Екатерина II приехала в великолепной колеснице, в которой сидела с императором Австрии Иосифом II (он в поездке был инкогнито) и князем Г. Потемкиным-Таврическим[60]. Очевидец этих событий принц Карл-Генрих Нассау-Зиген (1743—1805) пишет, что австрийский «император был в восхищении и расточал похвалы князю Потемкину, вполне им заслуженные»[61]. Потемкин действительно встречал всех по-царски. Все тот же принц рассказывает: «Сев в кареты, мы двинулись к тому месту, где были разбиты прелестный палатки для нашего обеда, а на месте ночлега также нашли прехорошенькия палатки, на манер татарских. Для императрицы был устроен из палаток целый дом, от котораго она была в восторге. У каждаго из нас своя палатка, но я поместился с де-Линем, с которым я люблю беседовать. Мы поужинали у себя вместе с Сегюром. Мой повар приготовил нам превкусныя блюда. Князь Потемкин, не видав нас за ужином, зашел к нам»[62].

Потемкин-Таврический умел не просто пустить пыль в глаза, а осыпать всех дождем из золота своего гостеприимства. «С наступлением ночи, все горы, окружающия город, и все дома, расположенные амфитеатром были иллюминованы многочисленными огнями; зрелище было великолепное... Сегодня мы обедали у князя Потемкина, в его имении, лежащем в горах. Местоположение его так хорошо, что он называет эту долину Темпейскою... На следующий день, к обеду, мы прибыли в Карасубазар, где императрица была уже ранее, когда я ездил в горы. Там есть прехорошенький дворец и прелестные сады; по распоряжению Потемкина, в первый приезд государыни был сожжен роскошный фейерверк. Император говорит, что он никогда не видел ничего подобнаго. Сноп состоял из 20 тысяч больших ракет. Император призывал фейерверкера и разспрашивал его, сколько было ракет, “на случай — говорил он, — чтобы знать, чти именно заказать, ежели придется сжечь хороший фейерверк”. Я видел повторение иллюминации, бывшей в день фейерверка; все горы были увенчаны вензелями императрицы, составленными из 55 тысяч плошек. Сады также были иллюминованы; я никогда не видел такого великолепия!»[63] Несмотря на то что Потемкин лез из кожи вон, развлекая своих гостей, все равно остались недовольные, которые сложили о нем самую знаменитую сплетню-клевету.

Исследователи приписывают авторство данного пасквиля саксонскому дипломату Георгу Гельбигу, который написал и издал анонимно книгу-памфлет «Потемкин Таврический» (русский перевод — «Пансалвин — князь тьмы»)[64]. В 1811 г. эта книга была издана на русском и вызвала возмущение еще живых родственников Потемкина. На самом деле рассказы о бутафорских деревнях, написанных на щитах, и поселянах, приведенных к «месту жительства» за много верст, встречаются в европейских сочинениях о России и Екатерине II задолго до издания указанного труда[65]. Но самому Г. А. Потемкину не следовало унывать — ведь самая главная его гостья (Императрица Всероссийская) осталась им и Новороссией весьма довольна.

Де Сегюр. Свидетельство еще одного западного дипломата мы намерены привлечь к описанию рассматриваемой нами проблемы. Речь идет о французском посланнике графе Луи Филиппе де Се- гюре (1753—1830). Всякий дипломат, вновь прибывший ко двору российских императоров, в первую очередь стремился получше узнать людей, которые окружают трон и определяют ход его реальной политики. Не являлся исключением и французский посланник. Первыми впечатлениями его были особенности русского царского двора: «Недели две употребил я на то, — сообщает он, — чтобы познакомиться с обыкновениями петербургского общества и с главнейшими его представителями»[66].

Де Сегюр описывает свое представление в 1785 г. при русском дворе, отмечая особое к нему расположение великого князя Павла Петровича: «Великий князь и его супруга приняли меня очень приветливо. Почести, с какими они недавно встречены были во Франции, расположили их к французам. Когда я был ближе допущен в их общество, то имел случай узнать их редкие свойства, которыми они в то время снискали всеобщее уважение. Я говорю, что допущен был в их общество, потому что в самом деле, исключая торжественных дней, круг их, хотя довольно многочисленный, походил более на частное общество, нежели на церемонный двор, особенно когда они жили на даче. Никогда семейство частных лиц не принимало своих гостей с большею любезностью, простотой и непринужденностью; обеды, балы, спектакли и празднества — все это было запечатлено благородством, достоинством и вкусом. Великая княгиня, величавая, ласковая и естественная, прекрасная без желания нравиться, непринужденно любезная, представляла собой изящное воплощение добродетели. Павел Петрович желал нравиться; он был образован; в нем заметны были живость ума и благородное великодушие. Тем не менее без труда можно было заметить в его обращении и особенно в его разговорах о настоящем и будущем его положении какую-то чрезвычайную щекотливость...»[67]

Не мог он не затронуть и тему российского гостеприимства. Вот что он пишет по этому поводу: «Их сельские жилища напоминают простоту первобытных нравов; они построены из сколоченных вместе бревен; маленькое отверстие служит окном; в узкой комнате со скамьями вдоль стен стоит широкая печь. В углу висят образа, и им кланяются входящие прежде, чем приветствуют хозяев. Каша и жареное мясо служат им обыкновенною пищею, они пьют квас и мед; к несчастью, они, кроме этого, употребляют водку, которую не проглотит горло европейца [выделено нами. —П. К.]. Богатые купцы в городах любят угощать с безмерною и грубою роскошью: они подают на стол огромнейшие блюда говядины, дичи, рыбы, яиц, пирогов, подносимых без порядка, некстати и в таком множестве, что самые отважные желудки приходят в ужас»[68].

Войдя в доверие, француз быстро освоился при русском дворе, расположив к себе не только императрицу, но и многих ее министров. «Мне нетрудно было узнать расположение главных министров: Воронцов, Остерман и Безбородко не скрывали своей приверженности к англичанам, и мои попытки сблизиться с ними ограничились чинным приемом и внешними выражениями вежливости. К тому же желание и необходимость угождать государыне приучили их сообразовывать свое поведение с ее намерениями и показывать ей, что они в политике, как и во всем другом, разделяют ее мнения. Но так как царедворцы в этом подобострастии доходят до крайности, то они выражали свое благорасположение и недоброжелательство с большею решительностью, нежели сама государыня. Императрица благоволила к послу австрийскому и к министру английскому, а потому и ее ближайшие советники были с ними в приязненных отношениях. Так как министры знали нерасположение государыни к французскому двору и неудовольствие ее по поводу поведения и насмешек прусского короля, то не сближались с графом Герцем и со мною и были всегда скорее готовы вредить нам, нежели услужить. Общество также отчасти следовало их примеру. Однако в Петербурге было довольно лиц, особенно дам, которые предпочитали французов другим иностранцам и желали сближения России с Франциею. Это расположение было мне приятно, но не послужило в пользу. Петербург в этом случае далеко не походит на Париж: здесь никогда в гостиных не говорили о политике, даже в похвалу правительства. Недовольные из жителей столицы высказывались только в тесном, дружеском обществе; те же, кому это было стеснительно, удалялись в Москву, которую, однако, нельзя назвать центром оппозиции — ее нет в России, — но которая действительно была столицею недовольных»[69].

Искушенный и избалованный парижскими салонами французский дипломат признает, что русское гостеприимство открыло для него свои жаркие объятья и он просто влюбился в этих милых и добрых русских аристократов. «Иностранцы принимаются в России с самым внимательным гостеприимством. Никогда я не забуду приема, не только любезного, но и радушного, сделанного мне блестящим петербургским обществом. В короткое время знакомство с истинно достойными людьми и с любезными дамами заставило меня забыть, что я у них чужой... [выделено нами. — П. К.] Трудно было бы найти женщину добродушнее и умнее графини Салтыковой; как искренно и непритворно добры были графини Остерман, Чернышева, Пушкина, госпожа Дивова; в Париже все любовались бы красотою и прелестью княжны Долгоруковой и ее матери, княгини Барятинской, графини Чернышевой, прелестной графини Скавронской, головка которой могла бы служить для художника образцом головы Амура. Молодые Нарышкины, графиня Разумовская, уже немолодая, фрейлины, украшение дворца императрицы, привлекали к себе взгляды и похвалы. Бывало, нехотя покидаешь умный разговор графини Шуваловой или оригинальную и острую беседу госпожи Загряжской (Zagreski)»[70].

Граф обращает внимание на то, что дипломатический корпус в его время пользовался при дворе Екатерины великим уважением, поскольку это были на самом деле лучшие люди: «Во всех столицах европейских, исключая однако Париж и Лондон, ввелось в обычай, что иностранные послы и министры... делаются душою общества того города, где живут. Они обыкновенно деятельнее, нежели местные вельможи, оживляют общество, потому что держат открытые дома и часто дают роскошные обеды, блистательные пиры и балы. В то время, как я находился в Петербурге, дипломатический корпус составляли люди, достойные уважения во многих отношениях. Они оживляли и веселили петербургское общество [выделено нами. — П. К.]. ...На политическом поприще мы в продолжение нескольких лет старались вредить друг другу; но как частные люди мы были в самых дружественных отношениях между собою, что равно удивляло и русских, и наших соотечественников»[71]. Когда политик перестает заниматься политикой, он вновь становится нормальным человеком. Царский двор, по всей видимости, и культивировал в дипломатическом корпусе такое дружелюбное понимание, максимально приближая иностранцев к «интимному кругу» своего придворного общения.

Г. Р. Державин. В русской поэзии XVIII в. неоднократно встречается тема пира. Галантный век был временем перманентного веселия правящего класса, который ни в чем себе не отказывал. Исследователи утверждают, что тема роскошных пиров и застолий шагнула в поэзию Гавриила Романовича Державина (1743—1816) из его реальной придворной жизни. Будучи в молодости мушкетером Измайловского полка, 19-летний Г. Р. Державин стоял на часах во время пиров и праздников, проводимых в великолепных дворцах Москвы. В те времена была мода описывать праздники, на которых присутствовали высокие особы, и печатать подобные описания отдельными изданиями[72].

В таких застольных повествованиях важна была каждая деталь, любая подробность, любая мелочь. Для того чтобы изобразить все «великолепие и изобилие угощения владычицы», необходима была хорошая память и бойкое перо. Широка и картина, охватывающая щедрость государыни: «злато и сребро» Сибири, «редкие рыбы седых океанов», «тельцы и дичь» Украины, «с Дона сладкие и крымски вкусны вина». Как искусный царедворец, поэт не забывает никого: «Обилье жирное здесь простирает длань»![73]

В 1780 г. в оде «К соседу моему господину Н.» Державин напрямую касается жизни петербургской знати:

«Кого роскошными пирами На влажных невских островах,

Между тенистыми древами,

На мураве и на цветах,

В шатрах персидских златошвенных,

Из глин китайских драгоценных,

Из венских чистых хрусталей,

Кого толь славно угощаешь,

И для кого ты расточаешь Сокровищи казны твоей?

Гремит музыка, слышны хоры Вкруг лакомых твоих столов;

Сластей и ананасов горы И множество других плодов Прельщают чувствы и питают;

Младые девы угощают,

Подносят вина чередой,

И алиатико с шампанским,

И пиво русское с британским,

И мозель[74] с зельцерской водой В вертепе мраморном, прохладном,

В котором льется водоскат,

На ложе роз благоуханном,

Средь лени, неги и отрад,

Любовью распаленный страстной,

С младой, веселою, прекрасной И нежной нимфой ты сидишь;

Она поет, ты страстью таешь,

То с ней в весельи утопаешь,

То, утомлен весельем, спишь»[75].

В этой восторженной оде поэт смог передать «весь дух России XVIII в., когда великолепная роскошь прохлады, пиры, казалось, составляли цель и разгадку жизни» (Белинский). Это первое поэтическое описание жизни русского высшего общества, ибо только элита тех лет могла себе позволить «сластей и ананасов горы». Поэт особо подчеркивает: «Блажен! кто может веселиться // Бесперерывно в жизни сей... // И дождь златый к тебе лиется»[76]. Это благополучный век русской знати, когда все вокруг усыпано цветущими цветами и столы ломятся от изобилия. И поэт призывает:

«Доколь текут часы златые И не приспели скорби злые,

Пей, ешь и веселись, сосед!

На свете жить нам время срочно;

Веселье то лишь непорочно,

Раскаянья за коим нет»[42].

Исследователи творчества Г. Р. Державина указывают на очевидную связь его поэзии с искусством натюрморта фламандских живописцев XVII—XVIII столетий. Их полотна служили для украшения дворцовых интерьеров, поэтому они отличались повышенной декоративностью и пышностью. Подобная пышность свойственна и пиршествам в изображении Г. Р. Державина. «Здесь не только буйство красок, но и поэтизация самых простых блюд, таких как щи или домашний пирог. Радость жизни заставляет поэта воспринимать всю радугу красок (пурпур в ягодах, серебро трепещущих лещей), богатство ее звуков (рога зов, свист соловьев, коней ржанье), чувствовать природу на ощупь (бархат-пух грибов). Время развития фламандской живописи в европейском искусстве и сам термин «натюрморт», появившийся в середине XVIII в. (его употребил Дидро в статье о французском живописце Шардене), совпадают со временем творчества Державина. И в произведениях живописцев, и в стихах Державина в изображении еды, снеди значимость простых, обыденных предметов возрастает, она может подниматься до философского значения, когда изображение вещей приобретает самостоятельное художественное значение»[73].

В стихотворении «Богатство» (1798) он вновь возвращается к теме вина и смысла бытия и делает свой выбор не в пользу злата, а в пользу дружеского общения:

«Когда бы было нам богатством Возможно кратку жизнь продлить,

Не ставя ничего препятством,

Я стал бы золото копить.

Копил бы для того я злато,

Чтобы, как придет смерть сражать,

Тряхнуть карманом таровато И жизнь у ней на откуп взять.

Но, ежели нельзя казною Купить минуты ни одной,

Почто же злата нам алчбою Так много наш смущать покой?

Не лучше ль в пиршествах приятных С друзьями время проводить;

На ложах мягких, ароматных Младым красавицам служить?»[79]

В стихотворении «Вельможа» (1797) Гавриил Романович восклицает, порицая праздную и сытую жизнь аристократии: «На то ль тебе пространный свет, // Простерши раболепны длани, // На прихотливый твой обед // Вкуснейших яств приносит дани, // Токай — густое льет вино, // Левант — с звездами кофе жирный, — // Чтоб не хотел за труд всемирный // Мгновенье бросить ты одно?»[80]

Поэт в совершенстве овладел искусством слова и мастерски использует его в описании праздника своего времени. Предметами изображения становились яства и напитки, подробности обстановки комнаты и бытового поведения. «Картина жизни великолепна, и описание семейного обеда, гостеприимство соседа, описание съестных припасов возведено у Державина в достоинство поэзии, как у живописцев — в искусство натюрморта»[81].

Свое отношение к гостям поэт выразил в стихотворении «Гостю» (1795):

«Сядь, милый гость! здесь на пуховом Диване мягком отдохни;

В сем тонком пологу перловом И в зеркалах вокруг усни;

Вздремли после стола немножко,

Приятно часик похрапеть:

Златой кузнечик, сера мошка Сюда не могут залететь.

Случится, что из снов прелестных Приснится здесь тебе какой;

Хоть клад из облаков небесных Златой посыплется рекой,

Хоть девушки мои домашни Рукой тебе махнут, — я рад:

Любовные приятны шашни,

И поцелуй в сей жизни — клад»[82].

Краткая история пьянства на Руси. Чрезмерное увлечение пиршеством приводило к запою. Поэтому гостеприимство было на грани пьянства. «До времен Петра I знатные люди проводили праздное время в пирушках, на коих самые попойки не считались пороком. Это было тогда общим по всей Европе. Хозяин, не употчевавший своих гостей, почитался неласковым и с ним не хотели знаться; но чтобы к наполнению головы винными парами иметь благовидную причину, то попойку начинали кубками, сначала за здоровье государя, потом государыни, там за каждое царственное лицо, патриарха, знаменитых сановников, победоносное оружие и, наконец, за каждого из присутствующих. Не опорожнить за здоровье каждого целый кубок значило иметь неуважение к дому, не желать ему добра и тому, за чье здоровье пили. Хозяин начинал первый и неотступной просьбою заставлял выпивать до капли. В половине XVIII в. попойки происходили только в дружеских обществах, на именинах, крестинах и свадьбах, и никогда не расходились не упившись даже первостепенные особы. По деревням и городам не было веселости без вина»[83].

Представители русской знати «съезжаясь друг к другу, проводили время в попойке иногда целые недели и по миновании разгулья начинали похмеляться столько же времени. Надлежало пить, чтобы не быть в презрении от товарищей. Женский пол нередко хлебал зеленое, а чаще белый крепкий мед. В конце XVIII в. значительно изменилось неотступное потчевание; стали пить умеренно и стыдились беспокоить гостей частыми подносами хмельных напитков. Прекрасный пол изгнал их из своего круга: вкус и утонченность приличий, распространенные Екатериной Великой, совершенно истребили этот порок между ними. Ныне наши дамы образец для мужчин»[42].

Если всерьез рассматривать застольную лирику Г. Р. Державина тех лет, то может сложиться впечатление, что смысл существования российской знати заключался исключительно в одной лишь выпивке и приятном времяпрепровождении с гетерами и вакханками. Однако Россию они тогда не пропили, а напротив, приумножили.

Для справедливости историки отмечают, что страсть к вину и прочим горячительным напиткам, как тогда, так и в настоящее время, была в Европе всеобщей. Более того, были времена, когда хвастовство в пьянстве считалось добродетелью: французский король «Людовик XI постоянно пил со своими приближенными и тех из них отличал, кои пили и умели веселить его похотливыми рассказами о женском поле. Римлянки и француженки пили наповал. У древних греков это считалось добродетелью (заслугою). Кир между прочими качествами, коими он хвалился, говорил, что он лучше пьет своего брата, царя Артаксеркса, и потому достойнее ему сидеть на престоле. Александр Македонский и Марий померли от пьянства, и многие другие. В Европе все университеты отличались разгульной жизнью. Вновь поступавших в университет товарищи записывали в число пьяниц, обязывая их торжественными обрядами и клятвой во имя Стефана лесного, что они будут пропивать все свои деньги, какие получат от родителей. Если же товарищи замечали, что кто- нибудь из них более слушался ректора, то немедленно сами выгоняли его из училища или приколачивали. Такой обычай долгое время, почти до наших дней (середина XIX в.), господствовал в разных заведениях — где пили не вино, но водку»[42]. Из этого следует, что пьянство — порок тех стран, в повседневной культуре которых существуют алкогольные напитки. Но, еще раз повторим, — проклято не вино, а пьянство...

Раздел III

  • [1] Карабущенко П. Л., Подвойский Л. Я. «Царское гостеприимство» на Руси в XVIIIвеке : свидетельства иностранцев о русском хлебосольстве // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Школа кавказского гостеприимства :перспективы развития и кадровое обеспечение» 20—21 апреля 2018 г. / под ред.Т. А. Шебзуховой, А. А. Вартумяна, Е. А. Семеновой. Пятигорск : ИздательствоПФ СКФУ, 2018. Т. 1. С. 7—12.
  • [2] Записки Юста Юля, датского посланника при русском дворе // Русский архив.1892. № 3. С. 295—296.
  • [3] Там же. С. 297.
  • [4] Записки Юста Юля // Русский архив. 1892. № 5. С. 36.
  • [5] Записки Юста Юля, датского посланника при русском дворе // Русский архив.1892. № 3. С. 303—304.
  • [6] Записки Юста Юля // Русский архив. 1892. № 5. С. 37—38.
  • [7] Записки Юста Юля, датского посланника при русском дворе // Русский архив.1892. № 7. С. 328, 329.
  • [8] Из записок датского посланника Юста Юля // Русский архив. 1892. № 10. С. 15.
  • [9] Записки Юста Юля // Русский архив. 1892. № 5. С. 63.
  • [10] Записки Юста Юля // Русский архив. 1892. № 5. С. 71.
  • [11] Записки Юста Юля, датского посланника при русском дворе // Русский архив.1892. № 7. С. 324.
  • [12] Там же. С. 333.
  • [13] Записки Юста Юля, датского посланника при русском дворе // Русский архив.1892. № 8. С. 498—499.
  • [14] Там же. С. 503.
  • [15] Из записок датского посланника Юста Юля // Русский архив. 1892. № 9. С. 30.
  • [16] Там же. № 9. С. 32.
  • [17] Там же. № 9. С. 31.
  • [18] Записки о Петре Великом и его царствовании Брауншвейгского резидента Вебера // Русский архив. 1872. № 6. С. 1058.
  • [19] Там же. С. 1087.
  • [20] Крылов А. Рога для императора : «камергер Моне», «леди Гамильтон из Петербурга» // Новая Юность. 2001. № 5 (50).
  • [21] Записки Юста Юля // Русский архив. 1892. № 5. С. 73.
  • [22] Записки герцога де Лирия-Бервика, бывшего испанским послом при российском дворе с 1727 по 1731 г. / сообщ. И. П. Сахаров // Сын отечества. 1839. Т. 12.Отд. 3. С. 103.
  • [23] Мардефелъд А. фон. Записка о важнейших персонах при дворе русском //Лиштенан Ф. Д. Россия входит в Европу : императрица Елизавета Петровна и войназа австрийское наследство, 1740—1750 гг. М. : ОГИ, 2000. С. 271.
  • [24] Письма русских государей и других особ царского семейства. М., 1861. Т. 1.С. 65.
  • [25] Петр Великий : воспоминания : дневниковые записи : анекдоты. СПб., 1993.С. 321.
  • [26] LosskyB. Le sdjour de Pierre le Grand en France // Le monde slave. 1932. P. 282—283.
  • [27] Мезин С. А. Взгляд из Европы : французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003.
  • [28] Полные и подлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке ЛюдовикаXIV и Регентства : избранные главы. М., 1991. С. 355.
  • [29] Мезин С. А. Взгляд из Европы : французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003.
  • [30] Мезин С. А. Взгляд из Европы : французские авторы XVIII века о Петре I.
  • [31] Письма русских государей и других особ царского семейства. Т. 1. С. 71.
  • [32] Мезин С. А. Взгляд из Европы : французские авторы XVIII века о Петре I.
  • [33] BuvatJ. Journal de la regence (1715—1723). Paris, 1865. T. 1. P. 271.
  • [34] Ковалевский M. Новые данные о пребывании Петра в Париже // Русскаямысль. 1884. № 1, 1. С. 111.
  • [35] Memoires du cardinal Dubois sur la ville, la cour et les salons sous la regence. Paris,s. d. P. 110.
  • [36] Мезин С. Л. Взгляд из Европы : французские авторы XVIII века о Петре I.
  • [37] Письма русских государей и других особ царского семейства. Т. 1. С. 69.
  • [38] Берхгольц Ф. В. Дневник 1721—1725 гг. // Неистовый реформатор. М. : ФондСергея Дубова, 2000. С. 149.
  • [39] Берхгольц Ф. В. Дневник 1721—1725 гг. // Неистовый реформатор. С. 209—233.
  • [40] Берхгольц Ф. В. Дневник 1721—1725 гг. // Неистовый реформатор. С. 138—139.
  • [41] Там же. С. 169.
  • [42] Там же.
  • [43] Берхгольц Ф. В. Дневник 1721—1725 гг. // Неистовый реформатор. С. 178—179.
  • [44] Там же. С. 181—183.
  • [45] Там же. С. 204.
  • [46] Там же. С. 212.
  • [47] Берхгольц Ф. В. Дневник 1721—1725 гг. // Неистовый реформатор. С. 255.
  • [48] Там же. С. 298.
  • [49] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 33—34.
  • [50] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 55.
  • [51] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 56—58.
  • [52] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 62—63.
  • [53] Там же. С. 65.
  • [54] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 77.
  • [55] Там же. С. 449—450.
  • [56] Маркиз де ла Шетарди в России 1740—1742 гг. : перевод рукописных депешфранцузского посольства в Петербурге. С. 451.
  • [57] Валишевский К. Вокруг трона. М. : Сфинкс, 1911.
  • [58] Сегюр Л. Ф. де. Уроки политики в XVIII столетии : из записок / пер. М. А. Кан-такузена // Русский архив. 1893. Кн. 3. Вып. 11. С. 384—386.
  • [59] Записки графа Е. Ф. Комаровского. М. : Товарищество русских художников,1990.
  • [60] Брикнер А. Г. Потемкин. СПб., 1891.
  • [61] Нассау-Зиген К.-Г. Императрица Екатерина II в Крыму : 1787 г. : отрывкииз дневника и переписки / пер. и публ. В. В. Т. // Русская старина. 1893. Т. 80.№ 11. С. 292.
  • [62] Нассау-Зиген К.-Г. Указ. соч. С. 292—293.
  • [63] Нассау-Зиген К.-Г. Указ. соч. С. 294, 296, 298.
  • [64] Пансалвин, князь тьмы : Был? Не был? Однако ж и не сказка / пер. с нем.В. Левшина М. : Университетская типография, 1809.
  • [65] Жизнь генерал-фельдмаршала князя Г. А. Потемкина-Таврического. СПб., 1811.
  • [66] Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II //Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л. : Лениздат. 1989. С. 341.
  • [67] Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II //Россия XVIII в. глазами иностранцев. С. 327—328.
  • [68] Там же. С. 329.
  • [69] Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II //Россия XVIII в. глазами иностранцев. С. 345.
  • [70] Там же. С. 338.
  • [71] Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II //Россия XVIII в. глазами иностранцев. С. 341—342.
  • [72] Традиции русского пира в творчестве Державина. URL: http://www.microanswers.ru/article/Traditsii-rysskogo-pira-v-tvorchestve-derzhavina.html
  • [73] Традиции русского пира в творчестве Державина.
  • [74] «Алиатико» — итальянское вино ; «Мозель» — мозельское вино.
  • [75] Державин Г. Р. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1957. С. 90.
  • [76] Там же. С. 91.
  • [77] Там же.
  • [78] Традиции русского пира в творчестве Державина.
  • [79] Державин Г. Р. Стихотворения. С. 274.
  • [80] Там же. С. 213.
  • [81] «Представленная художником роскошь застолий обладает иногда и сложнымподтекстом: здесь угадывается и лесть автора, поющего славу щедрому хозяину,и явная декоративность, введенная для приукрашивания дворцовой жизни, и внимательный глаз бытописателя, от которого не ускользнет ни одна мелочь. К тому же,как живописец, Державин достиг мастерства в изображении стола, введя ошеломляющую яркость красок, неисчерпаемое разнообразие форм и видов нарисованныхпредметов, даров земли и моря. При этом форма, фактура и цвет каждого предметанаписаны тщательно и с любовью. Во многих стихотворениях Державин предстает не только как частный человек с его вкусами и пристрастиями, но и как поэт,который сумел сделать поэтическими самые обыкновенные предметы». Традициирусского пира в творчестве Державина...
  • [82] Державин Г. Р. Стихотворения. С. 228—229.
  • [83] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч 1.
  • [84] Там же.
  • [85] Там же.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >