ТРАДИЦИИ ИМПЕРСКОГО ГОСТЕПРИИМСТВА

Традиции гостеприимства в России в XIX в. (высший свет в поисках симфонии развлечений)

«Золотой век» русской культуры дает нам массу материала по истории российского гостеприимства. Это и свидетельства, содержащиеся в художественной литературе, это и огромный пласт мемуарных свидетельств, это, наконец, и отдельные специализированные научные исследования. Практически все русские классики в той или иной степени описали гостеприимство как важнейшее явление культурной и общественной жизни своего времени — и А. С. Пушкин в «Евгении Онегине», и Н. В. Гоголь в «Мертвых душах», и И. С. Тургенев в «Записках охотника», и Л. Н. Толстой в «Войне и мире» и «Анне Карениной», и Ф. М. Достоевский, например, в повести «Село Степанчиково и его обитатели»... Мы ограничим свой анализ этого явления несколькими примерами из художественной и мемуарной литературы, которые, на наш взгляд, наиболее точно передают атмосферу, царившую в то время в российском обществе и свете. И начнем это знакомство с традиций аристократических кругов Российской империи XIX столетия.

Аристократический шик русского гостеприимства. Одним из важнейших источников бытописания того времени являются воспоминания Филиппа Филипповича Вигеля (1786—1856), «Записки» которого стали эталоном частной дворянской литературы. Характеризуя высший свет начала XIX в., Ф. Ф. Вигель отмечает его зависимость от этикета: «К чести сего общества, коего и поныне сохранилось еще несколько образчиков, должно сказать, что оно отличалось чрезвычайною учтивостью, т. е. ласковою, нимало не церемонною, строго соблюдаемою взаимною внимательностью. Холодная же учтивость, без малейшего вида пренебрежения, служила ему защитой от вторжений в его собрания таких людей, коих почитало оно того недостойными. Оно вынуждено было при Павле поставить главным своим догматом, что чины суть ничто: предпочтение, сделанное тогдашнему генералитету, скоро обратило бы его в кабак. Беда только в том, что французский язык был также первым его условием и сделал его доступным людям, коих не следовало бы в нем видеть: всякого рода иностранцам, аферистам, даже актерам»[1].

В его описании русская знать только тем и занималась, что развлекала себя и себе подобных. Средства позволяли русской аристократии путешествовать внутри России, беря с собой в попутчики друзей или знакомых. Обмен частными визитами развивал этикет гостеприимства, стандартизируя его основные нормы. Пример всем показывал русский императорский двор. Сама вдовствующая императрица Мария Федоровна была примером всех семейных и общественных добродетелей. «О вечерних собраниях у императрицы, весьма немногочисленных, в публике знали очень мало; известно было только, что с одной стороны являлась там самая милостивая снисходительность, с другой — искреннейшее благоговение; фами- лиарства — ни с которой. В гостиных лучшего общества также царствовала величайшая пристойность: ни слишком повысить голоса, ни без пощады злословить там не было позволено. Такие вечера не могли быть чрезвычайно веселы, и на них иному не раз приходилось украдкою зевнуть; но в них искали не столько удовольствия, сколько чести быть принятым. Самим женщинам некоторая принужденность в манерах давала более правильности в поступках, а они в обществе всегда служат примером для мужчин»[2].

Другой летописец тех лет, сенатор и драматург-переводчик Степан Петрович Жихарев (1788—1860), был страстным театралом, но прославился именно своими дневниками-письмами («Записки современника»)[3]. Описание великосветских приемов занимает значительное место и в его «Дневниках», которые подробно фиксируют, кто с кем когда встретился и о чем говорил. Для него визиты, балы, приемы и ложа в театре — суетливые будни, ничем не примечательная повседневность. Это тот самый случай, когда праздник стал праздной рутиной. На них праздный класс кичился своим достатком. На балах обычно показывали свои разорительные заграничные наряды, делились последними новостями из высшего света, занимались поисками подходящих брачных партий; за карточным столом проматывались состояния, а на званых ужинах уничтожались запасы шампанского и иных заморских вин[4].

Большой знаток светской жизни, А. С. Пушкин весьма часто обращается к описанию балов и приемов, со свойственной ему игривостью и критической оценкой царящих на них нравов. Высший свет приносил не только развлечение и определенное положение в обществе, но он мог и угнетать своей рутинностью («Измены утомить успели // Друзья и дружба надоели»)[5]. Представить себе человека высшего света вне этой обстановки просто невозможно. Он весь внутри светской суеты. Его психология поведения продиктована нормами этикета.

Высший свет отличали чопорная сдержанность и аристократический блеск. «Особые милости двора, кому бы они ни были оказаны, конечно, и тогда служили лучшей рекомендацией в лучшее общество. Иногда прихоть старой дамы, ее покровительство, иногда докучливость и наглость искателя в него и тогда открывали вход; но эти случаи были редки, и оно почти все составлено было из людей, в нем родившихся, выросших и, так сказать, в день крестин своих получивших от него приглашение. Новое лицо, неизвестное имя человека самого образованного всегда сначала вооружали против него. Люди средних лет, незнакомые с уставами сего общества, менее других могли надеяться в него вступить; но они, впрочем, о том мало и заботились. Молодость была счастливее: там, где нравственность не последнее дело, робость юноши принимается за добрый знак, и все стараются поощрить его. — Ив завершении Вигель откровенно признается. — Принадлежать к сему обществу было верхом желаний моего тщеславия»[6].

В массе своей русская суперэлита тех лет представляла собой «барскую спесь с примесью французских предрассудков». Они были уверены в том, что «знатный род и блестящие связи не только заменяют заслуги и чины, кои они доставляют или должны доставлять», поскольку они стоят на недосягаемой для всех остальных высоте[7]. «Высокое общество не совсем похоже было на нынешнее. Оно было не столько еще снимок с прежнего парижского, сколько копия с венского. ...Кому известна Россия, тот знает, на каком зыбком основании поставлена наша так называемая аристократия. Казалось, подражание тут дело невозможное; однако же оно отчасти удалось: мы где что подметим, то хотя на время, а уже верно искусно переймем. Богатые фортуны не были еще разделены между потомками, не были еще враздробь промотаны. Они принадлежали по большей части людям, коим титул и высокий чин давали хотя иногда новую, но настоящую знатность. Камергерство четвертого класса и камер- юнкерство пятого сыновьям их, одним в двадцать пять, другим в восемнадцать лет, открывали рано дорогу к почестям»[8].

Подругой его матери была графиня Александра Васильевна Бра- ницкая, любимая племянница князя Г. Потемкина и жена польского коронного гетмана. Бывая в Киеве, она подолгу останавливалась в их доме. Сама графиня жила в своем имении Белой Церкви и радушно принимала гостей. Ф. Ф. Вигель так описывает эти ее приемы: «Несмотря на свою скупость, графиня Браницкая нанимала изящнейшего повара-француза и ничего не щадила для стола, дабы сим приятным занятием отвлечь супруга от хозяйственных дел, в которых он ничего не понимал и в кои от скуки он захотел бы, может быть, мешаться. Они жили в обширном деревянном доме, внутри оштукатуренном, коего стены были выкрашены просто, а потолки выбелены. Но главные комнаты сего дома были наполнены драгоценными вещами, бронзовыми, мраморными, фарфоровыми, хрустальными, из коих, как уверяли, ни одна не была куплена графиней Браницкой: все они были даны дружбою и щедротою Екатерины, а иные подарены или завещаны князем Потемкиным»[9]. У всех был отменный аппетит и утонченные гастрономические пристрастия.

В графском доме полно было слуг и приживалов. «При двух сыновьях и трех дочерях, — свидетельствует Ф. Ф. Вигель, — ...находились учитель и гувернер с гувернанткой, муж с женой, г-н и г-жа До- риньи и мусью Бробек. Сверх того жили в сем доме польские и русские дамы и барышни, иностранный медик и несколько отставных военных, неимущих, довольно образованных чиновных людей, занимавших должности домоправителей, приказчиков над деревнями, конюших и тому подобное. Две враждебные нации жили тут в совершенном согласии. Домашняя услуга вся состояла из шляхтичей, и в сем доме, без лишних прихотей, все напоминало, однако же, феодальное могущество»[10]. Аристократы копировали царский двор, окружая себя примерно таким же штатом услужливых им лиц.

В подмосковном имении графа Салтыкова Марфине, хозяева устраивали развлекательные и увеселительные мероприятия. В имении всегда было много гостей. Ф. Ф. Вигель, как очевидец и участник этих приемов, описывает их следующим образом: «Общество наше было многочисленное. Всякий день приезжали гости из Москвы; постоянными же жителями Марфина были все те, кои должны были участвовать в сюрпризах и представлениях: музыканты, певуны, дамы и девицы, взявшие роли. Между сими последними встретил я прежних своих знакомых, трех молоденьких княжон Хованских, дочерей бывшего киевского вице-губернатора, который при Павле был обер-прокурором Синода, а потом отставлен и сослан в Симбирск, откуда только что воротился»[11]. К праздничным датам гости ставили спектакли и оперы. Среди участников подобных мероприятий, случалось, бывали и российские знаменитости, например, историк Н. М. Карамзин и поэт Василий Львович Пушкин.

Но встречались и дивергенты. Пушкинский Онегин и лермонтовский Печорин — это персонажи, коим «наскучил света шум»[12]. Они устали от высшего света и пытаются вырваться из его цепких объятий. Они фактические диссиденты для избранного общества. Они носители протестного движения как свидетельства наметившегося внутриэлитного кризиса. Пушкин откровенно пишет о развращенности высшего света, о том, что он калечит души людей («От хладного разврата света // Еще увянуть не успев»)[13]. Он фактически сам является таким же диссидентом, как и его герой. Для него гостеприимство высшего света — доведенный до чопорности формализм, убивший живые человеческие чувства. Гостеприимство здесь должное этикета, а не искренний порыв души. И этим- то высший свет (избранное общество) и отличается от нормальных отношений вне его.

Протест Онегина против этого формализма заключается в том, что он преднамеренно отказывает всем своим соседям в гостеприимстве:

«Сначала все к нему езжали;

Но так как с заднего крыльца Обыкновенно подавали Ему донского жеребца,

Лишь только вдоль большой дороги Заслышат их домашни дроги, —

Поступком оскорбись таким,

Все дружбу прекратили с ним.

“Сосед наш неуч; сумасбродит;

Он фармазон; он пьет одно Стаканом красное вино;

Он дамам к ручке не подходит;

Все да да нет; не скажет да-с Иль нет-с”. Таков был общий глас»[14].

Поэт фактически рисует облик добровольного изгоя из высшего света, этакого великосветского отшельника, бунтующего против этикета своего социального круга. Всем своим проведением со своими деревенскими соседями Евгений Онегин демонстрирует бунт против традиции и этикета, предписывающих ему быть формально гостеприимным. Его поведение — демонстрация неуважения к традиции своих предков. Он, как «белокурая бестия», пытается разрушить ярмо традиций («ты должен», «ты обязан»):

«В пустыне, где один Евгений Мог оценить его дары,

Господ соседственных селений Ему не нравились пиры;

Бежал он их беседы шумной.

Их разговор благоразумный О сенокосе, о вине,

О псарне, о своей родне,

Конечно, не блистал ни чувством,

Ни поэтическим огнем,

Ни остротою, ни умом,

Ни общежития искусством;

Но разговор их милых жен Гораздо меньше был умен»[15].

Пушкин фиксирует некое аномальное явление, появившееся в среде высшего общества. Его герой, бросая вызов свету, тем самым пытается подчеркнуть свой самобытный статус, заявить о своей самодостаточности, о том, что он не нуждается ни в поддержке, ни в осуждении высшего света. Он сам себе хозяин и господин.

Визиты. Визиты являлись частью великосветского этикета, в основе которого лежит проявление уважения и гостеприимства дворянского сословия. По воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля мы наглядно видим правила поведения великосветского человека, обязанного бывать на всех мероприятиях высшего света, совершать обязательные визиты и самому принимать у себя гостей. Все эти мероприятия сплачивали круг дворянского общения. И лишиться чести участвовать в этом было равнозначно для многих «гражданской казни».

Заводить новые знакомства было важной процедурой для представителя «изысканного общества». Обычно представляли через рекомендацию знакомых. И протеже ничуть никто не стеснялся. Некоторые знакомые затем проходили мимоходом и навсегда исчезали из поля зрения, другие становились друзьями[16]. У каждого был свой собственный селективный отбор, который вписывался в конкретную сетевую связь знакомств.

Быть в компании в качестве «приятного собеседника» — это была целая наука и особое дарование[17]. Такие люди в то время заменяли всем TV. Поэтому они особенно ценились в обществе — было кому всех развлекать. Евгений Онегин, например, был из таких мастеров великосветского обхождения: «Как он умел с любою дамой // О платонизме рассуждать //Ив куклы с дурочкой играть»[18].

Определенные нормы гостеприимства распространялись и на служивое сословие. В среде высшего чиновничества в обычае было раз в неделю подчиненному обедать у своего начальства и в качестве особой милости и расположения быть приглашенным для отдыха и беседы в его кабинет с правом созерцать его библиотеку[19].

Прием гостей. Прием гостей со временем стал важнейшим элементом великосветского этикета. Достоинством аристократа считалось умение «славно приготовлять великолепные праздники и быть их распорядителем»[20]. Он признает зависимость русской моды от заграничных капризов: «В области моды и вкуса, как угодно, находится и домашнее убранство или меблировка. И по этой части законы предписывал нам Париж»[21]. Зависимость чувствовалась во всем — в архитектуре, гастрономии, поэзии и т. д. Но быть точной копией Европы Россия не могла. Мешала ее внутренняя самобытность и традиционный, во многом все еще патриархальный уклад.

Представителя высшего класса было видно по манере общения. «Превесело кончил я вчера день свой. — Записывает в своем дневнике С. П. Жихарев. — У Лобковых было много гостей. Старик С. А. Всеволожский, человек распремилый, настоящий камергер двора Великой Екатерины, говорил без умолку. Как он мастерски умеет найтись с барышнями, которых с дюжины его окружало! всякой из них сказал он ласковое и приветное слово. Сказал бы что- нибудь ия — только одной, да не достает смелости и во рту каша»[22]. Праздный образ жизни обострял желание хоть как-то себя развлечь. А поскольку скучали от пресыщения многие, развлекаться приходилось сообща. Поэтому и ездили друг другу в гости с одной единственной целью — убить скуку.

Случайных (ненужных) гостей на таких вечерах не бывало. Все расписывалось принимающей стороной заранее. У Пушкина в «Евгении Онегине»: «Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Все равно: // Везде поспеть немудрено»[23].

В прямые обязанности аристократии входили организация и проведение великосветских развлечений. Причем развлечение воспринималось некоторыми из них как специальная наука, к которой они весьма серьезно относились. «Мне говорили, — признается французский путешественник маркиз Астолъф де Кюстин (1790—1857), — что для каждого своего празднества великая княгиня Елена придумывает нечто нигде более не виданное; подобная слава, должно быть, ей в тягость, ибо поддерживать ее непросто. К тому же княгиня с ее красотой и умом, известным всей Европе изяществом манер и умением вести интересную беседу, показалась мне принужденнее и скованнее, чем остальные представительницы императорской фамилии. Иметь при дворе репутацию остроумной женщины — тяжкое бремя. Княгиня изысканна и утонченна, но вид у нее скучающий; быть может, родись она с толикой здравого смысла и невеликим умом, не получи никакого воспитания и останься немецкой принцессой, погруженной в однообразные будни мелкого княжества, ее жизнь сложилась бы счастливее. Меня пугает удел великой княгини Елены — почитать французскую словесность при дворе императора Николая»[24].

Ф. Ф. Вигель отмечает, сколь неприятна (отвратительна и унизительна) бывает вынужденная любезность, особенно перед каким- либо важным начальством или вельможей. «Во время наших сборов явился в Пензе умный, богатый и брадатый Василий Алексеевич Злобин, на обратном пути в Петербург из Вольска и Саратова. Мне теперь совестно вспомнить, как тогда за ним ухаживали: лучшего приема нельзя было бы сделать вельможе; все чиновники ходили к нему являться, и у губернатора обедал он всякий день, занимая, как приезжий гость, первое место. После того, кажется, трудно новые поколения слишком упрекать в поклонении злату. Однако же не мне осуждать почести, оказанные Злобину: он в это время самым любезным образом вызвался сделать мне великое одолжение. Привыкнув к неге, он ехал один в просторной четвероместной карете; я захворал, и он предложил мне половину оной, с обещанием дорогой оберегать меня»[25].

В российской глубинке (особенно в ее сибирской части) власти охотно приглашали к себе на обеды проезжающих чиновников или каких-либо знаменитостей, поскольку надеялись через них получить свежую информацию. Изнывая от провинциальной скуки, они уже в одном этом свежем лице видели хоть какое-то развлечение и врачевание своей дремучей хандры. В провинции можно было действительно «одичать» от отсутствия изысканного («отборного») общества[26].

Тема гостеприимства нашла свое отражение и в русской классической литературе. Так, например, у М. Ю. Лермонтова тема гостеприимства как основного мотива поведения человека высшего общества появляется во многих произведениях — «Маскарад», «Герой нашего времени», «Демон» и др. Великосветский человек выражается в традиции устраивать званые вечера, балы и маскарады, на которых изысканная публика весьма охотно перемывает сплетнями всем косточки и устраивает безобидные розыгрыши или заводит обидные интриги[27]. Причем поэт выражает свою крайнюю неприязнь и даже презрение к подобного рода поведению.

Тема пира звучит у него и в описании им Кавказа. Так, в поэме «Измаил-Бей», рисуя первозданную природу гор, поэт обращается к обычаям горцев и в качестве базовой выделяет именно их традицию гостеприимства:

«Давным-давно, у чистых вод,

Где по кремням Подкумок мчится,

Где за Машуком день встает,

А за крутым Бешту садиться,

Близ рубежа чужой земли Аулы мирные цвели,

Гордились дружбою взаимной;

Там каждый путник находил Ночлег и пир гостеприимный;

Черкес счастлив и волен был...»[28]

В тексте прямое указание на конкретную географическую точку — Пятигорск, который стал местом гибели поэта. У Михаила Юрьевича можно немало обнаружить таких пророческих предчувствий: то, что весело начиналось, могло обернуться самой настоящей трагедией. Поэма «Демон» тоже начинается с описания пира в доме седого Гудала. И как требуют законы драматургии, этот «брачный пир» оборачивается тризной по безвременно погибшему от рук бандитов жениху[29]. Ясно, что для творчества поэта пир является узловым эпизодом в развертывании сюжета его произведений.

Всеми признанный авторитетный эксперт по данному вопросу А. С. Пушкин весьма сочно описывает нам именины Татьяны в имении Лариных, акцентируя наше внимание на ключевых моментах этого действа. Он подробно расписывает процедуры от момента прибытия гостей до финальной точки (когда уставшие гости улеглись спать после бала).

«С утра дом Лариных гостями Весь полон; целыми семьями Соседи съехались в возках,

В кибитках, в бричках и в санях.

В передней толкотня, тревога;

В гостиной встреча новых лиц,

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей»[30].

Особый ажиотаж у собравшейся публики вызывает то, что на приеме будет играть полковая музыка. Для провинциальных барышень это уже особо знаковое событие:

«Музыка будет полковая!

Полковник сам ее послал.

Какая радость: будет бал!

Девчонки прыгают заране;

Но кушать подали. Четой Идут за стол рука с рукой.

На миг умолкли разговоры;

Уста жуют. Со всех сторон Гремят тарелки и приборы Да рюмок раздается звон.

Но вскоре гости понемногу Подъемлют общую тревогу.

Никто не слушает, кричат,

Смеются, спорят и пищат»[31].

Деревенский бал идет по общепринятым канонам. Все отличие лишь в том, что это общество состоит из местных землевладельцев, которые сами неоднократно посещали столичные аналогичные приемы. Поэтому можно предположить, что Пушкин фактически описывает петербургский или московский прием:

«Гремят отдвинутые стулья;

Толпа в гостиную валит:

Так пчел из лакомого улья На ниву шумный рой летит.

Довольный праздничным обедом,

Сосед сопит перед соседом;

Подсели дамы к камельку;

Девицы шепчут в уголку;

Столы зеленые раскрыты:

Зовут задорных игроков Бостон и ломбер стариков,

И вист, доныне знаменитый,

Однообразная семья,

Все жадной скуки сыновья»[32].

Не обходит стороной Пушкин и традиционного русского чаепития. Он особо подчеркивает, что даже нежные барышни любили пить чай с ромом, но при первых же звуках мазурки готовы были променять его на танцы[33]. Сам поэт признается:

«Люблю я час Определять обедом, чаем

И ужином. Мы время знаем В деревне без больших сует:

Желудок — верный наш брегет;

И кстати я замечу в скобках,

Что речь веду в моих строфах Я столь же часто о пирах,

О разных кушаньях и пробках,

Как ты, божественный Омир,

Ты, тридцати веков кумир!»[34]

Званые обеды. Все тот же Ф. Ф. Вигель описывает один из таких званых обедов, который он посетил в уездном городе Пензе. При этом здесь важно также и описание самого барского дома как социокультурной сцены происходящего действия. «Описав расположение одного из сих домов, городских или деревенских, могу я дать понятие о прочих: так велико было их единообразие. Невысокая лестница обыкновенно сделана была в пристройке из досок, коей целая половина делилась еще надвое, для двух отхожих мест: господского и лакейского. Зажав нос, скорее иду мимо и вступаю в переднюю, где встречает меня другого рода зловоние [выделено нами. — П. К.]. Толпа дворовых людей наполняет ее; все ощипаны, все оборваны; одни лежа на прилавке, другие сидя или стоя говорят вздор, то смеются, то зевают. В одном углу поставлен стол, на коем разложены или камзол, или исподнее платье, которое кроится, шьется или починивается; в другом подшиваются подметки под сапоги, кои иногда намазываются дегтем. Запах лука, чеснока и капусты мешается тут с другими испарениями сего ленивого и ветреного народа. За сим следует анфилада, состоящая из трех комнат: залы (она же и столовая) в четыре окошка, гостиной в три и диванной в два; они составляют лицевую сторону, и воздух в них чище. Спальная, уборная и девичья смотрели на двор, а детские помещались в антресоле. Кабинет, поставленный рядом с буфетом, уступал ему в величине и, несмотря на свою укромность, казался еще слишком просторным для ученых занятий хозяина и хранилища его книг»[35].

Ф. Ф. Вигель указывает на существовавшую в те годы стандартизацию убранства барского жилья, господствовавший тогда определенный стиль. «Внутреннее убранство было также везде почти одинаковое. — Сообщает он нам. — Зала была обставлена плетеными стульями и складными столами для игры; гостиная украшалась хрустальною люстрой и в простенках двумя зеркалами с подстольниками из крашеного дерева; вдоль стены, просто выкрашенной, стояло в середине такого же дерева большое канапе, по бокам два маленьких, а между ними чинно расставлены были кресла; в диванной угольной, разумеется, диван. В сохранении мебелей видна была только бережливость пензенцев; обивка ситцевая или из полинялого сафьяна оберегалась чехлами из толстого полотна. Ни воображения, ни вкуса, ни денег на украшение комнат тогда много не тратилось»[36].

Сам званый обед имел тоже свой весьма четкий регламент. Все должны были соблюдать определенные нормы приличия. «Когда бывал званый обед, то мужчины теснились в зале, вокруг накрытого стола; дамы, люди пожилые и почетные и те, кои садились в карты, занимали гостиную, девицы укрывались в гинесее [женская половина в древнегреческом доме], в диванной. Всякая приезжающая дама должна была проходить сквозь строй, подавая руку направо и налево стоящим мужчинам и целуя их в щеку; всякий мужчина обязан был сперва войти в гостиную и обойти всех сидящих дам, подходя к ручке каждой из них. За столом сначала несколько холодных, потом несколько горячих, несколько жареных и несколько хле- бенных являлись по очереди, а между ними неизбежные два белых и два красных соуса делили обед надвое. Странное обыкновение состояло в обязанности слуг, подавая кушанье и напитки, называть каждого гостя по имени»[37]. В завершение Ф. Ф. Вигель добавляет: «Вообще Пенза была, как Китай, не весьма учтива, но чрезвычайно церемонна; этикет в ней бывал иногда мучителен [выделено нами. — П. К.]. Барыни не садились в кареты свои или колымаги, не имея двух лакеев сзади; чиновники штаб-офицерского чина отменно дорожили правом ездить в четыре лошади; а статский советник не выезжал без шести кляч, коих называл он цугом»[38].

Бал. Ф. Ф. Вигель по этому поводу философски замечает: «Во всех землях, куда проникает европейское просвещение, первым делом его бывают танцы, наряды и гастрономия»[39]. Для высшего изысканного света бал был обычным рутинным делом. Поводы к его устроительству были самые разные — от именин до простого желания потанцевать[40]. По сложившейся в России традиции не принято было устраивать балов, как и других многолюдных развлечений, в период больших постов, особенно Великого поста, а также во время траура. Бальный сезон длился с Рождества и до последнего дня масленицы. В остальное время года балы устраивались редко, по особым случаям[41]. Бал — это еще одно средство для его устроителя наладить нужные связи, подтвердить свету свое статусное положение, доказать всем, что он полноценный член этой высшей касты, у которой исключительная белая кость и голубая кровь. Известно, что отец Евгения Онегина «Давал три бала ежегодно // И промотался наконец»[42].

Вся обстановка бала указывала на праздник в доме хозяина и предоставляла гостям возможность показать свои модные наряды и драгоценности. «Балы проходили в огромных и великолепных залах, окруженных с трех сторон колоннами. Зал освещался множеством восковых свечей в хрустальных люстрах и медных стенных подсвечниках. В середине зала непрерывно танцевали, а на возвышенных площадках по двум сторонам залы у стены стояло множество раскрытых ломберных столов, на которых лежали колоды нераспечатанных карт. Здесь играли, сплетничали и философствовали»[43].

Описание бала мы находим и у С. П. Жихарева: «Кузины мои Семеновы и княжны Борятинские возили вчера меня на бал к Петру Тимофеевичу Бородину, откупщику и одному из московских крезов. Я охотно поехал — не для танцев, которых по застенчивости моей терпеть не могу, а так, из любопытства. Что за тьма народа, что за жар и духота! Прыгали до рассвета. Много было хорошеньких личик, но только в начале бала, а с 11 часов и особенно после ужина эти хорошенькие личики превратились в какие-то вакханские физиономии от усталости и невыносимой духоты; волосы развились и рассыпались, украшения пришли в беспорядок, платья обдерга- лись, перчатки промокли и проч. и проч. Как ни суетились маменьки, тетушки и бабушки приводить в порядок гардероб своих дочек, племянниц и внучек, для чего некоторые по временам выскакивали из-за бостона, но не успевали: танцы следовали один за другим беспрерывно, и ни одна из жриц Терпсихоры не хотела сойти с паркета. Меня уверяли, что если девушка пропускает танцы или на какой- нибудь из них не ангажирована, то это непременно ведет к каким- то заключениям. Правда ли это? Уж не оттого ли иные mamans беспрестанно ходили по кавалерам, особенно приезжим офицерам, и приглашали их танцовать с дочерьми?»[44] Тем временем мужская часть бала (та, что предпочитала карты танцам) группировалась в кабинете хозяина дома: «В кабинете хозяина кипела чертовская игра: на двух больших круглых столах играли в банк. Отроду не видывал столько золота и ассигнаций»[45], — признается С. П. Жихарев. Все было демократично — танцуй или играй в карты.

Уже упомянутый нами француз де Кюстин фиксирует отличие русского бала от французского: «У нас балы обезображены унылыми фраками мужчин, тогда как петербургским салонам особенный блеск придают разнообразные и ослепительные мундиры русских офицеров. В России великолепие женских украшений сочетается с золотом военного платья, и кавалеры не кажутся подручными аптекаря или писарями, служащими у адвокатов своих дам»[46].

Знатоки светских раутов подробно фиксировали в своих повседневных записках каждую деталь, любую мелочь в убранстве залов, где проводились балы. Русская аристократия этой поры уже научилась быть оригинальной и не просто удивлять, а поражать своих гостей. Даже известный русофоб де Кюстин был вынужден это признать, описывая один из таких балов: «Внутренность большой галереи, где были устроены танцы, восхищала пышным убранством; полторы тысячи кадок и горшков с редчайшими цветами составляли благоухающий боскет. У оконечности залы, в самой гуще зарослей экзотических растений, виднелся бассейн с прохладной, прозрачной водой, откуда била неиссякающая струя. В свете множества свечей водяные брызги блестели, словно алмазная пыль, и освежали воздух, без устали волнуемый огромными, влажными от дождя пальмовыми ветвями и банановыми листьями, посверкивающими росой, — вихрь вальса стряхивал ее жемчуга на мох благоухающего боскета. Все эти чужеземные растения, корни которых были укрыты ковром зелени, казалось, росли здесь на родной своей почве, и вереница танцующих дам и кавалеров Севера чудесным образом прогуливалась под сводами тропического леса. Я не понимал, сон это или явь. Во всем была не просто роскошь — но поэзия»[47].

Удивительно слышать из уст отпетого русофоба признания в том, что в его время России превзошла Францию в деле великосветских развлечений: «Во время празднества я на досуге сравнивал две наши страны, и наблюдения мои оказались не в пользу Франции»[38]. Вывод — демократия во Франции погубила прекрасные аристократические традиции. Поэтому властям России ни в коем случае не следует допускать у себя никаких революций...

Составной частью бала был обязательный для всех ужин. С. П. Жихарев с немалым вдохновением описывает то, как почивали гостей в его времена: «Угощение было на славу. Несмотря на раннюю пору, были оранжерейные фрукты; груш и яблок бездна; конфектов груды; прохладительным счету нет, а об ужине и говорить нечего. Что за осетр, стерляди, что за сливочная телятина и гречанки-индейки! Бог весть чего не было! Шампанское лилось как вода: мне кажется, более ста бутылок было выпито [выделено нами. — П. К.]. Хозяин подходил к каждому и приглашал покушать; сам он был несколько навеселе. Хозяйка не показывалась: она не выходит в дни больших собраний. Дам принимала хозяйская дочь, молодая княгиня Касаткина, недавно вышедшая замуж»[49].

Но, как бы ни старался хозяин (устроитель бала), все равно среди его гостей находились недовольные. «Я возвратился домой разбитый и усталый, — признается С. П. Жихарев, — не делав ничего, с обремененным желудком, евши без аппетита и вкуса, и с головного болью от шампанского, которое глотал без жажды. Ничего не вывез я с этого бала, кроме воспоминания о прекрасных глазах Арины Петровны; но и это ведет к одной бессоннице; следовательно, время потрачено напрасно...»[50]

А. С. Пушкин тоже признается в своей любви к балу:

«Во дни веселий и желаний Я был от балов без ума:

Верней нет места для признаний И для вручения письма»[51].

В пятой главе «Евгения Онегина» он сообщает своему читателю, что желал бы описать во всей его красе петербургский бал, но вместо этого описывает бал в деревенском доме Лариных. В его описании «бал блестит во всей красе».

«Однообразный и безумный,

Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихорь шумный;

Чета мелькает за четой...

Мазурка раздалась. Бывало,

Когда гремел мазурки гром,

В огромной зале все дрожало,

Паркет трещал под каблуком,

Тряслися, дребезжали рамы;

Теперь не то: и мы, как дамы,

Скользим по лаковым доскам.

Но в городах, по деревням Еще мазурка сохранила Первоначальные красы:

Припрыжки, каблуки, усы Все те же: их не изменила Лихая мода, наш тиран,

Недуг новейших россиян.

Буянов, братец мой задорный,

К герою нашему подвел Татьяну с Ольгою; проворно Онегин с Ольгою пошел;

Ведет ее, скользя небрежно,

И, наклонясь, ей шепчет нежно

Какой-то пошлый мадригал,

И руку жмет — и запылал В ее лице самолюбивом Румянец ярче»[52].

После традиционного ужина часть гостей разъезжалась по домам, а часть оставалась ночевать у хозяина.

«Постели стелют; для гостей Ночлег отводят от сеней До самой девичьи. Всем нужен Покойный сон. Онегин мой Один уехал спать домой»[53].

Кто-то из гостей, кому не хватило мест, мог по-простому улечься на стульях в гостиной, а кому не хватало стульев — и запросто устроиться прямо на полу. Все было в порядке вещей. Такая практика была повседневной, поэтому мало кого удивляла.

Из почти «документального» романа «Герой нашего времени» мы также знаем, что балы могли устраиваться и на курортах, там, где собиралась соответствующая публика. Вот как М. Ю. Лермонтов описывает подобный праздник: «Зала ресторации превратилась в залу Благородного собрания. В девять часов все съехались. Княгиня с дочерью явилась из последних; многие дамы посмотрели на нее с завистью и недоброжелательством, потому что княжна Мери одевается со вкусом. Те, которые почитают себя здешними аристократками, утаив зависть, примкнулись к ней. Как быть? Где есть общество женщин — там сейчас явится высший и низший круг. Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав лицо к стеклу и не спуская глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула ему головой. Он просиял, как солнце... Танцы начались польским; потом заиграли вальс. Шпоры зазвенели, фалды поднялись и закружились»[54]. После бала все дамы разъехались, а главный герой по привычке светского человека отправился с приятелем ужинать...

Театр. Статистика отсутствует, но, судя по мемуарной литературе, значительная часть русского дворянства были театралами. Уже активно цитируемый нами Ф. Ф. Вигель является экспертом в этой области и знал не только весь текущий театральный репертуар, но и всех актеров и, разумеется, всех актрис. Отдыхать вечером в театре — значит общаться с изысканной публикой, беседовать на утонченные темы, наблюдать публику и наблюдаться самому у нужных тебе людей. Последнее было очень кстати при продвижении по службе.

Театр был обычной средой пребывания человека из высшего общества. Собственно, для него театр и существовал. Пребывание Онегина в театре описывается Александром Сергеевичем с особым изяществом:

«Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла — все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет И быстрой ножкой ножку бьет.

Все хлопает. Онегин входит,

Идет меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит На ложи незнакомых дам;

Все ярусы окинул взором,

Все видел: лицами, убором Ужасно недоволен он;

С мужчинами со всех сторон Раскланялся, потом на сцену В большом рассеянье взглянул,

Отворотился — и зевнул...»[55]

Заядлые театралы Ф. Ф. Вигель и С. П. Жихарев были просто помешаны на этом зрелище[56]. Порой складывается впечатление, что ради театра они готовы были забыть и о своей службе. Мир кулис их манил и завораживал, тогда как скучное казенное кресло вызывало неотвратимое желание спать или очертя голову куда угодно бежать.

Меценатство. Особой разновидностью гостеприимства следует признать и появившееся на Руси меценатство. Одним из самых известных русских меценатов того времени является купец Савва Иванович Мамонтов (1841—1918), который активно поддерживал различные виды творческой деятельности, заводил новые знакомства с художниками, помогал организациям культуры, устраивал домашние спектакли, даже частные оперные группы. В 1870—1890 гг. имение Абрамцево стало центром художественной жизни России. Здесь подолгу жили и работали русские художники И. Е. Репин, М. М. Ан- такольский, В. М. Васнецов, В. А. Серов, М. А. Врубель, М. В. Нестеров, В. Д. Поленов, К. А. Коровин. Частым гостем имения был знаменитый русский певец Ф. И. Шаляпин[57]. Известно, что многим художникам Мамонтов оказывал существенную поддержку, в том числе и финансовую. При этом он не занимался коллекционерской деятельностью[58]. В 1899 г. Мамонтов разорился. Зато, когда Шаляпин сам разбогател, он начал поступать так же, как и его друг, — в годы Первой мировой войны певец на свои средства открыл несколько госпиталей, а его адвокат впоследствии признавался: «Если б только знали, сколько через мои руки прошло денег Шаляпина для помощи тем, кто в этом нуждался!»[59]

А еще были такие русские меценаты, как: Савва Тимофеевич Морозов (1862—1905), Павел Михайлович Третьяков (1832—1898), братья Рябушинские Павел Михайлович (1820—1899) и Василий Михайлович (1826—1885), Бахрушин Алексей Петрович (1853— 1904) и многие другие.

Русофобская неблагодарность. На Западе в середине этого столетия сложился русофобский миф о России как о «тюрьме народов»[60]. Придумал его тот, кого царские власти с почетом встретили в России и оказали все знаки своего венценосного внимания. Речь идет о пресловутом маркизе де Кюстин, который в 1839 г. посетил с частным визитом Россию и оставил об этом визите свои воспоминания. Россия ему сразу не понравилась. Особенно женщины — все как одна отвратительные создания. Зато мужчины — все красавцы удалые, все как на подбор. Но вот беда — все правильной сексуальной ориентации[61]. А маркизу так было важно взаимопонимание, которое он здесь, к своему сожалению, так и не нашел.

Маркиз был принят на самом высочайшем уровне — он прибыл в Россию по приглашению самого царя Николая Павловича. Российские власти неоднократно приглашали его на самые различные придворные мероприятия и часто возили на различные познавательные экскурсии. Но, несмотря на все это русское гостеприимство, де Кю- стин все равно остался крайне недоволен Россией и, в частности, самими русскими. «Чем больше я узнаю Россию, — констатирует маркиз, — тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию. Российские политические порядки не выдержали бы и двадцати лет свободных сношений между Россией и Западной Европой. Не верьте хвастливым речам русских; они принимают богатство за элегантность, роскошь — за светскость, страх и благочиние — за основания общества. По их понятиям, быть цивилизованным — значит быть покорным; они забывают, что дикари иной раз отличаются кротостью нрава, а солдаты — жестокостью; несмотря на все их старания казаться прекрасно воспитанными, несмотря на получаемое ими поверхностное образование и их раннюю и глубокую развращенность, несмотря на их превосходную практическую сметку, русские еще не могут считаться людьми цивилизованными. Это татары в военном строю — и не более. Их цивилизация — одна видимость; на деле же они безнадежно отстали от нас и, когда представится случай, жестоко отомстят нам за наше превосходство»[62].

Власти хотели показать ему Россию, «чтобы вы непременно все здесь увидали в подробностях, дабы ваше мнение о России перевесило мнение глупцов и недоброжелателей»[63]. Познакомившись с высшим светом России, маркиз замечает: «Эта придворная жизнь мне настолько в новинку, что забавляет меня; я словно путешествую во времени: мне кажется, будто я в Версале и перенесся на столетие назад. Великолепная учтивость здесь — естественное свойство человека; как видите, Петербург весьма далеко отстоит от нашей страны, какова она сегодня. В Париже есть пышность, богатство, даже изысканность, но нет более ни величия, ни обходительности; начиная с первой революции, мы живем в завоеванной стране, где укрылись вместе, кто как смог, и грабители, и ограбленные. Для того чтобы быть вежливым, надо иметь что отдавать: вежливость есть искусство жаловать других преимуществами, которыми обладаешь сам, — своим умом, богатством, высоким положением, влиянием и любым иным способом доставлять удовольствие; быть вежливым — значит уметь с приятностью оделять дарами и принимать их; но, когда ничто никому не принадлежит наверное, никто ничего не может и дать. Во Франции теперь ничем нельзя обменяться полюбовно, все надо вырывать у людей, одержимых честолюбием или страхом. Ум ценится лишь постольку, поскольку можно извлечь из него выгоду, и даже беседа вдруг прерывается, едва ее перестает оживлять тайный расчет»[64].

Маркиз фиксирует интенсивную светскую жизнь, в которую он здесь в России окунулся с самой головой. Балы, приемы, опера, маскарады и т. д., и т. п. Вот один из характеризующих эту суету сует фрагментов его записей: «Вчера, почти не успев отдохнуть после придворного бала, я побывал еще на одном празднестве — в Михайловском замке, у великой княгини Елены, невестки императора, супруги великого князя Михаила и дочери князя Павла Вюртембергского, живущего в Париже. Она слывет одной из утонченнейших дам в Европе; беседа с нею до крайности увлекательна. Я имел честь быть ей представленным перед балом — в ту первую минуту она сказала мне всего несколько слов, но в продолжение вечера не раз доставила мне случай говорить с нею»[65].

Среда обитания. Описания дворянских и аристократических усадеб, дворцов и парков составляют значительную часть в информационном наследии той эпохи. И эта среда обитания тоже была приспособлена для гостеприимства и приятного времяпрепровождения. Для краткости и ясности этого вопроса приведем описание всего лишь одной такой «декорации». Так, у С. П. Жихарева мы находим описание подмосковной усадьбы Кусково графа Шереметева и усадьбы Люблино, принадлежащей Н. А. Дурасову. Кусковские пространные оранжереи, наполненные померанцевыми, лимонными и лавровыми деревьями и несметным количеством самых роскошных цветов, впечатляли любого, даже самого утонченного эстета.

Летописец русской аристократической культуры признается: «Я никогда не видал ничего подобного: совершенное царство Флоры. Кусковские оранжереи удивляют количеством и огромностью своих померанцевых деревьев и богатством произрастаний, но не так чисто содержимы, как люблинские; последние несравненно приятнее и роскошнее: видно, что за всем бдительно наблюдает сам хозяин, которого, как нарочно, тут и повстречали. Он в продолжение всей зимы имеет привычку по воскресным дням обедать с приятелями в люблинских своих оранжереях. Не предполагая этой встречи, мы было сами хотели завтракать в зелени, для чего и привезли с собою кое-какой провизии, но гостеприимный Николай Алексеевич до того не допустил. Он ...тотчас же пригласил нас обедать с ним вместе. Сколько мы ни отговаривались (разумеется, из церемонии), но он настоял, говоря, что отказ наш его обидит. Он очень богат, а еще более, кажется, радушен. В два часа приехали гости: князь Дмитрий Евсеевич Цицианов, князь Оболенский, какой-то красивый француз Моро, две очень хорошенькие и бойкие иностранки, Еф. Еф. Ренкевич, Александр Александрович Арсеньев и доктор Доппельмайер. Всех нас было человек двенадцать, но стол был накрыт кувертов на тридцать. Только что сели за стол, подоспели новые гости... Обед был чудесный и, как сказывал хозяин, состряпан из одной домашней провизии крепостною его кухаркою. У него есть и отличные повара, но он предпочитает кухарку, по необыкновенной ее опрятности. Стерляди и судаки из собственного его пруда; чудовищные раки ловятся в небольшой протекающей по Люблину речке; спаржа, толщиною чуть не в палку, из своих огородов; нежная и белая, как снег, телятина со своего скотного двора; фрукты собственных оранжерей; даже вкусное вино, вроде шампанского, которым (он беспрестанно всех нас потчевал, выделывается у него в крымских деревнях из собственного же винограда. Необыкновенный хозяин, а к тому же и не дорожит ничем: “дрянь, совершенная дрянь-с!” Князь Цицианов рассказывал множество случившихся с ним происшествий, которым нельзя было не удивляться. Между прочим, говорил он о каком-то сукне, которое он поднес князю Потемкину, вытканное по заказу его из шерсти одной рыбы, пойманной им в Каспийском море. Каких чудес нет на свете!»[66]

Гостеприимный хозяин еще долго отказывался отпускать своих гостей. «После кофе мы хотели было откланяться, но хозяин опять не пустил, прося послушать домашних его песенников, которые, точно, пели прекрасное аккомпанементом кларнета и рожка; между тем разносили поминутно разных сортов ликеры, домашнего же приготовления, удивительно вкусные: я в жизнь свою таких не пивал. Заметив, что иные наиболее понравились Петру Ивановичу, хозяин приказал несколько бутылок положить нам в сани. Мы уехали поздно; да и как иначе!»[67]

Александр Дюма в гостях в России. Такой общительный и жизнерадостный человек, как Александр Дюма-отец (1802—1870), имел по всему миру массу поклонников и друзей. И не удивительно, что его путешествие по России стало для него одним сплошным праздничным мероприятием. Дюма сам был ЧП — «человеком-праздни- ком». Но тут сама Россия сделала для себя один большой праздник, заключив его в свои радушные объятия. Преимущественно в России писатель общался или с русской знатью, или с российской творческой интеллигенцией. И обо всех он вынес в целом положительное мнение. Дюма, в частности, отмечает, что у русской знати было в обыкновении приглашать друг друга в гости или воспользоваться какими-нибудь своими услугами (например, воспользоваться своими транспортными средствами или дачей)[68]. Оказывая друг другу подобного рода любезности, знать устанавливала внутри сословные контакты и демонстрировала свою солидарность.

Сам романист был обласкан российской знатью, которая наперебой приглашала его к себе в гости или предлагала оказать ему какую-либо услугу. Первыми гостеприимными хозяевами писателя в Санкт-Петербурге стали граф и графиня Кушелевы, с которыми он прибыл в Россию на корабле. Он поселился в их загородном доме, где в его распоряжение была предоставлена просторная квартира. Хлебосольные хозяева не знали, как еще угодить своему знаменитому гостю. Просто сдували с него пылинки и потчевали изысканными яствами. Гостеприимство графа Кушелева он называет «королевским» и признается, что откровенно им злоупотреблял[69].

Как известный гурман и сибарит, Дюма живо интересовался особенностями русской кухни, о которой он был наслышан еще в Париже. О том, как он описывает свое первое знакомство с нею, сразу и не поймешь (видимо, писатель сам был в некотором смятении): «Я поспешил на зов с некоторым беспокойством: сейчас отведаю русской кухни, а ведь наслушался о ней довольно скверных рассказов. Сели за стол... Вернемся позже к русской кухне, о которой много чего можно поведать не только в гастрономическом, но и в санитарном отношении»[70].

Романист с удивлением отмечает, что иностранцы в России вполне освоились и живут здесь сообразно своим европейским привычкам. Особенность русского гостеприимства Российской империи заключалась в том, чтобы никому не мешать в их культурных и религиозных предпочтениях. Французский гость пишет: «Нет такого благовоспитанного француза, который, будучи в Санкт-Петербурге, не был бы принят на Михайловской площади у мадемуазель Женни Фалькон. Вот уже 15 лет ей принадлежит привилегия давать самые прекрасные балы, держать лучших рысаков и самые элегантные сани из тех, какие когда-либо скользили по деревянному или железному мостам, чтобы попасть на острова. Один из моих друзей, с которым нас связывают 20 лет дружбы, обладатель самого знаменитого, если не самого древнего имени в России, стал вместе с нею 10—12 лет назад душой этого салона. Этого друга зовут Дмитрий Павлович Нарышкин»[71]. Путешественник с удивлением обнаруживает, что русская аристократия порой вела себя как иностранцы, а иностранный гость мог обрусеть и ничем уже не отличаться от самих урожденных россиян.

Познакомившись с Нарышкиным, Дюма познакомился и с традициями русского гостеприимства. «Мне было предложено гостеприимство на их вилле в Петровском парке на все время моего пребывания в Москве. Вот как понимают гостеприимство в России. В этом отношении никого в целом мире не знаю, кто любезностью превосходил бы русскую знать. Я просил дорогих друзей не стеснять себя ради меня, согласился на предложенный особнячок в парке»[72].

Среди особенностей русского гостеприимства Дюма выделяет заведенную традицию приглашать друзей к себе на ночлег. В России француз свел знакомство с молодым литератором Григоровичем, который говорил по-французски как парижанин. «Он приехал ко мне с визитом братства и предоставил себя в мое распоряжение на все время моего пребывания в Санкт-Петербурге. Не стоит говорить, что эту любезность с его стороны я с благодарностью принял. С графом условились, что всякий раз, когда Григорович припозднится на вилле Безбородко, он ляжет спать в одной из моих комнат, потому что, как я уже говорил, вилла Безбородко отстоит от Санкт-Петербурга на восемь верст. К тому же, усвойте хорошенько, в России друг, который остается в доме, не причиняет столько беспокойства, сколько во Франции, где считают обязанным устроить ему ложе на пружинной кушетке с тюфяком, простынями, валиком в изголовье, подушкой и одеялом. Нет. В России хозяин дома, где 80 слуг, как у графа Кушелева, говорит гостю: «Поздно, оставайтесь». Гость кланяется, отвечает: «Хорошо»; и все сговорено. Больше хозяин не занимается гостем. Он накормил его лучшим, каким смог, обедом; напоил Икамским Замком, БордоЛаффитом и Шампанским за трапезой; вечером утопил его в разливанных морях караванного чая. Дал ему возможность до часу-двух наслаждаться музыкой, зачастую восхитительной. На этом его заботы заканчиваются. Гостю самому нужно подумать, как провести ночь. Стоит заметить, что на этот счет гость тревожится не больше хозяина. Когда наступает время ложиться спать, он идет в отведенную ему комнату, осматривается, но ищет не кровать — о ней даже не думает, зная, что не найдет, — а софу, диван, скамью; его мало волнует, окажется ли мебель мягкой или жесткой. Если в комнате нет ни софы, ни дивана, ни скамьи, то он облюбовывает какой-нибудь угол, просит у слуги шинель или шубу, пальто или другую, первую попавшуюся под руку вещь, опрокидывает стул, спинку которого приспосабливает вместо подушки, ложится на паркет, натягивает на себя импровизированное одеяло и так вот отдыхает до завтрашнего утра, когда встанет таким же свежим и бодрым, как если бы провел ночь на лучшем пружинном матрасе. Понятие об утреннем и вечернем омовении очень слабо вяжется со всей этой лакедемонской [спартанской] суровостью быта; но выручает парная баня, которую вы принимаете дважды в неделю в обнаженном виде»[73].

Дюма описывает свой обед в элитном ресторане «Самсон» в Петергофе: «Мы спросили щей, бифштексов, жареного рябчика и салат. И нечего пенять на доброго бога; все было создано превосходно»[74]. Приглашений было столько, что приходилось кое-кому учтиво отказывать из-за плотного графика вояжа. Однажды пришлось отказать даже самому великому князю. «Его Высочество великий князь Константин передал приглашение месье Хоуму, нашему компаньону по путешествию, прибыть увидеться с ним. Месье Хоум велел передать со смирением и грустью, что он в отчаянии оттого, что не может ответить на приглашение Его Высочества...»[75] Если говорить в целом, то Дюма остался довольным русским гостеприимством, коим он был окружен с первого дня пребывания в пределах Российской империи. Он ни разу не заметил, чтобы это гостеприимство носило формальный, деловой характер. Русские люди искренне радовались его приезду и столь же искренне благодарили его за него. И это случилось спустя всего лишь два года после завершения Крымской войны (1853—1856), когда Россия и Франция в последний раз выступали врагами на поле брани...

Россия — страна запретов. Но некоторые русские запреты касались обеспечения безопасности самих граждан. А. Дюма потрясла одна история, которую он слышал в качестве столичного анекдота: «Однажды император Николай встретил француза, который, не зная распоряжения или не воспринимая его, курил и пускал большие пахучие клубы дыма настоящей гаванской сигары. Николай, по своему обыкновению, прогуливался, сидя на дрожках, один. Он велел нарушителю порядка сесть рядом, подвез к Зимнему дворцу и ввел его в курительную молодых великих князей.

“Курите здесь, месье, — сказал он; — это единственное место в Санкт-Петербурге, где разрешено курить”. Француз докурил сигару и спросил, уходя, кто же был тот месье, который оказал ему любезность и привез в единственное место в Санкт-Петербурге, где разрешено курить.

Ему ответили: “Император”».

Впрочем, понятен запрет на курение в стране, где все построено из дерева и где неосторожно брошенный окурок иногда становится причиной пожара всей деревни. Курят еще на Неве. Пожары в России внезапны и страшны» [выделено нами. —П. К.][76].

Дружеские пирушки. В повседневности русского праздного класса, именуемого сегодня нами «элитой», дружеское застолье было вполне банальным делом. С. П. Жихарев о ней пишет обыденно, не подбирая для этого особых слов: «Были на пирушке у Гаврилы Ивановича Мягкова. Домик на Мясницком Валу прехорошенький, жена красавица в полном смысле слова. Счастливец! Домик и жена приобретены трудами; тем более они для него драгоценны. Пили пунш и слушали игру хозяина на арфе — прекрасно! Как находит он время заниматься музыкою! Геометрия и музыка, арфа и фортификация как-то не гармонируют между собой. Все были несколько навеселе, и Алексей Федорович острил беспрестанно. Нет человека любезнее его, когда он нараспашку»[77]. На подобных званых вечерах сами себя развлекали чтением стихов (чаще собственного изготовления), музицированием на различных инструментах, и, разумеется, были карты. Обязательными были чаепитие и ужин[78]. И так практически, за редким исключением, каждый день.

В дворянской среде пригласить равного себе к себе на обед было вполне обыденным делом[79]. Но это не мешало в случае чего дать убийственную характеристику хозяину застолья или его ретивым гостям. Некоторым своим знакомым Ф. Ф. Вигель дает просто убийственные характеристики. Например: «Многочисленное семейство его было примечательно родовым, наследственным свинообрази- ем... Не высчитывать же мне всех пакостников, вошедших в сообщничество с вышесказанными людьми, всех подлых их приверженцев! Не без труда и с частыми позывами ко рвоте мог изобразить я змей, а до ядовитых насекомых уже не спущусь»[80].

Некоторые исследователи утверждают даже о формировании в это время особого стиля употребления алкоголя. Так, профессор П. П. Огурцов утверждает, что «история зарождения пьянства в России как массового социального явления — суть история формирования северного стиля потребления алкоголя. К началу XX в. в России сформировался опасный стиль потребления алкоголя, когда алкоголь потребляется почти исключительно в виде крепких напитков единовременными ударными дозами (“залпом”)»[81].

Русский художник-пейзажист Ф. А. Васильев (1850—1873) свой первый гонорар в 1 тыс. руб. за картину «Возвращение стада» в 1868 г. спустил на пиры со своими друзьями. Он любил выдавать себя за сибарита, хотя всегда был ограничен в средствах. Его друг И. Е. Репин называл художника «чудо-мальчиком». Жизненный путь художника действительно напоминал путь через тернии к звездам.

Именно поэтому в его пейзажах изображение неба всегда удавалось лучше, чем земли[82].

Даже А. Дюма был вынужден признать, что «в России, к несчастью, пьянство в некотором роде поощряется правительством — производство вина и других крепких напитков, которыми спаивают русский народ, предоставлено спекуляторам, именуемым otkoupchiksоткупщиками, — и поощряется следующим образом: чем больше народ пьет, тем больше дается откупа на производство спиртного»[83].

Путешествующий дворянин легко мог стать участником случайного застолья и получить от собратьев по «эксплуататорскому классу» желаемый бутерброд черной икры и бокал Hennessy. «В Твери, — вспоминает Ф. Ф. Вигель, — остановился я в известном трактире итальянца Гальяни (который давно уже помер, но которого имя до сих пор сохранила заведенная им гостиница). Я проголодался, промерз и спросил поесть; тут были офицеры какого-то кавалерийского полка, которые кого-то угощали, кого-то провожали и меня очень ласково пригласили с собой обедать. Я даром наелся и, уступая потчеванию, еще более напился, потом поблагодарил их и пошел ложиться в кибитку»[84].

Краткая история пьянства на Руси. С XVIII столетия в России действовали законы, строго запрещавшие производство самодельной водки без царского разрешения. Ситуация с потреблением алкоголя в России начала заметно меняться во второй половине XIX в., когда технологическая революция позволила наладить массовое производство сравнительно дешевой водки. В 1913 г. литр водки стоил 60 коп. при зарплатах квалифицированных рабочих от 30 до 50 руб. в месяц. Утверждается, что к 1911 г. водка составляла 89,3 % всего винопотребления в стране[85].

Русская статистика свидетельствует, что в середине XIX в. в среднем на душу населения имперской России приходилось 0,61 ведра водки на сумму 1,40 руб. серебра[86]. Больше всего пили в Петербургской губернии (2,35 ведра вина на 6 руб. сер.) и Московской (1,13 ведра на 3,42 руб. сер.)[87]. Известно, что в начале XIX в. русская знать «пила умеренно, и уже считалось стыдным подносить хмельные напитки. Утонченный двор Екатерины II прививал вкус к изящности, а вместе с этим менялось и отношение к пороку пьянства. Однако пьянство среди простого народа не уменьшилось, и простые люди, как и в предыдущий век, закладывали последнее в питейных домах. Целовальники наливали водку в долг, а потом раздевали пьяниц донага»[88].

По мнению известного русского историка А. В. Терещенко (1806—1865), «большая часть преступлений совершается в пьяном состоянии» и что «пьянство мертвит просвещение»[89]. В этой связи он отмечал: «Удовольствие от опьянения так сильно, что оно губит каждого. Сначала оно приятно возбуждающее, потом производит ослабление тела и наконец умственных сил, и пьяница обращается тогда в полусумасшедшего: он пьет донельзя, и рассудок его помрачается. Такой человек или такое пьющее общество на что не может решиться? Благосостояние граждан ему непонятно; он считает их своими врагами, потому что благоразумные граждане чуждаются его. Чем более пьющих, тем они вреднее, сердце у них черствеет и развращается, совесть не пробуждается. Нет на земле тяготитель- нее рабства, какое налагает на людей пьянство»[38]. По статистике, приводимой историком, в 1836 г. в 29 российских губерниях было продано водки на 140 230 479 руб. ассигнациями, а питейных домов насчитывалось 10 525. Причем в Курской губернии в середине века было 1004 питейных дома, в Орловской — 644, в Московской — 458, в Петербургской — 344[91].

В 1858 г. в России началось народное движение обществ трезвости, которые появились вначале в Виленской и Ковенской губерниях, а к лету 1859 г. распространились на 32 губернии Российской империи[92]. Главными участниками трезвенного движения были крестьяне и беднота, которые разгромили около трех тысяч кабатчиков. Трезвенники требовали закрытия всех кабаков вообще. Министр финансов, почувствовавший потери в казне, специальным указом запретил трезвеннические сходы[93] и «существующие приговоры о воздержании от вина уничтожить и впредь не допускать»[94]. В мае 1859 г. волнения охватили 15 губерний Среднего и Нижнего Поволжья, Приуралья и Центра России. Бунт усмиряли войска, получившие приказ стрелять в восставших. В тюрьму и на каторгу отправили 11 тысяч человек. С тех пор против водки у нас не бунтуют[95].

Сосланный царем в последней четверти XIX в. в смоленское имение за участие в студенческих беспорядках, профессор-химик Александр Николаевич Энгельгардт (1832—1893) создал образцовое сельское хозяйство, заодно подняв уровень жизни и крестьян в округе, а в своих «Письмах из деревни» он коснулся и проблемы пьянства русского народа. Его признание стоит того, чтобы быть здесь приведено в полном объеме: «Костик пьяница, но не такой, как бывают в городах пьяницы из фабричных, чиновников, или в деревнях — из помещиков, поповских, дворовых, пьяницы, пропившие ум, совесть и потерявшие образ человеческий. Костик любит выпить, погулять; он настолько же пьяница, насколько и те, которые, налюбовавшись на Шнейдершу, ужинают и пьют у Дюссо. Вообще нужно заметить, что между мужиками-no селянами отпетые пьяницы весьма редки. Я вот уже год живу в деревне и настоящих пьяниц, с отекшими лицами, помраченным умом, трясущимися руками, между мужиками не видал. При случае мужики, бабы, девки, даже дети пьют, шпарко пьют, даже пьяные напиваютсяговорю «даже», потому что мужику много нужно, чтобы напиться пьяным,два стакана водки бабе нипочем), но это не пьяница. Ведь и мы тоже пьем ...но ведь это еще не отпетое пьянство [выделено нами. —П. К.]. Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я был удивлен тою трезвостью, которую увидал в наших деревнях. Конечно, пьют при случае — Святая, николыцина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны, но не больше, чем пьем при случае и мы. Мне случилось бывать и на крестьянских сходках, и на съездах избирателей-землевладелъцевправо, не могу сказать, где больше пьют [выделено нами. — П. К.]. Числом полуштофов крестьяне, пожалуй, больше выпьют, но необходимо принять в расчет, что мужику выпить полштоф нипочем — галдеть только начнет и больше ничего. [Штоф — 1,23 л] Проспится и опять за соху. Я совершенно убежден, что разные меры против пьянствачтобы на мельнице не было кабака, чтобы кабак отстоял от волостного правления на известное число сажен (экая штука мужику пройти несколько сажен — я вот за 15 верст на станцию езжу, чтобы выпить пива, которого нет в деревне) и пр. и пр.суть меры ненужные, стеснительные и бесполезные [выделено нами. —П. К.]. Все, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками, из городов. Повторяю, мужик, даже и отпетый пьяница — что весьма редко — пьющий иногда по нескольку дней без просыпу, не имеет того ужасного вида пьяниц, ведущих праздную и сидячую комнатную жизнь, пьяниц, с отекшим лицом, дрожащими руками, блуждающими глазами, помраченным рассудком. Такие пьяницы, которых встречаем между фабричными, дворовыми, отставными солдатами, писарями, чиновниками, помещиками, спившимися и опустившимися до последней степени, между крестьянамилюдьми, находящимися в работе и движении на воздухе,весьма редки [выделено нами. —Я. К], и я еще ни одного здесь такого не видал, хотя, не отрицаю, при случае крестьяне пьют шпарко. Я часто угощаю крестьян водкой, даю водки помногу, но никогда ничего худого не видел. Выпьют, повеселеют, песни запоют, иной, может, и завалится, подерутся иногда, положительно говорю, ничем не хуже, как если и мы закутим у Эрбера [выделено нами. — Я. К.]. Например, в зажин ржи я даю вечером жнеям по два стакана водки — хозяйственный расчет: жней должно являться по четыре на десятину (плата от десятины), но придет по два, по три (не штрафовать же их); если же есть угощение, то придет по шесть и отхватывают половину поля в один день — и ничего. Выпьют по два стакана подряд (чтобы скорее в голову ударило), закусят, запоют песни и веселые разойдутся по деревням, пошумят, конечно, полюбезнее будут с своими парнями (а у Эрбера разве не так), а назавтра опять, как роса обсохнет, на работу, как ни в чем не бывало»[96].

Общий вывод: пьют многие, но не все запойные пьяницы.

Труд и ответственность — вот важные ограничители этого порока.

  • [1] Вигелъ Ф. Ф. Записки. М. : Захаров, 2000. С. 64.
  • [2] Там же. С. 64.
  • [3] Жихарев С. П. Записки современника. М. ; Л. : Издательство Академии наукСССР, 1955.
  • [4] Там же. С. 11—12.
  • [5] Пушкин А. С. Евгений Онегин. М. : Эксмо, 2015. С. 107.
  • [6] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 65.
  • [7] Там же. С. 26—27.
  • [8] Там же. С. 63—64.
  • [9] Вигель Ф. Ф. Записки. М. С. 7, 16.
  • [10] Там же. С. 16—17.
  • [11] Там же. С. 45—46.
  • [12] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 107.
  • [13] Там же. С. 120.
  • [14] Там же. С. 119—120.
  • [15] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 122—123.
  • [16] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 187—188, 190.
  • [17] Там же. С. 24.
  • [18] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 374.
  • [19] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 73.
  • [20] Там же. С. 20.
  • [21] Там же. С. 71, 121.
  • [22] Жихарев С. П. Записки современника. С. 27.
  • [23] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 96.
  • [24] Кюстин А. де. Россия в 1839 г. : в 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 196—197.
  • [25] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 92.
  • [26] Там же. С. 109—110, 188.
  • [27] Лермонтов М. Ю. Сочинения : в 2 т. М. : Правда, 1988. Т. 2. С. 130—131.
  • [28] Лермонтов М. Ю. Сочинения : в 2 т. Т. 1. С. 325.
  • [29] Там же. С. 558, 563.
  • [30] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 195.
  • [31] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 197.
  • [32] Там же. С. 200.
  • [33] Там же. С. 201.
  • [34] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 200—201.
  • [35] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 53.
  • [36] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 54.
  • [37] Там же. С. 54.
  • [38] Там же.
  • [39] Там же. С. 296.
  • [40] Там же. С. 294—295.
  • [41] Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре : быт и традиции русского дворянства XVIII — начало XIX в. СПб., 1994.
  • [42] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 91.
  • [43] Короткова М. В. Путешествие в историю русского быта. М. : Дрофа, 2006.
  • [44] Жихарев С. П. Записки современника. С. 23—24.
  • [45] Жихарев С. П. Записки современника. С. 24.
  • [46] Кюстин А. де. Россия в 1839 г. : в 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 196.
  • [47] Там же. С. 197.
  • [48] Там же.
  • [49] Жихарев С. П. Записки современника. С. 24—25.
  • [50] Там же. С. 25.
  • [51] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 103.
  • [52] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 202—203.
  • [53] Там же. С. 204.
  • [54] Лермонтов М. Ю. Сочинения : в 2 т. Т. 2. С. 531.
  • [55] Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 98—99.
  • [56] См.: Вигель Ф. Ф. Записки. С. 75—80, 141—160, 197 и далее ; Жихарев С. П. Записки современника. С. 15—21, 30—35 и далее.
  • [57] В своих мемуарах Ф. И. Шаляпин так отзывался о Мамонтове: «Вообще этобыл человек очень хорошего и тонкого вкуса. Сочувствие такого человека имелодля меня очень большую ценность. Впрочем, о сочувственном отношении к моейработе Мамонтова я догадывался инстинктом. Он прямо не выражал мне ни одобрения, ни порицания, но часто держал меня в своей компании, приглашал обедать,водил на художественную выставку. Во время этих посещений выставки он проявлял заметную заботу о развитии моего художественного вкуса. И эта мелочь говорила мне больше всего остального, что Мамонтов интересуется мною, как художникинтересуется материалом, который ему кажется ценным». Шаляпин Ф. И. Маскаи душа. М. : Издательство Союзтеатр, 1989.
  • [58] Бахревский В. А. Савва Мамонтов. М. : Молодая гвардия, 2000.
  • [59] Дмитриевская Е. Р., Дмитриевский В. Н. Шаляпин в Москве. М. : Московскийрабочий, 1986. С. 140.
  • [60] Кюстин А. де. Россия в 1839 г. : в 2 т. Т. 1. С. 250.
  • [61] Там же. С. 376.
  • [62] КюстинА. де. Россия в 1839 г. : в 2 т. Т. 1. С. 164.
  • [63] Там же. С. 194.
  • [64] КюстинА. де. Россия в 1839 г. : в 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 194—195.
  • [65] Там же. С. 195.
  • [66] Жихарев С. П. Записки современника. С. 36—38.
  • [67] Там же. С. 38.
  • [68] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. С. 162.
  • [69] Там же. С. 489.
  • [70] Там же. С. 175.
  • [71] Там же. С. 212—213.
  • [72] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. С. 214.
  • [73] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. С. 408—409.
  • [74] Там же. С. 412.
  • [75] Там же. С. 275.
  • [76] Там же. С. 274.
  • [77] Жихарев С. П. Записки современника. С. 12.
  • [78] Там же. С. 13, 32 и далее.
  • [79] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 49.
  • [80] Там же. С. 52.
  • [81] Огурцов П. П. Северный стиль потребления алкоголя в России // Газета ЛДПР.Сентябрь 2010. № 9 (244). С. 4.
  • [82] См.: Васильев Ф. Письма и документы / вступ. ст. и подг. писем к печати А. А. Федорова-Давыдова. М., 1937 ; Федоров-Давыдов А. Федор Александрович Васильев :1850—1873. М. ; Л., 1947.
  • [83] Дюма А. Из Парижа в Астрахань. М., 2009. С. 188—189.
  • [84] Вигель Ф. Ф. Записки. С. 93.
  • [85] Огурцов П. П. Указ. соч.
  • [86] О пьянстве в России и средствах истребления его. Одесса, 1845. С. 17.
  • [87] Там же. С. 18.
  • [88] Анишкин В., ШманеваЛ. Быт и нравы царской России. Ростов н/Д : Феникс, 2010.
  • [89] Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. 1.
  • [90] Там же.
  • [91] Анишкин В., Шманева Л. Быт и нравы царской России.
  • [92] Федоров В. А. Крестьянское трезвенное движение 1858—1859 гг. // Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг. М., 1962.
  • [93] Прыжов И. Г. История кабаков в России в связи с историей русского народа.Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1868.
  • [94] Кудряшов К. Желудочный бунт : трезвенников секли и пытали, а за соль рубили головы // Аргументы и факты. 11.06.2013.
  • [95] Кудряшов К. Указ. соч.
  • [96] Энгельгардт А. Н. Из деревни : 12 писем : 1872—1887. М., 1937.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >