Лирика южной ссылки (1820-1824)

Южная ссылка – это период, прошедший под знаком романтизма. Пушкин создает романтические поэмы: "Кавказский пленник" (1820–1821), "Братья-разбойники" (1821 – 1822), "Бахчисарайский фонтан" (1821 – 1823), начаты "Цыганы". Герой романтических поэм – беглец, "изгнанник самовольный", носитель мятущегося, разочарованного сознания. Сам поэт гак характеризовал героя романтических поэм: "Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи XIX века". Целью поэм было проникновение в сознание современного человека. Именно такой тип героя возникает и в лирике Пушкина: это изгнанник, добровольно покинувший общество, скиталец, по определению Достоевского. Он появляется под именами разных исторических лиц (Овидий, Наполеон, Байрон, Вадим), но связан с внутренним самоощущением поэта. Неслучайно в элегиях Пушкина возникают парадоксальная, "оксюморонная" самохарактеристика ("...изгнанник самовольный // И светом, и собой, и жизнью недовольный, // С душой задумчивой..." ("К Овидию")) и явно не совпадающая с реальной жизненной ситуацией формула: "Искатель новых впечатлений, // Я вас бежал отечески края; // Я вас бежал, питомцы наслаждений, // Минутной младости минутные друзья..." ("Погасло дневное светило...").

Первой южной элегией стало стихотворение "Погасло дневное светило..." (1820). Именно с ней связывают рождение зрелого элегического стиля в лирике Пушкина. Этой элегией поэт, с самого начала стремясь к индивидуальному самовыражению, впервые заявил право своего таланта на воплощение сугубо личных мыслей и даже поворотов настроения. Как замечает Б. В. Томашевский, в этом стихотворении "впервые поставлен вопрос о пересмотре жизненного пути, впервые намечены общие очертания поэтической биографии поэта. Эта тема воспоминания затем органически войдет в поэзию Пушкина"[1].

Стихотворение навеяно реальными жизненными впечатлениями – путешествием с семьей Раевских по Кавказу и Крыму; смена интонаций в нем выражает перелом в общем настроении Пушкина. Крым стал границей между прошлым и будущим поэта. Элегия "Погасло дневное светило..." как бы обозначила переход Рубикона: первые ее строки посвящены Крыму, а большая часть – прощанию с Петербургом. "В ночь перед Гурзуфом, – вспоминала Μ. Н. Раевская, – Пушкин расхаживал по палубе в задумчивости и что-то бормоча про себя. Это “что-то” была элегия".

Предметный план элегии – стремительный бег корабля, движение в морском пространстве. Это движение "вперед", "к пределам дальним". Лирический герой доверяет себя стихии, "грозной прихоти обманчивых морей", но за беспредельностью моря возникает образ другой, не менее таинственной и "обманчивой" стихии – судьбы. В результате параллельно с движением в пространстве начинает осуществляться движение во времени: лирический герой обращается к своему прошлому, погружается в воспоминания. Так в элегии возникает образ времени. Лирический герой оказывается на скрещении прошлого, настоящего и будущего. Мгновение (настоящее) в элегии таково, что в нем проступает прошлый опыт и обозначаются горизонты будущей судьбы.

В пушкинской элегии этого периода происходит переосмысление элегической эмоции, что связано с тем, что в круг переживаний поэта входит его биография, конкретные ландшафтные описания, история. Часто элегия начинается с предметной символики, затем обозначаются контуры личной биографии и за всем этим прочитывается философская мысль о времени, жизни.

В южной лирике Пушкин вырабатывает своеобразную философию истории. Этапными в этом смысле стали элегии "К Овидию" (1821) и "Наполеон" (1821).

Элегии "К Овидию" Пушкин придавал особое значение. В ней возникает мысль о бессмертии слова, бессмертии поэта в слове, творчестве. Параллелизм судеб двух поэтов – Овидия и Пушкина – выявляет трагическую закономерность во взаимоотношениях поэта с властью. Меняются эпохи, жизненные уклады, страны и правители – неизменным остается конфликт: поэт, творец всегда враждебен власти, находится в противоречии с ней, поэтому власть по-своему расправляется с ним: изгоняет из мира, в котором слово поэта востребовано, к варварам, где слово поэта обречено быть безответным, где, как в случае с Овидием, говорят на другом языке. Тем самым власть лишает поэта его орудия – слова. Власть безжалостна, она не способна оценить талант, она бесчувственна и несправедлива.

Напрасно грации стихи твои венчали,

Напрасно юноши их помнят наизусть:

Ни слава, ни лета, ни жалобы, ни грусть,

Ни песни робкие Октавия не тронут...

Лишь время все расставит на свои места: оно сохранит не только имя поэта; сам внутренний конфликт, состояние его души вновь воплотятся в другой судьбе – в судьбе поэта нового времени. Так через биографические совпадения Пушкин постигает логику своей жизни ("Не славой – участью я равен был тебе", – замечает он). В душе поэта возникает ощущение связи времен. Воспоминание о прошлом, конкретно-исторический факт дают возможность осознать настоящее и неизбежно рождают мысли о будущем, которое заставляет по-новому взглянуть на былое, так как выявляет истинно ценное для человека и истории (неслучайно память о поэте жива, живо его слово – "... не увял Овидиев венец!", в то время как имя правителя, сославшего поэта в варварские земли, дошло до потомков только в связи с именем этого поэта). Все это рождает мысль о поступательном ходе времени, его неистребимом течении. Связь времен, с точки зрения Пушкина, осуществляется через искусство, через слово, так как то, о чем "пел" Овидий, не утратило своей силы, оно живо и отзывается в конкретной судьбе поэта нового времени.

Интересный разворот идея связи времен получает в антологической лирике южного периода. Пушкин создал ряд стихотворений, которые сам называл "эпиграммами во вкусе древних": "Муза", "Нереида", "Приметы", "Редеет облаков летучая гряда..." и др. Как пишет Б. В. Томашевский, "это было современное переосмысление древности, где новые мысли и чувства облекались в формы, своей пластичностью и лаконичностью напоминавшие создания Древней Греции"[2].

Интерес к античному миру был обусловлен магией места. В Крыму, который увидел А. С. Пушкин во время путешествия с семьей Раевских, все дышало античностью. Поэт упоминает священную оливковую рощу, которая, по преданию, была когда-то аполлоновой, ему показывали остатки храма Дианы, с которым связан миф об Ифигении. Все это отзывается в творчестве. В "подражаниях древним" проступают очертания мифов, представления античного человека о тех законах, которые управляют мирозданием. А. С. Пушкин воссоздает моменты органичного слияния человека с миром природы, которые невозможны без осознания себя неотъемлемой частью общего миропорядка. Для этих произведений характерно стремление постигнуть вечное, вневременное, прежде всего красоту, творчество, гармонию. В них поэтизируется жизненное мгновение: через миг, выхваченный из повседневности, проступает вечное, выявляются очертания мифа. Так развивается лирический сюжет в "Нереиде" (1820). Его структурные элементы – девушка, выходящая из воды, субъект, воспринимающий это мгновение, выхватывающий его из временного потока, и преображение души лирического героя через соприкосновение с красотой. Особенность сюжета в том, что в нем обозначаются два плана: реальный и мифологический.

Мифологические ассоциации рождаются не только потому, что есть прямые отсылки к античной культуре: древнее название Крыма (Таврида), мифологическое имя (Нереида). Сама ситуация такова, что в ней отчетливо проступают очертания вечного мифа.

Выхваченное из потока времени мгновение (девушка выходит из воды) – реальность, с которой соприкоснулся лирический герой. Пушкин изображает этот миг как факт личной биографии, его герой оказывается невольным свидетелем интимного, не предполагающего стороннего взгляда момента. Перед ним свершается таинство – красота приходит в мир; и эта встреча с прекрасным личностно важна, неожиданна для героя, застигнутого врасплох этим явлением. Красота божественна. Пушкин называет свою героиню "полубогиней". В образе купальщицы происходит контаминация двух мифологических персонажей: нереид (морских нимф) и богини красоты и любви Афродиты. К мифу о дочерях Нерея обращает название, однако пластика девушки воспроизводит устойчивый, закрепившийся еще с античных времен скульптурный образ Афродиты, которая изображалась стоящей и выжимающей воду из волос. Эта контаминация рождает ряд важнейших смысловых обертонов. Герой оказывается приобщенным к красоте как к божеству, соприкасается с сакральным, становится своего рода избранником; в результате в его душе рождается новое внутреннее состояние, перед ним открываются новые горизонты в понимании мира. Именно эта семантика (изменчивость, глубина, стремительность и прихотливость) закреплена и за образом нереид: их изображения на стенках саркофагов символизировали переход души в новое состояние.

Неслучаен в этом контексте и пограничный временной момент: утренняя заря, рождение нового дня, новых представлений о мире. В рабочих редакциях стихотворения есть указание и на сакральность места действия: в черновой строке "сокрытый меж олив", по мнению комментаторов, речь шла о священной аполлоновой роще, именно здесь, в капище бога – покровителя искусства и происходит соприкосновение с прекрасным. Однако в окончательной редакции Пушкин останавливается на нейтральном варианте: "сокрытый меж дерев".

Основной способ создания образа купальщицы-нереиды – пластика, а также такая портретная деталь, как волосы. Пушкин включает ее через жест: девушка отжимает влагу из волос. Этот жест и зафиксированная поза в пушкинском стихотворении рождают иллюзию скульптуры, но не застывшей, а подвижной, динамичной. Таким образом, сюжет о купальщице поэт использовал для того, чтобы воссоздать момент преображения мира и человека, и это стало возможным, потому что была актуализирована его мифологическая основа.

Историческая тема получает продолжение в жанре баллады. Однако путь к балладе на исторический сюжет был прихотливым: важную роль в формировании жанра баллады в творчестве Пушкина играет стихотворение "Черная шаль" (1820), больше известное как популярный романс. Однако не романс создавал Пушкин, а балладу, о чем свидетельствует ритмическая структура произведения, восходящая к балладе Жуковского "Мщение", к ней же восходят и некоторые сюжетные моменты ("Мой раб, как настигла вечерняя мгла, // В дунайские волны их бросил тела"). "Черная шаль" важна тем, что здесь появился носитель сознания, не соотносимого с авторским, зазвучал голос персонажа. По сути, это стихотворение – монолог человека, на совести которого лежит смерть, но вместе с тем и трагической личности, так как его преступление – наказание за обман и предательство. Герой говорит о роке, неблагосклонности судьбы, смерти; его внутренний мир абсолютно проявляется через поступок.

А. С. Пушкин использует два значимых для жанра баллады момента (преступление как сюжетный центр и мотив судьбы), но не создает ореола таинственности, в его стихотворении нет мистических ужасов и откровений, нет мрачного мира инобытия и его вестников. Все происходящее перенесено в сферу межличностных отношений, человеком владеют страсти: месть, зависть, непостоянство. Монолог героя представляет собой попытку обоснования состояния тоски и печали, в котором он пребывает.

В балладе "Песнь о вещем Олеге" (1822) Пушкин обращается к древнерусской истории. Это первое произведение, в котором не возникает аллюзий с современностью и исторический сюжет важен сам по себе. Поэт опирается на летописный источник, фрагмент из "Повести временных лет", тем самым подчеркивая достоверность событий, о которых идет речь. Однако он выбирает эпизод летописи, в основе которого лежит предание. Для Пушкина-романтика предание – не просто исторический факт, а образ судьбы, таинственной, роковой предопределенности. Для поэта легенда, вымысел предпочтительнее истории, так как, сохраненное народным сознанием, оно содержит этическую оценку правителя, исторического деятеля. Следует заметить, что и позже для Пушкина именно предание не раз станет источником сюжета драматических произведений (вспомним "Бориса Годунова", "Моцарта и Сальери"), а проза будет основываться на семейных хрониках, анекдоте ("Капитанская дочка", "Пиковая дама"). В "Песне о вещем Олеге" Пушкин изображает не насыщенную боевыми подвигами жизнь князя-воина, а его внутренний мир, поэт переносит конфликт в нравственную сферу. Так обозначаются две проблемы: человек и судьба; властитель и свободное правдивое слово. Олег – легендарный воин, побеждающий врагов жестокостью и силой, но он бессилен перед силой слова, ему не дано избежать предсказания, которое осуществляется в тот самый миг, когда князь перестает верить в него.

В пушкинской балладе сильно лирическое начало, которое обусловлено следующим. Во-первых, проявлениями чувств героя, стремящегося прикоснуться к тайному – узнать свою будущую судьбу. Внутренний мир Олега проявляется во внешней пластике – системе движений, жестов ("Олег усмехнулсяоднако чело // И взор омрачилися думой. // В молчаньи, рукой опершись на седло, // С коня он слезает угрюмый") и в слове героя (диалог с волхвом, реплики на пиру, около останков коня). Во-вторых, авторским присутствием. Повествование о событиях насыщено оценками автора, проявляющимися через эпитет ("вдохновенный кудесник", "вещий", "могучий" Олег), систему повторов. Лирическое начало сказывается и в том, что Пушкин, ориентируясь на язык баллады, не сохраняет лаконизма летописного первоисточника. Он активно использует перифрастические выражения, особенно для мыслей о смерти. Так, Олег спрашивает у волхва: "И скоро ль, на радость соседей-врагов, // Могильной засыплюсь землею?" В летописи вопрос звучит предельно точно: "Отчего я умру?" А вот как узнает Олег о смерти коня:

"А где мой товарищ, – промолвил Олег: –

Скажите, где конь мой ретивый?

Здоров ли? Все так же ль легок его бег?

Все гот же ль он бурный, игривый?"

И внемлет ответу: на холме крутом

Давно уж почил непробудным он сном.

В "Повести временных лет" об этом рассказано следующим образом: "И призвал старейшину конюхов и сказал: “Где конь мой, которого я приказал кормить и блюсти?” Тот ответил: “Умер”". Иначе, чем в летописи, проявляет себя пушкинский герой, когда узнает о смерти коня:

Могучий Олег головою поник

И думает: "Что же гаданье?

Кудесник, ты лживый, безумный старик!

Презреть бы твое предсказанье!

Мой конь и доныне носил бы меня".

И хочет увидеть он кости коня.

В летописи говорится: "Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: “Значит, не правду говорят волхвы, а ложь: конь умер, а я жив”").

Как видим, пушкинский герой, бесстрашный воин, склонен к рефлексии, погружен в элегическое раздумье. Этого нет в первоисточнике.

Так, используя возможности элегии и баллады, Пушкин приходит к постижению тех законов, которые управляют историей, судьбой человека, к осмыслению взаимосвязи индивидуальной судьбы с объективными процессами, повлиять на которые человек нс властен.

Во время южной ссылки Пушкин часто обращается и к жанру дружеского послания. Изолированный от привычного круга общения, поэт обращается к оставленным друзьям. Однако адресаты посланий не только петербургские приятели, с которыми Пушкин был разлучен судьбой ("Чаадаеву", "Дельвигу", "Катенину", "Из письма к Гнедичу" и др.), но и те, с кем он сошелся на юге ("В. Л. Давыдову", "Алексееву", "В. Ф. Раевскому" и др.).

В посланиях южного периода доминируют три мотива: осмысление прошлого жизненного опыта ("В. Ф. Раевскому" ("Ты прав, мой друг, – напрасно я презрел...")), воспоминания об оставленном круге друзей ("Из письма к Я. Н. Толстому") и размышления об обстоятельствах новой жизни, осознание новых настроений, душевных состояний ("Алексееву"). Для посланий характерна исповедальность. Они становятся двупортретными: в них отчетливо прорисовываются не только контуры судьбы автора, но и прочитывается личность адресата, портретные черты, детали биографии которого Пушкин включает в произведение. Стиль посланий становится мотивированным личностью адресата. Показательно в этом отношении послание "Денису Давыдову" ("Певец-гусар, ты пел биваки...") (1821). В стихотворении зафиксирована яркая портретная деталь – "завитки усов", а обращение ("певец-гусар") заключает в себе две важнейшие биографические характеристики Дениса Давыдова, ведь именно храбрым, бесшабашным воином-партизаном, героем войны 1812 г. и поэтом воспринимали Давыдова современники. Однако в послании акцент сделан именно на образе поэта, и обращается Пушкин-поэт к Давыдову-поэту, используя его язык, образность. "Жар речей", "пламенею", "походная пыль" – вся эта лексика навеяна лирикой адресата. Особенно насыщена языковыми приметами, воспринятыми из поэзии Д. Давыдова, вторая строфа ("Я слушаю тебя и сердцем молодею, // Мне сладок жар твоих речей, // Печальный, снова пламенею // Воспоминаньем прежних дней"), в которой речь идет о том, как воздействует на автора поэтическое слово адресата.

По-новому в лирике южного периода начинает звучать тема любви. Любовная лирика психологизируется: в ней присутствует психологический жест, обозначается конфликт, драматизм отношений ("Все кончено: меж нами связи нет...", "Ночь") и т.д.

  • [1] Томашевский Б. Пушкин. Кн. 1 : 1812–1824. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 1956. С. 389.
  • [2] Томашевский Б. Пушкин. Кн. 1. С. 487.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >