Этика науки

В качестве иллюстрации выводов и действия профессиональной этики возьмем один из самых интересных проектов в этой области – этику науки. Она является достаточно сложной системой норм и ценностей, которым должны руководствоваться как сами ученые, так и академическое сообщество в целом. Как и подобает зрелому профессиональному сообществу, эти стандарты были выработаны им самим и приняты добровольно. Однако их несоблюдение повлечет за собой достаточно суровые санкции, вплоть до публичного исключения из ученого сообщества и, как следствие, лишения статуса вместе с сопутствующими ему благами и возможностям и.

Становление этики науки как самостоятельной дисциплины прошло три стадии. Как правило, ее отправной точкой считают начало XX в., когда в философии и социологии велись острые споры о том, допускает ли строгое научное исследование ценностную ориентацию? Иными словами, обязан ли ученый продумывать открытые им факты с точки зрения их влияния па благо общества? Достаточно могущественной считалась точка зрения крупнейшего немецкого социолога М. Вебера, высказанная им в статье "Наука как призвание и профессия" (1918). Он полагал, что "там, где человек науки приходит со своим собственным ценностным суждением, уже нет места полному пониманию фактов"[1]. Итогом развития взгляда на науку как на автономный от ожиданий общества институт, регулируемый лишь внутренними правилами, можно считать разработку американским философом и социологом Робертом Мертоном (1910-2003) особого этоса науки. Он выдвинул четыре фундаментальных принципа: универсализм, коллективизм, бескорыстность и организованный скептицизм. Универсализм – это такое положение, когда выводы науки действуют везде, где есть одинаковые условия появления того или иного явления. Коллективизм – это требование предоставлять свои выводы на суд ученого сообщества. Бескорыстность предполагает следование исключительно истине и отказ от возможных благ, которые дает всеобщее признание. Наконец, организованный скептицизм – готовность критично воспринимать все новейшие достижения науки, не обращая внимания на авторитет, стоящий за ними.

Однако после ужасов двух мировых войн, ставших возможным во многом благодаря тому, что наука некоторое время приспосабливала свои достижения к амбициям тоталитарных режимов, верх взял другой взгляд. Отныне не было сомнений, что наука обязана налагать на себя нравственные ограничения ради недопущения отрицательных социальных последствий собственной деятельности. Так, самым возмутительными явлениями были признаны эксперименты, унижающие достоинство человека и якобы строго научно обоснованные теории о расовом и национальном неравенстве людей. Первым международным документом, осудившим эти явления, стал Нюрнбергский кодекс (1947), изданный по итогам военного трибунала над нацистскими преступниками. Он указал достаточно жесткие рамки, в которых допустимо включать людей в эксперименты. В частности, такое включение невозможно без добровольного согласия самого человека, а также необходимым условием является общественная польза подобных манипуляций, исключающая чей-то праздный или коммерческий интерес.

Другой опасностью, выросшей из представлений о ценностно-нейтральном статусе науки, стало изобретение оружия массового уничтожения. С этого момента стало попятно, что смертность – это характеристика не только отдельного человека, но также и всего человечества. Можно сказать, что этот момент стал критической точкой, после которой сама наука от имени выдающихся ученых декларировала разрыв с чисто автономным пониманием собственной сущности. Самой яркой декларацией на эту тему стал манифест двух корифеев научной мысли – американо-германского физика Альберта Эйнштейна (1879-1955) и английского философа Бертрана Рассела (1872-1970), подписанный кроме них еще девятью учеными с мировым именем. В нем был сформулирован призыв отказаться от применения ядерного оружия и сосредоточиться на мирном разрешении конфликтов. Таким образом, научная мысль признавала свою вину за создание опаснейших технологий и призывала к их запрету. Манифест стал отправной точкой для создания и широкого распространения международного движения ученых, выступающих за мир и разоружение, известное под название "Пагуошского движения"[2].

Справедливо утверждать, что на втором этапе развития научной этики восторжествовала идея необходимости соблюдения ценностной ориентации науки. При этом мертоновские принципы получили статус внутренних правил ученой деятельности, причем было множество попыток добавить к ним другие принципы, например доказательность (обоснованность) и эмоциональную нейтральность. С этого момента этика науки поделилась на два направления. Первое, которое более правильно именно так называть, сосредоточило внимание на ценностно-мировоззренческой роли науки в обществе и решает проблемы, связанные с тем, как наука должна вести себя по отношению к новым опасностям, подстерегающим человечество. В этом плане на первое место ставятся другие принципы – служение общему благу, открытость перед общественным контролем, социальная и публичная ответственность науки. Второе направление (его можно обозначить как "этика в науке") занялось именно обоснованием требований, которые должны действовать внутри академической среды в целях сохранения ее изначального призвания служить истине.

Отсюда третий этап современной научной этики в основном развивается в качестве профессионального регулирования, поэтому ее проблематика касается более конкретных задач. Конечно же внутренние принципы корпорации, указанные Мертоном, сегодня выглядят расплывчатыми и недостаточными, поскольку изменился сам образ науки. Если к началу 40-х гг. XX в. наука развивалась все же под влиянием одиночных гениев, оказывавших решающее воздействие па работу целых направлений, то сегодня на первое место вышли крупнейшие корпорации, применительно к которым часто невозможно сказать, кто именно совершает открытие. Кроме того, наука в западных странах, совершившая за последние 30 лет технологическую революцию, стала чрезвычайно прибыльным, успешным делом. Отныне ее открытия используются только во вторую очередь на благо общества, а в первую – в интересах межнациональных корпораций, вкладывающих в фундаментальные разработки колоссальные средства. Поэтому современная наука сама превратилась в крупный бизнес со своими преимуществами и недостатками, где прямолинейное мертоновское требование бескорыстия потеряло свой смысл. В этой перспективе следует ставить вопрос по-другому, а точнее, три вопроса: 1) как совместить бизнес-деятельность науки с ее прогрессивной и гуманистической деятельностью в обществе; 2) как добиться, чтобы стремление ученых к прибыли не стало разрушительным для традиционного поиска наукой объективного знания; 3) как сделать, чтобы субъекты научной деятельности не пострадали от негативных последствий недобросовестной научной конкуренции?

Достижению этих задач способствует принятие некоторыми крупными западными исследовательскими сообществами профессиональных кодексов научной этики. Они преследуют цели как "большой", так и "малой" этики науки. В первой части они признают свою преемственность в деле признания необходимости социальной ответственности науки и ее служения общественному благу. Но нам наиболее интересна вторая, профессиональная часть. В ней на первом месте стоит пропаганда традиционных ценностей научного поиска. На передний план выходит принцип открытости, имеющий несколько значений. Во-первых, речь идет о возможности свободно использовать и перепроверять результаты научных исследований, во-вторых, об открытости авторов для критики, скептицизма и полемики. Но главный смысл данного принципа касается открытости самой научной деятельности для общественного контроля, ибо общество, финансирующее и развивающее науку, желает знать о положении дел в ней.

В нормативной части кодексы научной этики сосредотачивают внимание на борьбе с отрицательными явлениями в науке, которые искажают ее первозданную сущность. Речь идет о таких преступлениях в исследовательской деятельности, как разного рода фальсификации и фабрикации данных, препятствование в осуществлении научных проектов своих коллег, нарушение прав интеллектуальной собственности (плагиат, заимствование, подлог, почетное авторство и т.д.) Следует заметить, что этика науки в наши дни вращается вокруг именно этих, с первого взгляда достаточно узких проблем. Более широкие, мировоззренческо-ценностные основания ушли на второй план рассмотрения, поскольку необходимость их реализации никем не подвергается сомнению.

Теперь рассмотрим основные коллизии из этой области. На сегодняшний день главным отступлением от норм научной этики считается фальсификация данных. Под ней понимается ситуация, когда ученый в стремлении совершить открытие подтасовывает факты и тем самым добивается нужного результата незаконным путем. Соблазн совершить данный поступок силен не только из-за огромных финансовых средств, выделяемых авторам открытия для продолжения исследований. Дело в том, что современная наука работает на столь высоком уровне технического оснащения, что перепроверить полученные результаты доступно лишь считанным исследовательским центрам. Отсюда вероятность быть пойманным – мизерная, а доступные блага – вполне реальны. Так, в 2006 г. на фальсификации был пойман знаменитый южнокорейский биолог By-Сук Хван, заявивший ранее, что ему удалось клонировать эмбриональные стволовые клетки. Это открытие сделало бы революцию в медицине; например, было бы возможно выращивать новые органы в искусственной среде для последующей пересадки. Правительство страны выделяло на эти разработки колоссальные средства, но в итоге выяснилось, что сообщения о выдающихся результатах было вопиющим обманом. Как уберечь науку от подобного рода нарушений? Ведь очевидно, что в современном информационном мире преимущество получит не тот, кто на самом деле ведет серьезные исследования, а тот, кто проведет наиболее красочную и убедительную рекламную кампанию своего "значительного" вклада в науку. В качестве борьбы с подобными явлениями научное сообщество предлагает проводить международную публичную экспертизу последних открытий в целях выявления их реальной ценности. С этой целью были учреждены несколько международных организаций, например американская PRIM&R, следящих за соблюдением этического режима в ведущих научных центрах.

Другим примером преступления в науке считается плагиат. Кажется, это понятие очевидно и указывает нам на факт кражи интеллектуальной собственности. Но если бы все так просто решалось на законодательном уровне, то не потребовалось бы прибегать к целой разветвленной практике этического рассуждения. В науке проблема плагиата тесно связана с проблемой определения авторства. В современных условиях научное открытие – это плод труда несколько десятков, а то и сотен людей. Как справедливо рассчитать их вклад? А если один сотрудник этой корпорации решит уйти к конкурентам, то будут ли принадлежать ему права на часть его открытия? А вдруг именно его вклад даст огромное преимущество конкурентам в деле дальнейших разработок? Да и как в научном результате, существующем в виде тысяч страниц описания работы с фактами, вычленить украденные у кого-то фрагменты? Все эти спорные ситуации потребовали от научного сообщества ввести предельно суровые требования к работе с данными, полученными другими учеными. Их использование должно сопровождаться подробными ссылками на источник и оформляться согласно с установленными правилами цитирования. При этом незаконными видами пользования чужой интеллектуальной собственностью считается ошибочное или избыточное цитирование, пересказ своими словами, компиляция из различных источников. Одним из видов нарушения также признается самоплагиат, когда за новейшие достижения выдаются данные, полученные в собственных, но предыдущих исследованиях.

И фальсификация, и плагиат считаются нарушениями, за которые положены суровые санкции. Если даже не брать в расчет уголовное преследование, то в качестве последствий таких ученых может настичь так называемая научная смерть, когда их перестают воспринимать в сообществе как коллег, отказываются с ними сотрудничать. Это, соответственно, влечет за собой отказ различных фондов в финансировании их исследований. Тем не ме – нее, несмотря на возможность наказания, соблазн прибегнуть к указанным нарушениям весьма велик, и мы еще не раз прочитаем в прессе репортажи о громких научных разоблачениях.

  • [1] Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 721.
  • [2] Название происходит от имени канадского города Пагуош, где в 1957 г. состоялась учредительная конференция этого движения.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >