Методологические аспекты изучения состояния личности и отношения к ребенку у матерей детей с явлениями психического дизонтогенеза

Психический дизонтогенез ребенка как ситуация жизненного кризиса для его родителей

По определению Г. В. Козловской (1999), психический дизонтогенез — это патология психического развития с изменением последовательности, ритма и темпа процесса созревания психических функций. К основным формам дизонтогенеза относят «задержки» и «искажения» психического развития, наиболее тяжелыми из которых являются умственная отсталость и детский аутизм (В. В. Ковалев, 1995; Г. С. Маринче- ва, М. Ш. Вроно, 1999; В. М. Башина, 2009; Н. Г. Незнамов, И. В. Макаров, 2009; Д. Н. Исаев, 2013; Н. Л. Белопольская, 2013; Н. В. Зверева, 2016).

Существующие классификации патопсихологических вариантов психического дизонтогенеза в целом не исключают, а дополняют и уточняют друг друга.

Г. Е. Сухарева (1959) выделяла три вида психического дизонтогенеза:

  • 1) задержанное;
  • 2) поврежденное;
  • 3) искаженное развитие.

Л. Каннер (1955) — только два вида:

  • 1) недоразвитие;
  • 2) искаженное развитие.

Дж. Лутц (1968 — цит. по В. В. Лебединскому, 1985, с. 28) описывал пять типов нарушения психического развития:

  • 1) необратимое развитие, которое автор связывал с моделью олигофрении;
  • 2) дисгармоничное развитие с формированием психопатий;
  • 3) регрессирующее развитие вследствие прогрессирующих дегенеративных заболеваний;
  • 4) альтернирующее развитие, включающее состояния асин- хронии развития;
  • 5) измененное развитие, наблюдаемое, в частности, при шизофреническом процессе.

По мнению Г. К. Ушакова (1973) и В. В. Ковалева (1979), основными клиническими видами психического дизонтогенеза являются ретардация (замедленное или стойкое недоразвитие) и асинхрония (неравномерное, дисгармоническое развитие).

В. В. Лебединский (1985) классифицировал нарушения психического развития на основе психологического анализа и категоризации самого феномена «развития». Автор выделил шесть видов психического дизонтогенеза:

  • 1) психическое недоразвитие;
  • 2) задержанное психическое развитие;
  • 3) поврежденное развитие;
  • 4) дефицитарное развитие;
  • 5) искаженное развитие;
  • 6) дисгармоничное развитие.

Классификации В. В. Лебединского и В. В. Ковалева стали широко использоваться в научной и практической психологии. На основе данных классификаций Н. Я. Семаго и Н. М. Семаго (2011) проанализировали психологические аспекты введенного ими интегративного понятия «отклоняющегося развития», разработав его типологию.

Л. С. Рычкова (2001), также придерживаясь в целом подходов В. В. Лебединского и В. В. Ковалева, представила полное психологическое описание основных групп детей, имеющих нарушения психофизического развития в форме всех вариантов, выделяемых в современной психологии:

  • 1) общее психическое недоразвитие (умственная отсталость);
  • 2) задержанное психическое развитие (нарушение «психологического» развития);
  • 3) дефицитарное психическое развитие вследствие нарушений со стороны органов чувств, расстройств двигательной сферы;
  • 4) наличие тяжелой соматической патологии, дисгармоничное психическое развитие (патохарактерологические формирования личности и психопатии);
  • 5) искаженное психическое развитие (детский аутизм).

При изучении детей с явлениями психического дизонто-

генеза исследователи, как правило, подчеркивают, насколько важно уделять внимание жизнедеятельности и состоянию семьи, имеющей тяжело больного ребенка (К. Тингэй — Ми- хаэлис, 1988; Н. А. Абрашина, Л. Н. Бабич, Е. Ю. Герасимова и др., 1996; Д. Н. Исаев, В. М. Сорокин, Е. В. Михайлова, 2002; И. И. Мамайчук, А. А. Вербрюгген, 2009; О. Л. Романова, 2010; Т. Н. Высотина, 2011; Е. Д. Красильникова 2012; Н. П. Болотова, 2012; О. В. Югова, 2017).

Констатация у ребенка психического дизонтогенеза, независимо от его характера и сроков проявления, нарушает весь ход жизни семьи. Д. Н. Оудсхорн (1993) подчеркивает, что по отношению к данным семьям со стороны видны проблемы, затрагивающие все окружение, но семья концентрируется лишь на одном ее члене, у которого все не так; его имеют в виду, говоря, что «в семье не без урода», он является либо козлом отпущения, либо больным, на которого направлено все внимание.

По данным Р. Ф. Майрамян (1976), сообщение о таком дефекте ребенка, как умственная отсталость, вызывает у 65,7 % матерей острые эмоциональные расстройства, суицидальные намерения и попытки, аффективно-шоковые и истерические нарушения. Эмоциональное состояние матерей при этом характеризуется депрессией, чувством вины, горя, стыда и страданием.

Д. Демарль, П. Ле Ру (2001) отмечают, что осознание родителями отклонения в развитии ребенка, независимо от фактических ограничений жизнедеятельности, может быть сравнимо с опытом интенсивной потери, когда в некоторых семьях переживают это как смерть «нормального» ребенка и его замену ребенком с ограниченными возможностями.

А. Н. Залобина (2008) в этой связи отмечает, что рождение ребенка с дефектом развития действует на разных родителей неодинаково, но в большинстве своем проявляется как сильнейший психологический стресс. К тому же сильный шок, пережитый ими вначале, способен возвращаться к ним в виде «ретроспективных» тревог, бессонницы, нервных срывов, периодических депрессий. По мнению И. Ю. Левченко и О. Г. Приходько (2001), более 40 % матерей, имеющих детей с церебральным параличом испытывают глубокое чувство вины и думают о суициде.

С. Кеннет Робсон (1999) в «Руководстве по клинической детской и подростковой психиатрии» подчеркивает, что работа с родителями больного ребенка — это краеугольный камень любого специалиста и что без адекватных отношений с родителями невозможно достичь прогресса в оказании помощи ребенку. В этой связи К. Гиллберг и Л. Хеллгрен (2004) пишут о том, что вид больного ребенка, лишенного радостей движения и общения, заставляет родителей чувствовать себя бессильными и это чувство бессилия приводит их к нереалистичным требованиям и ожиданиям в отношении результатов лечения ребенка — особенно, когда родители ищут только «суперспециалистов». Такое поведение является признаком кризисного состояния личности родителей. При этом они часто очень тяжело переживают критику (в основном из-за того, что чувствуют себя виноватыми в болезни ребенка). Данные чувства родителей, возникающие при осознании болезни ребенка, никогда затем не исчезают совсем, они как бы дремлют, являясь постоянной частью эмоциональной жизни семьи, что отмечают также (Е. М. Мастюкова и А. Г. Москвина, 1991; И. В. Нефедова, 1995; Ю. А. Разенкова, 2011; М. Ю. Бурыкина, 2014).

Ю. Г. Демьянов (2008) указывает на то, что кризис, возникающий в семьях, имеющих детей с отклонениями в развитии, может даже привести в дальнейшем к разрушению супружеской консолидации и распаду семьи. Появление в семье ребенка с нарушением в развитии увеличивает риск возникновения искажений в детско-родительской подсистеме отношений, в формировании адекватной родительской позиции и стиля воспитания такого ребенка (Е. В. Хорошева, М. А. Егорова, 2010).

Дж. М. Паттерсон (1991), отмечая, что в многочисленных публикациях освещаются отрицательные последствия нарушений развития у ребенка для всей семьи, цитирует исследования, из которых видно, что родители «особых» детей в меньшей степени, чем другие родители, ощущают себя хозяевами своей жизни и чаще испытывают соматические и психологические проблемы. Наиболее уязвимыми при этом становятся матери, поскольку именно на них приходится основное давление семейного стресса, от которого они пытаются защитить других членов семьи, в результате чего психологическая нагрузка на мать только возрастает.

В. В. Ткачева (2006) в специальном руководстве, объединяющем психодиагностический инструментарий для изучения особенностей семей, воспитывающих детей с отклонениями в развитии, пишет, что последствия стрессового воздействия на женщину, родившую больного ребенка, неизмеримо значительнее, чем у других членов семьи: у матерей часто наблюдаются истерика и страхи, одолевающие их в связи с мыслями по поводу будущего ребенка; развивается чувство одиночества, потерянности и ощущение «конца» жизни. Таким матерям свойственно снижение психического тонуса, что проявляется в потере вкуса к жизни, перспектив профессионального развития. Отмечается также уверенность в невозможности реализации собственных творческих планов, снижение самооценки, интереса к себе как к женщине и как личности.

И. В. Рыженко (2006), изучая личность родителей детей-ин- валидов, заметила, что матери и отцы детей-инвалидов характеризуются аномальными особенностями личностного и поведенческого реагирования, для которых характерны тенденции к формированию воспитательного стиля под названием «фобия утраты ребенка», заострение воспитательной неуверенности, скрытое отвержение ребенка, гиперопека, принесение себя в «жертву» ради ребенка на фоне повышения тревожности и нарушений во взаимоотношениях с социальным окружением. При этом достоверно определяется тенденция к стойкому невротическому реагированию, что способствует формированию личностных отклонений или стойких депрессивных расстройств, что подтверждают многие авторы (Дж. Сингер, 2006; Д. Б. Бэйли, Р. Н. Голден, Дж. Робертс, А. Форд, 2007).

Т. Д. Зинкевич-Евстигнеева и Л. А. Нисневич (2001) подчеркивают, что подобные состояния женщины с годами еще более усугубляются из-за отчаянья, усталости и тяжести лежащей на ней ответственности.

И. Демпси, Д. Кин, Д. Пеннелл, Дж. О’Рэйли, Дж. Нейландс (2009) определили состояние родителей детей с отклонениями в развитии в целом как кризисное. Основную роль в поддержании и углублении кризисного состояния родителей играет, по мнению этих авторов, взаимосвязь между переживаниями «случившегося» и требованиями компетенций в воспитании больного ребенка.

В психологическом состоянии супругов, имеющих «особого» ребенка, В. Б. Пархомович (2003) выделяет чувство вины, как постоянное состояние родителей. Это чувство, по наблюдениям автора, побуждает к поиску причин, смягчающих интенсивность переживаемой вины. Нередко такой поиск завершается попытками выявления «виновных».

В данном плане Л. М. Шипицына (2005) нашла, что личность матерей детей-инвалидов характеризуется ощущением собственной неполноценности, снижением регулирующего самоконтроля, избирательностью контактов. В отношении к ребенку обнаруживается доминирование авторитарной гиперсоциализации, излишняя инфантилизация ребенка, которая проявляется на фоне жесткого родительского контроля. Автор отмечает также, что у отцов, в случае воспитания проблемного ребенка, проявляется более выраженная, по сравнению с матерями, воинственность и грубость в общении с окружением. В целом же до 90 % родителей проявляют заостренную сензи- тивность, крайне отрицательное отношение к всевозможным внешним и внутрисемейным замечаниям, критическим высказываниям и готовность к активному им противостоянию.

И. И. Мамайчук (2014) отмечает, что с увеличением тяжести аффективной дезадаптации ребенка с аутизмом интенсивность потребности в улучшении его психического здоровья у родителей возрастает, а условия ее удовлетворения или отсутствуют, или не могут быть приняты ими. В связи с этим одни родители отрицают свои внутренние проблемы, связанные с болезнью ребенка, другие стараются исказить существующую реальность.

К. М. Плант и М. Р. Сандерс (2007) считают, что именно сложность задач по обеспечению ухода за ребенком и степень детской инвалидности являются основными факторами, которые вносят вклад в степень материнского стресса. Р. П. Хастингс (2002) в этом плане предложил рабочую модель оказания помощи, основанную на том, что формирование положительных восприятий больного ребенка функционирует как стратегии, которые помогают семьям адаптироваться и справиться с негативными переживаниями в процессе воспитания ребенка с ограниченными возможностями. Исследования К. Скорджи,

Л. Уилгош, Д. Собси (2004) показали, что, несмотря на повышенные требования к родителям ребенка с инвалидностью, многие семьи способны эффективно управлять своею жизнью при условии поддержки.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >