Современный «толстый» журнал и его внутренний адресат

Когда с первых же дней 1992 г. общие любимцы — «толстяки» — стали худеть и таять на глазах, ужимаясь не в объеме, так уж наверняка в периодичности или тираже, то едва ли не всем и не всеми это представлялось как незамедлительный результат экономического реформирования. Одна из многих жертв.

Но миновал тот шоковый год, за ним другой, и вместе с населением журналы привыкли к перманентным кризисам, обвалам на валютных биржах, сумасбродству цен, адаптировались к стабильному существованию на скользкой поверхности, в неустойчивом положении: вскоре они восстановили свой солидный листаж и вновь научились поспевать в аккурат к завтраку собственных почитателей — накануне каждого очередного месяца. Вот только подписчиков в конце концов набралось маловато. Уже к 1998 г. общий разовый тираж «толстых» журналов составлял всего 1 млн экземпляров, сократившись за семь-восемь лет в 7,3 раза[1]. Объяснения при этом звучали такие: «С приходом рынка были смяты уязвимые фланги: колоссально вздорожали производство и почтовые пересылки и чудовищно обеднел читающий интеллигент».

Впрочем, постепенно и в тиражах обозначилась своя стабильность: с 1997 по 2001 г. включительно (т. е. до введения с 2002 г. 20 % НДС на книжно-журнальную продукцию и прекращения поддержки библиотек институтом «Открытое общество») выпуск «Нового мира», «Звезды», «Знамени» замер на отметке в 9—15 тыс. экземпляров. Конечно, появись у педагогов-словесников, вузовских преподавателей, а главное, у районных и школьных книгохранилищ лишние деньги, и цифры, несомненно, попятились бы назад. Но еще вопрос: оказались бы и тогда журнальные книжки востребованными, как прежде, — не по профессиональной обязанности (к уроку, семинару, выпускному сочинению), а по внутренней необходимости.

Быстрее свободных денег исчезли свободное время и единые модели досуга. Канули в Лету фантомные НИИ, где с журнальными бестселлерами на коленях оттягивалась армада советских младших научных сотрудников, а пухлые романы в культурном обиходе домохозяек и пенсионеров безвозвратно уступили место нескончаемым, перетекающим из одного в другой телесериалам. «Большой» читатель, утолявший голод семью тощими хлебами, — считавший долгом чести сегодня непременно проглотить «Берег», а завтра во что бы то ни стало добыть «Детей Арбата», — ретировался в прошлое.

Ассортимент художественных предложений — аудиовизуальных, книжных, тонкожурнальных, а чуть позднее сетевых, отвечающих самым разным (в том числе и весьма экстравагантным) склонностям, — становился безмерным. Аудитория расслоилась и раздробилась по действительным своим интересам. Редакционные менеджеры и авторы, издания и программы стремятся действовать энергично и адресно, перехватывать инициативу, приватизировать необжитые ниши или с боем отвоевывать навечно как будто бы занятые.

В движении пребывает все, однако положение «толстых» журналов изменилось особенно разительно. Недавние безоговорочные лидеры вначале затерялись в пелатоне, а временами отпадали и от него. Понятно, что это занимало поначалу многих: и огорченных болельщиков, и скептиков, и злорадствующих могильщиков, кивающих на Запад, который, мол, не ведает о подобном типе изданий. Вопрос: «А есть ли у него будущее?» — витает в воздухе уже более двадцати лет. Звучит он в разной огласовке, хотя неизменно гадательной. Естественно, что одним из заглавных он останется и для нас. Как и вопрос, чему больше следует удивляться: постоянно сокращающимся тиражам или сохранившимся несмотря ни на что обычаям такие ежемесячники читать?

К примеру, даже некоторыми литераторами «толстые» журналы воспринимаются как «феномен живого мамонта. Не того, которого надо доставать из-подо льдов вечной мерзлоты, а того, который почему-то не вымер»[2]. Действительно, почему, если уже в самом начале 1992 г. появился убийственный и начавший вскоре сбываться прогноз относительно положения тех, кто всегда питал своим вниманием эту разновидность культуры, — русско-советской интеллигенции? В статье, открытой фразою: «В нынешнем году в стране следует ожидать массовой безработицы среди людей с высшим образованием», социолог Лев Гудков аскетически жестко и последовательно противопоставил отечественным интеллигентам (с их глобализмом, привязанностью к власти и пастве, отвлеченностью и дилетантизмом) западных интеллектуалов, самодостаточных, прагматически и профессионально сосредоточенных, независимых от политической конъюнктуры, и высказался в заключительном предложении-предположении о возможном уходе «интеллигенции с исторической сцены».

Что сразу же вспомнилось тогда, так это брюсовские строки:

Ты нож, с своим смертельным ядом, Сам подымаешь над собой,

поскольку приговор интеллигенции, которая, по словам Л. Гудкова, «десятилетиями объединялась чтением художественной литературы, группировалась вокруг толстых журналов», прозвучал со страниц популярнейшего ежемесячника «Знамя». Правда, в вынужденно сдвоенном («впервые со времен войны», как укоризненно предупреждало напечатанное на второй странице редакционное обращение к читателям) номере, но с солидным пока (и немыслимым теперь!) тиражом в 217,5 тыс. экземпляров.

Впрочем, выпуск неуклонно падал, и публикацию Гудкова сегодня, по минованию времени, можно было бы расценивать как пролог к безрадостному постсоветскому существованию «толстых» журналов. Однако рядом с ней, буквально в подбор, редакция расположила статью С. Рассадина «Из жизни кентавров» с подзаголовком, выполненном в логике ценностнонисходящей градации: интеллигент — обыватель — люмпен. По мысли этого автора, истинным интеллигентам враждебны не интеллектуалы, а люмпены, нацеленные «на конечный результат, который есть конец и гибель процесса»[3]. Трагизм же современности заключается в том, что появляется оксюморонное сочетание «люмпен-интеллигент». Так что, входя в постперестроечную эпоху, пролог «Знамя» произвело весьма амбивалентный, внутренне полемичный. Зато, как оказалось, достаточно объемный и прозорливый.

Что уже тогда выбросило на поверхность? Что литература, столь долго остававшаяся для русского образованного слоя средоточием (и едва ли не заменой) жизни, завершает свою миссию в качестве универсальной (или паллиативной — кому как нравится и видится) духовно-практической деятельности. Что литературная журналистика переходит на рубричное положение, где художественная словесность из общей родной стихии превращается всего лишь в один из возможных информационных поводов. Что «толстые» журналы перестают быть квинтэссенцией и катализатором литературного (а то и общественно-политического) процесса. Что разбалансированное существование распадающейся страны обязательно переменит журнальный облик и участь традиционного русского просветительства.

Ошибиться было невозможно: не просто все туда пошло, но почти все примерно так и сбылось — причем уже в первой половине 90-х, когда, отвоевав свободу выражения и стремительно деполитизируясь, словесное искусство переставало числить себя частью дела, да еще и какого-то общего. Но одновременно литературно-художественные ежемесячники утратили национальный статус, всесоюзную авторитетность.

От недавних экспансионистских амбиций приходилось отвыкать поневоле, и большинство изданий выбрало тактику удержания возле себя хотя бы какой-то доли привычной, родственной аудитории. А потому внутренняя политика редакций по преимуществу консервативна: последние десятилетия не принесли сколько-нибудь решительных преобразований в составе журнального руководства, незыблемыми оставались

(за сравнительно редкими, всегда вынужденными исключениями) формат и периодичность, а также профиль и структура (непременные проза, стихи, публицистика, критика). Кое у кого на парадных пиджаках — на титульном месте — по-прежнему сияют и советские ордена.

Но сохранять себя легко при устойчивом климате — сложнее, когда он резко меняется. Ведь в новом контексте любые — даже застывшие — фигуры выглядят подчас неузнаваемо. Прощание с гандикапом, которым обеспечивала журналистику плановая неразворотливость и предсказуемость социалистического книгоиздательства, вынудило редколлегии к предприимчивости. Первой судорожной и явно неадекватной реакцией, которую спровоцировали еле проклюнувшиеся конкуренты — экзотические тогда частники и кооператоры, стало появление на журнальных страницах по-разному сенсационных, но одинаково масскультовых вещей.

Даже «Знамя» начала 90-х, не скупясь, расчищало драгоценные пространства для Артура Хейли — что уж говорить о региональных изданиях, стремившихся выжить любой ценой. Так, в 1993 г. первый номер воронежского «Подъема» был целиком отдан пособию по йоге, в следующих основную площадь заняли такие монокультуры широкого потребления, как Конан Дойл и Рой Медведев, к которым подверстывались стихи Сталина и Мао. И наконец, как флаг капитуляции, полного перемещения на чужое поле, возникали в «Подъеме» с жалко оправдательным: «В журналах не печатались» — давно к тому времени изданная повесть В. Личутина «Домашний философ» и некоторые другие хорошо пройденные отечественной словесностью произведения. Прочие журналы из глубинки сдавались и того проще: главным, что их объединило, стала рубрика «Зарубежный детектив», от которой не уберег себя даже такой истовый почвенник, как «Север»[4].

Короче говоря, многие редакции пустились во все тяжкие и все равно едва держались на плаву. Отдельные номера явно превращались в книгу, тематический сборник — и хорошо еще, если эксклюзивные, вроде юбилейной цветаевской «Звезды»

(1992. № 10) — гораздо чаще в такие, каких везде уже было, выражаясь буквально, навалом. В провинции многосоставные издания с солидным советским стажем начали заметно уступать возрождаемым историко-краеведческим журналам и областным сугубо литературным альманахам[5]. И туда же — в сторону альманашной камерности, эстетической самодостаточности — потянулись к середине десятилетия столичные законодатели мод.

На протяжении долгого времени «толстые» журналы были своеобразным дайжестом литературы и общественной мысли. Чтобы оставаться «в курсе», читателю хватало следить за двумя-тремя изданиями, но следить внимательно и регулярно, месяц за месяцем. Теперь — в условиях новых стандартов и новых ритмов жизни, сравнительного подорожания журнальных книжек и изобилия иных культурно-рыночных предложений — дисциплинированный соратник предстал этаким архаическим феноменом. До 2002 г. нередко складывалось впечатление, что во всей стране (и за всю страну) на журналы тратило деньги одно лишь «Открытое общество». Да и к концу 2010-х основным подписчиком их остаются не индивиды, а библиотеки, обеспечивающие хорошую (приблизительно шестикратную) оборачиваемость экземпляров. Периодичность выпуска, конечно, сохраняется, но для публики она как бы и не очень существенна, поскольку падение тиражей компенсируется (а отчасти и объясняется) расширением в том числе и журнального ассортимента. Так что точнее все-таки говорить сегодня скорее о модификации, дифференциации культуры, чем о ее однозначном упадке.

По-человечески, разумеется, нетрудно понять, отчего аудитория современных журналов кому-то представляется тусовкой или междусобойчиком — слишком уж ностальгически памятны недавние семизначные цифры в выходных данных.

Но не худо бы разобраться и с тем, откуда они возникали. Русская публика всегда любила общие толки, была готова, часто не подавая вида, учиться, внимать признанным авторитетам. Именно подобный тип наших сограждан и выписывал во времена перестройки, а затем охотно обсуждал по несколько журналов кряду, реагируя, главным образом, на искусно преодолеваемые здесь негласные идеологические запреты. К середине 90-х произошел естественный отбор. Возле журналов остались по преимуществу организованные по клубному принципу гуманитарии, ценители словесности и ее создатели — люди, индивидуально сориентированные и наиболее самостоятельно мыслящие. Но везде, где намеренно отгораживаются, обязательно возникает жаргон.

О статьях из современных журналов, правда, не скажешь, что они написаны на птичьем языке, но это и не общеузнаваемый еще недавно публицистический стиль: терминология, а в особенности обсуждаемые здесь материи и персоналии достаточно эзотеричны, и, скажем, «Звезда» образца 1993— 1994 гг. не слишком отличалась в этом отношении от «Нового литературного обозрения» и других только что возникших тогда так называемых интеллектуальных изданий. Из ниши общедоступных «толстяки» перемещались в нишу элитарных и специализированных СМИ.

Журнальный коктейль по-прежнему составлялся по традиционной рецептуре — разве что обогащаясь кое у кого слоем эссеистики — зато даже на глаз были заметны новые пропорции между созидательной художественной частью и сферой интерпретации: в помянутой «Звезде» последняя заполняла до трети объема. К тому же ощутимо менялись и собственные вкусовые характеристики практически каждого ингредиента. Особенно литературно-критического. Авторы этого неизбежного журнального раздела достаточно откровенно отдалялись в первой половине 90-х от реальности-прототипа. Актуальная критика переместилась тогда в газеты, а жанровый репертуар журналов сжался до одних статей: в забросе оказались не только обозрения, но поначалу и рецензии (в той же «Звезде» ре-цензионная рубрика была восстановлена только с 2003 г.). Журнальная критика становилась все герметичнее — академичной[6] и одновременно эссеистически своевольной.

В эссе собственное мнение никогда не навязывается и даже не распространяется, оно так и претендует оставаться прежде всего авторским мнением. Его принимают к сведению как точку зрения коллеги, а отнюдь не властителя дум, и ценят критика-эссеиста не за гражданский пыл, бойцовские качества и серьезные намерения — скорее за интеллект, эрудицию, оригинальную манеру изъясняться. Яростная полемика, которая всегда придает литературе дополнительную энергию, уступает место в журнальной критике середины 1990-х гг. постмодернистской толерантности, а то и абсолютному равнодушию к чужим позициям, концептуальность — обсуждению частных вопросов.

Но ни к какой расхристанности и хаотичности это, на удивление, не влекло. Скажем, утвердившаяся с 1995 г. и просуществовавшая некоторое время, «Знаменская» рубрика «Между жанрами» отнюдь не равнозначна принятой когда-то в некрасовских еще ежемесячниках и столь же необязательной по своему обозначению «Смеси» — она гораздо сосредоточенней. Но сосредоточенна по-особому. Для Белинского альманах всегда оставался синонимом безличности — серебряный век опроверг подобную метонимию, напротив, обнаружив в подобном типе изданий собственную логику и даже повышенную цельность. Освобождаясь от социального пафоса, они жертвуют не личностью (как раз напротив — именно она здесь самоутверждается!), а публичностью — с тем чтобы отсеять случайных поклонников и нацеленно (естественно, нимало не заигрывая) без экивоков общаться со «своими».

Былые сверхлитературные и сверхличные претензии журналов с начала 90-х гг. увядают. Профилирующим предметом стала филология, слово как таковое, литература как искусство, стиль — и стиль индивидуальный. Причем профилирующим на всем пространстве выпусков — не только в аналитической (а здесь появились характерные, литературоведческие рубрики «По ходу текста» или «Борьба за стиль»), но и в собственно творческой тетрадке. Начальные страницы ежемесячников заполонялись артистической прозой, филологическими романами, стилизациями, игровыми и экспериментальными стихами. Воспрял бывший андеграунд. Что ж, — заключит кто-нибудь по привычке, — каков литературный процесс, таковы и его визитные карточки. Но, во-первых, подобное происходило отнюдь не во всех журналах: допустим, стихотворцы и даже беллетристы-патриоты по-прежнему боевито-публицистичны. А во-вторых, и литературный процесс усложнился в последнее время настолько, что, по мнению многих, исчез начисто.

Крайним, пожалуй, оказался термин, прозванный советским, унифицирующим художественную реальность. Однако такова судьба любой мало-мальской искусствоведческой типологической дефиниции. Но вдумаемся: если написаны хотя бы две книги и обе прочитаны, между ними обязательно возникает взаимодействие — противоборство ли, сцепление ли — т. е. процесс. Конечно, не всегда он столь нагляден, как в СССР, где последовательное культурное усреднение, добровольно-вынужденное притяжение самых разных (сервильных и оппозиционных, залитованных и самиздатовских) произведений к политике, уплотняло литературу, делало ее путь обозримо-явным, причем почти независимо от формы существования произведений: книжной или журнальной, газетной или рукописной. Принадлежа к общей иерархической системе, слагаемые литературного процесса были если и не одинаковыми, то вполне сопоставимыми. Как выразился М. Берг, «строгие нормы советской жизни не предоставляли иных дорог, кроме магистральных»[7].

На исходе 80-х художественные горизонты резко расширяются в оба конца — ив сторону элитарных интересов, и в сторону массовых потребностей. «Цепь великая», в виде которой можно было вообразить советский литпроцесс, натянулась в струну и, не выдержав напряжения, распалась на отдельные звенья. Или, выражаясь по-другому, ручейки и речушки потекли, не сливаясь в единый поток. Тихо сошла на «нет» и «перестроечная» гражданская война в литературе. Но даже в обособлении сказывается реакция на действия соседей, число которых все увеличивается.

Утратив недавнее лидерство, «толстые» журналы сохранили, тем не менее, причастность к современному общественнохудожественному контексту. В опасной близости с набиравшими силу книгоиздательствами и мобильной, вырвавшейся из-под железной пяты агитпропа газетной прессой они искали собственную медианишу и замкнулись на новейшей литературе — вернее, той ее части, которая, получив название некоммерческой, в одночасье из общей любимицы превратилась в докучную, никому не нужную падчерицу. Одним заниматься ею стало невыгодно, другим несподручно.

Острее всех изгоями почувствовали себя известные писатели, из года в год получавшие прежде свое неизменное место в темпланах госиздатов. Так вот: теперь эти мэтры находят единственное прибежище там же, где впервые легализовался советский андеграунд: «Для меня совершенно очевидно: если бы сейчас закончились литературные журналы, закончился бы и я как литератор, закончились бы и десятки других лучших литераторов. Самых лучших»[8], — признавался Б. Екимов. Спасая себя, журналы одновременно спасали и наиболее одаренную, а также бескорыстную часть пишущей братии. Здесь трудно стало жить, но можно было выжить или выждать. Здесь предлагали не корм, но кров — место, чтобы высказаться и пообщаться. Допустим, если рубрика «Писатель в газете» воспринималась отныне как экзотическая, то в журнале писатель — личность самая дорогая и обязательная. Но в то же время сделавшись на время основным резервуаром современной словесности, журналы приобрели ее изменившиеся характерные цвета и оттенки.

Резко понизилась их социальная температура: даже если некоторая актуальность и сохранялась, то в основном за счет современных проблем и реалий, демонстрации литераторами современного образа мышления. Однако заинтересованное обсуждение текущей политики зримо перемещалось в газетнотелевизионные обозрения, да и бестселлеры, выдаваемые прежде скудными месячными порциями, потекли нескончаемыми книжными сериалами. Популярнейшие писатели, работавшие в русской просветительской традиции и легко собиравшие вокруг себя жаждавшую правды и интриги солидную общественную аудиторию, тоже превратились в авторов некоммерческих. Для среднего читателя скорее уж мэтры стали андеграундом, нежели герои андеграунда мэтрами.

Тематика публицистических и критических дискуссий при этом могла оставаться самой что ни на есть глобальной и острой (судьбы России, армии, политической системы и т. д.), в их зоне мог очутиться и культурный ширпотреб (статьи о тривиальной литературе были как никогда многочисленными), но пафос неизменно вытеснялся анализом, отстраненным, лишенным извечной просветительской ноты вины или долга. Неразлучную духовно-мифологическую пару «интеллигенция — народ» новая эпоха преображала в жесткую элитарно-массовую социальную структуру.

Самоидентифицируясь и оправдываясь, некоторые редакторы объясняли, что из разряда СМИ как системы открытой, заведомо рассчитанной на мощный резонанс, журналы перешли в разряд учреждений культуры (подобных музеям, консерваториям, национальным библиотекам, оперным театрам и т. п.) — систем по определению самодостаточных, замкнутых[9]. И логика была на рубеже тысячелетий и остается кое у кого по сейчас такой: чем консервативней, тем лучше — необходимо, как говорил главный редактор «Континента» И. Виноградов, возделывать малые участки культуры. «Толстые» журналы понемногу превращались в своеобразные заповедники, комфортабельные гетто некоммерческой литературы, поскольку возникла необходимость сохранения ее как вида. Кстати, культурной резервацией, но одновременно и духовным центром аттестует себя подчас и телеканал «Россия-К».

Тем не менее читатели со стажем в 90-е гг. в основном пребывали в растерянности. Как обычно, эстетические пестрота, а также обособление, присущие капиталистическим или полу-капиталистическим (вроде НЭПа) эпохам, раздражает интеллигентов сильнее, нежели усреднение и политизация искусства. Такая аудитория нуждается в ориентирах, путеводителях, и ей было от чего стушеваться, если литературный процесс стал столь дискретным, если художественные периодические издания сами знать не желали и другим знать не давали о том, что происходит вокруг.

Конечно, большая часть прежней публики попросту отсеялась — в 90-х жить стало если и не интересней, то уж явно поважней, чем читать. Кто-то опускался, кто-то закрутился, а кто-то счастливо реализовался, и отнюдь не окольными, как некогда, путями — напротив, непосредственно обсуждая насущные проблемы, выдвигая и осуществляя практические инициативы в парламентской деятельности, актуальнейшей журналистике, бизнесе. Откристаллизовывались непроницаемые касты специалистов, в том числе элита научная и культурная со своими собственными эксклюзивными источниками информации. И чем дальше распространялся процесс обособления, тем острее чувствовалась потребность в посредниках между суверенными сферами, внутренне дробившимися еще и на уровне «центров — регионов». Исчезла иерархия общенациональных и местных изданий, распалась сеть союзпечати, межбиблиотечного абонемента, книготоргов — нарушилась вся система кровообращения культуры, и именно столичные «толстые» журналы первыми взялись ее восстанавливать.

Восстанавливать в первую очередь за счет возвращения на собственные страницы рецензионно-библиографической службы, более того — существенного расширения (по сравнению, например, с 1970-ми гг.) соответственных рубрик. Современные рецензии и краткие аннотации, разумеется, тоже разнообразны по своему виду и назначению: они бывают и сугубо информационными, и ценностно-ориентирующими, и аналитическими, и эссеистскими (где чужое произведение — всего лишь повод для самовыражения автора), и даже рекламными, но все-таки преимущественная их функция — культурно-просветительская. Преодолевая не успевшие, к счастью, развиться и прогрессировать глухоту, недальновидность, журналы налаживают контакты между теми, кто населяет в качестве авторов или читателей разорванные художественные пространства.

Рецензия всегда была едва ли не основным каналом приобщения «толстых» журналов к СМИ, что существенно влияло на общий статус таких изданий. В некоторых ежемесячниках беспрецедентно расширился объем анонсируемых публикаций. Продуктивно заработала, в частности, презираемая некогда библиографическая служба: в «Новом мире» она существует и в списочном, и в аннотированном виде, и участвовать в ней не гнушается даже главный редактор. Дополнительно можно назвать долго существовавшую рубрику «Титульный лист» из «Октября». Конечно, по скорости и полноте оповещения журналы заведомо не способны превзойти «Книжное обозрение», а тем более «Книжную летопись» или «Газетную летопись», но у выборочное™ свои преимущества, если она подкрепляется статусом рекомендующего, а здесь таковой бесспорно присутствует. И недаром соответствующие разделы в журналах именуют иногда экспертными площадками.

Рецензионные тексты немыслимы и несостоятельны без внутренней оценочной шкалы — даже в условиях дайжести-рования культуры и тем более в условиях распространения маркетинговых технологий — допустим, в калейдоскопичных бук-ревю «Книжного развала» (так назывался одно время своеобразный вкладыш «Литературной газеты»). Реклама тем более обязательно предполагает и выбор, и акцент. Заметим: подобное в наличии и там, где рецензии идут косяком. А на сколько книг, сборников, публикаций успевает аргументированно откликнуться за год сегодняшний «толстый» журнал? На 50—70, редко на 100. Поэтому отбор и шкала неизбежны. Устанавливается иерархия ценностей, определяются тренды.

Некоторую последовательность приобретает в ежемесячниках и концептуальная критика, хотя мозаичные ревю все еще теснят жанр классического, т. е. целеустремленного обозрения. Критики — традиционно главные хозяева «толстых» журналов — возвращают себе авторитет если и не безусловных лидеров мнений, то безупречных ценителей словесности, людей наиболее в ней осведомленных. В противовес нескрываемой рекламное™ газетных аннотаций авторитетная критика сохраняется именно здесь: в ее отсутствии такие издания фактически рассыпаются. И если в прозе, например, у них есть весьма успешные конкуренты, то журнальная критика беспрецедентна — даже в сравнении с сетевой, не обладающей системностью.

Впрочем, в повороте журналов даже к информационному просветительству, несколько узкому и замедленному все же, есть, однако, не только своя закономерность, но и своя странность — парадокс, если хотите. Реставрация происходит на фоне действительно победного шествия по России Интернета с его поистине безграничными справочными и иными возможностями. В частности, он прибирает к своим бесчисленным рукам и те нерентабельные художественные тексты, которые оставались до недавнего момента последним, кажется, шансом ежемесячников на самосохранение. Сетевые журналы могут действовать в режиме своеобразных семинаров, обновляясь не в строго фиксированном интервале, а в любой день и час и сразу же обсуждаясь. Одновременно высоколобых писателей уже на рубеже веков начали привечать в элитарных научных изданиях (вроде «Нового литературного обозрения») и стала откровенно покупать модная глянцевая периодика («Космополитен», «Саквояж», «Плейбой»). Заинтересовались ими и частные издательства. Самый модный из прозаиков В. Пелевин с 1998 г. навсегда ушел из открывшего его «Знамени», зато в книжном формате доступен в любом магазине страны. То есть в сегменте романистики центры явно меняются местами. Серьезно осознает книгоиздательское сообщество, по признанию одного из его представителей, О. Ткача, и «свою просветительскую роль»[10].

И хотя престижность первопубликации в ежемесячниках не окончательно обесценилась, утрачивается последняя монополия «толстых» журналов — на сей раз в отношении ознакомления читателей с современной литературой, хотя и теплятся, например, надежды соперничать не романами, а, допустим, рассказами, стихами, эссе. Их прямые сегодняшние возражения конкурентам по преимуществу вторичны и напоминают судорожное приспособление к побеждающему противнику. Да, обзавелись электронными версиями (сайт «Журнальный зал» с большим количеством посещений действовал более двадцати лет), а сейчас все активнее осваиваются соцсети, однако монетизировать контент пока не получается. Да, наряду с книжными новинками обозревается теперь «сетевая литература». Да, кое-кем создаются собственные издательства. Да, проводились (редакцией «Знамени») социологические исследования собственной аудитории. Да, одно время — несколько неловко, правда, — использовались и более решительные методы маркетинга: на радио «Культура» звучало «Шоу “толстяков”», а на телевизионных экранах вперемешку с «Умри, тоска! Читай “МК”!» замелькало «Журнал “Новый мир” — БОЛЬШАЯ ЛИТЕРАТУРА», а каждая очередная книжка этого солидного издания открывалась отнюдь не оглавлением, а подписными объявлениями и абонементами, поздравлениями и письмами в поддержку редакции.

Однако, скорее всего, заимствованные с разных сторон способы отвоевать выгодное место на рынке товаров и услуг тщетны, хотя мизерную часть молодежи сетевые версии журналов задевают, что может, пожалуй, несколько освежить все более стареющую когорту верных поклонников. Наверняка, сомнительно рассчитывать на то, что «толстые» журналы навсегда останутся отправной базой для литературного компьютерного гипертекста. Другое дело, что редакционные работники способны гармонизировать интернетовский хаос, они осуществляют компетентный отбор и еще они оглашают необходимые для какой-то части общества программы, не замыкающиеся к тому же в чисто эстетической сфере.

Помимо пугающей разносортицы и стихийности, присущих внешнему литературному пространству, совершенно непредсказуемых движений в нем, традиционного журнального читателя настораживали, даже отвращали во многом, как мы видели, вынужденное внутреннее самоограничение редакций, деуниверсализация изданий. И хотя формально двойной профиль («литературно-художественный и общественно-политический») по преимуществу декларировался[11], на какой-то момент эстетика стала диктовать свои законы и во второй тетради.

Впрочем, подчинения окончательного и полного, означавшего бы перемещение ежемесячников в категорию альманахов, прессы специализированной, не воспоследовало. Полного пассеизма и эстетизма «толстые» журналы со стажем позволить себе все-таки не смогли. И не только потому, что это вело к необратимым потерям среди самых стойких поклонников, — дорожили редакции и собственной гражданской позицией. Credo где-то намеренно высказывается, а где-то не слишком афишируется, но оно присутствует практически во всех заметных ежемесячниках, будь то «Новый мир» с его «впередсмотрящим консерватизмом», правоцентристское, либеральное и адогма-тическое «Знамя» или «Москва» православная. В отличие от ведущих наших телеканалов, объятых во время выборов зудом контрпрограммирования, они не агрессивны, и все же их тенденции слабее ли (в «Октябре», «Неве»), резче ли (в «Нашем современнике»), но всегда различимы. Тем не менее складывается и единство: все они «в диапазоне от “Знамени” до “Нашего современника” — своего рода островки небуржуазно сти в бушующем рыночном мире»[12]. Весьма показательно, в частности, что между несходными как будто бы по своему направлению изданиями почти прекратилась полемика. Позиционирование — соответственно — происходит сравнительно мягкое, освобожденное от сектантства.

Выветривание духа, опреснение и даже исчезновение общественно-политических материалов дорого стоили некоторым региональным изданиям, слившимся в конце концов с книжно-альманашеским ландшафтом. А неизменные здесь краеведческие заметки слишком незначительны, чтобы определять лицо, и похожи они более всего на фирменные значки, приколотые к униформе. В растерянной борьбе за тиражный прожиточный минимум провинциальная периодика в массе своей теряла крупицы самобытных концепций, собранных некогда с превеликим трудом.

Нечто аналогичное случилось и с новорожденными «толстяками» — такими, например, как «Новая Юность», издающаяся с 1993 г. Намеренно дистанцируясь от социальных проблем, избегая внятных заявок, они так и не сумели привлечь к себе неохваченные старожилами аудиторные сегменты. Однако, упорствуя в своем желании оставаться далекими «от вопросов идеологии, политики, экономики, права, национальных и религиозных отношений»[13], они рискуют остаться в пустой аудитории. Редакция «Новой Юности» сама признала подобную опасность и вынужденно ввела с 1999 г. публицистическую рубрику Ultima, но открыла ее тогда крайне неловко, да еще и запоздало, — статьей В. Новодворской «Шестидесятники и пустота», представляющей собой «эпитафию российским толстым журналам и их клиру».

Сохранить ближний круг читателей-приверженцев сумели только те редакторы, кто по-прежнему включает эстетические явления в социально-философский контекст (у многих осталась неизменной, в частности, привычка обрамлять во второй тетрадке литературную критику гражданской публицистикой), кто составил не штат, а штаб, кто опирается не просто на профессиональных работников по найму (вариант западный) или социально индифферентных спецов (вариант НЭПа), а на соратников, которые служат редакционному знамени из соображений принципиальных. Допуская и даже развивая дискуссии, они опасаются все же плюрализма в одной редколлегии, зато охотно и постоянно ссылаются на собственные прежние и планируемые публикации.

Так достигается цельность, осуществляется последовательность внутренней политики, создается некая центральная ось, по своей сути, как правило, внелитературная. Имея преимущество и перед изданиями специализированными (в доступности), и перед пребывающими на подножном, конъюнктурном корму газетами (в обобщенности), журнальная публицистика снова приобретает влияние в обществе. С начала 2000-х гг. журналы покидают резервации и возвращаются в неспокойный мир современных СМИ.

Если книга — это самовыражение культуры, то газета — порождение цивилизации. Просветительская журналистика устанавливает компромисс, примиряет книгу и газету, «толстый» журнал обмирщает культуру и окультуривает повседневность.

Конечно, равновесие выдерживается редко — лишь в периоды, подобные «оттепели» или перестройке. Положение, создавшееся в течение двух последних десятилетий, можно охарактеризовать так: почти превратившись в книгу, журнал отправляется в обратный дрейф. Редакционным активам снова потребовалось общение с современниками, посредничество в отношениях общества и власти, а это родовые признаки просветительства. Отдельные авторы, выступающие на журнальных страницах, вполне могут ориентироваться только на сознание индивидуальное, но журнал в целом явно имеет в виду некую общность, которую всегда не против приумножить. Налаживаются контакты читателей определенного круга, в чем кое-кто видит прообраз сетевых журналов, чуть ли не родственников социальных сетей.

Но для этого принципиально важно раскачивать глухую стену между элитой и массами, воздвигавшуюся в последнее десятилетие разными — ив том числе художественными средствами. Не сказать, что литературные приоритеты «толстых» журналов — некоммерческие и филологические — в одночасье утратили недавнее значение, но в условиях конкуренции с Интернетом, куда постепенно перемещается литературный процесс, редколлегии и в первых тетрадях стали больше ориентироваться на традиционный и даже массовый спрос (хотя все-таки не столь откровенно, как в начале 1990-х). И это еще один факт сближения культуры со СМИ. По-прежнему нет заглавного ежемесячника, по-прежнему художественное пространство выглядит мозаично, но если и намечается сегодня какой-нибудь мейнстрим, то, пожалуй, только в «толстых» журналах. Они наиболее антологичны, наиболее системны.

Впрочем, здесь же можно увидеть и отступление. Так и не приучив к себе молодежь, основная часть которой отправилась впечатляться словесностью в сети, ежемесячники откровенно затосковали по собственному «золотому» веку, его формам, темам, сюжетам, но самое главное — читателям. На рубеже веков «шестидесятники» наступательно возвращались сюда если и не в качестве авторов, то героями и еще — легендой. «Новый мир», например, последовательно, год за годом, и явно демонстрируя преемство, публиковал дневники И. Дедкова. В «шестидесятнических» традициях была выдержана и «знаменская» рубрика «Советская цивилизация», а «Дружба народов» печатала «Исповедь шестидесятника» Ю. Буртина. И подобная тенденция отчасти сохраняется до конца 2010-х гг.: так, «Знамя» целый номер отводит под публикации о пятидесятилетней давности событиях в Чехословакии; другое издание, являя пример привязанности к собственному прошлому, на немалый период сделала постоянной рубрику «Золотые страницы “Дружба народов”»; и наконец, почти повсюду печатались и печатаются воспоминания мнимых диссидентов и псевдофрондеров.

Мемуары, письма, дневники — все, что именуется документальной прозой или нон-фикшен, — заметная составляющая последних журнальных книжек. Соотношение этого жанра с художественной прозой, а заодно и поэзией в некоторых выпусках «Звезды» составляет 10—12 к одному (см., к примеру номера 9, 10 и 11 за 2015 г.). Делая тайное явным, вынося на публику личное, редакции объективно сближаются с массовой прессой — причем, даже там, где говорится о представителях культурной элиты (как, например, в воспоминаниях Вяч. Вс. Иванова о Р. Якобсоне, опубликованных той же «Звездой»). Но в то же время таким образом восстанавливаются исторические связи, столь необходимые для рассеявшейся было российской интеллигенции.

Всегда гордившиеся своей миссией и способностью обогащать социальную среду, с началом реформ многие обладатели вузовских дипломов стремительно стали уходить в массу, как вода в песок. В шоп-турах и у телевизоров они опошлились, усреднились. Об этом писал, в частности, социолог Б. Дубин. Казалось бы, ему возражала И. Прохорова, полагавшая, что наша культура переживает подъем, что возрос социальный статус интеллектуала, или Вяч. Вс. Иванов, утверждавший, что в России возникла элитарная массовая культура[14]. Но, по существу, и они не спорили с Дубиным, а дополняли его, и все вместе констатировали факт исчезновения интеллигенции, рассредоточившейся так: большинство — в массы, а меньшинство — в элиту.

В связи с этим перспективы современной журнальной периодике ощущаются все слабее. И не оттого ли столь популярна здесь мемуаристика, что самые преданные сторонники журналов не желают принимать в качестве данности мир, где утрачен дом: «В современной словесности я чувствую себя эмигрантом. Не туристом, ненадолго посетившим незнакомую страну и заплутавшим — без языка — в трех улочках. Нет, эмигрантом, вполне ориентирующимся в обстановке. Жить можно, но — все чужое, а домой дороги нет, потому что самого дома больше нет. Ну, и живешь, и всех знаешь, и язык их знаешь. Известно, с волками жить...»[15]

Так еще в начале 1994 г. говорил сравнительно молодой человек, тогдашний ответственный секретарь, а ныне главный редактор «Нового мира» А. Василевский, и его настроения, думается, не только тогда, но и теперь особенно созвучны основным поклонникам издания — интеллигентам его собственного и предшествующих поколений, обиженным, потерявшимся, ностальгирующим. Новые социально-экономические возможности обозначали для них по преимуществу ненавистные торгашество, грязь, ложь и фальшь, с которыми стыдно и опасно соприкасаться. А неупорядоченность жизни, утрата незыблемых духовных ценностей и собственного учительского авторитета, необходимость оставаться наедине с собой и задача выплывать в одиночку повергали и повергают лишь в уныние и ретроспективизм.

Свобода для многих людей слилась с невостребованностью, общественным к ним равнодушием. И недаром интеллигенция столь оживилась накануне президентских выборов 1996 г., когда власть снова обнаружила свою в ней заинтересованность, объявив, в частности, заказ на национальную идеологию и призвав голосовать сердцем. Б. Дубин в некоторых своих статьях так и называл этот период новой идеологизации — реставрационным, а «толстые» журналы — «фактически единственным реликтом государственной системы литературных коммуникаций». Вне политического поля интеллигенция чахнет, ее поддерживает одновременное содействие и противодействие власти (достаточно указать на двойственное отношение к свободе слова). Вот почему поворот государственной машины от хаотичной демократии к мягкому авторитаризму приостановил и распад российской интеллигенции, и косвенно, кстати сказать, падение журнальных тиражей (характерно, что на последнюю тенденцию не повлиял даже экономический кризис 1998 г.).

Романтику всегда потребны трещины, разрывы, противоречия. В России 1990—2010-х гг. основным стало несовпадение рыночных реформ и авторитарной системы управления.

Примирить их и пытается сегодня интеллигенция, дискутируя — причем главным образом на страницах «толстых» литературно-художественных журналов — о перспективах «третьего пути». «Возможно ли возникновение в нашей стране социалистической альтернативы, противостоящей как коммунистической, так и либеральной идеологиям?»[16] — задается вопросом редакция «Знамени», и немалое число авторов этого и других ежемесячников на протяжении двух десятилетий отвечает утвердительно, невзирая на собственное признание эфемерности подобных мечтаний в стране, избиратели которой последовательно проваливают любого социал-демократа.

Идея третьего, т. е. промежуточного и компромиссного пути — безусловно, просветительская по своему происхождению. Интеллигенция — это не средний, а именно третий класс или точнее — слой. Он наименее активен экономически и наиболее активен социально, он представляет собой группу самую непродуктивную, но и самую открытую, гораздую на контакты, выдумки и иллюзии. Ему одинаково свойственны стремление к монополии на духовно-нравственные поиски и фатальная зависимость от реакции на свои действия, как верховной, так и низовой. Интеллигенцию составляют люди с общественными идеалами и устойчивыми вкусами, принципиальные и логоцентричные.

Понятно, отчего именно они были и остаются питательной почвой и ведущей аудиторией «толстых» журналов, что не только обеспечивается привычной структурой и готовностью давать пищу для обсуждения, для идейных исканий, но подогревается и возвращением к пафосу. И среди прочего жизнеутверждающий пафос распространился на тех, кого отпевали те же издания в начале 90-х гг., — на интеллигенцию. Она более всего в последнее время занимала публицистов «Нового мира», «Знамени», «Октября», «Невы». И удивляться этому не приходится, ибо не является ли самый факт существования «толстых» журналов в России свидетельством, что здесь все еще надеются выбраться на третий путь?

Затяжной кризис традиционной отечественной периодики в 90-х гг. и последующая ее вроде бы лишь безрадостная судьба[17], тому вопреки, убедили: журналы продолжат выходить до тех пор, пока жива интеллигенция. Безусловно, для тех, кто предсказывал им и ей беспросветное будущее, это будущее — без просветительства. Еще бы: едва ли не единственное, во всяком случае — преимущественное обличье русского интеллигента-просветителя — народник, а народ, по мнению немалого числа публицистов, неудержимо превращается в неподъемную, некультивируемую, расползающуюся массу.

Однако возможно, видимо, и просветительство внутреннее, имманентное как способ самосохранения и самоорганизации интеллигенции, и современные литературно-художественные, общественно-политические журналы заняты сегодня именно этим. Выработать общие смыслы у интеллигентов не получилось — пришлось обращаться к самим себе. То есть адресат таких журналов — тоже внутренний, что для современных СМИ с преобладанием здесь прессы именно массовой, обращения журналистов сверху вниз, скорее редкость, чем правило.

Контрольные и аналитические вопросы

  • 1. Что такое литературоцентризм и в каких обстоятельствах он невозможен?
  • 2. В каком направлении менялся с начала 1990-х гг. ассортимент художественных предложений?
  • 3. Что происходило в «постперестроечный» период с аудиторией СМИ?
  • 4. Насколько и чем постсоветская литература отличается от советского мейнстрима?
  • 5. Продолжают ли и сейчас «толстые» журналы оставаться визитными карточками литературного процесса?
  • 6. Что современные журналы могут противопоставить сетевым ресурсам?
  • 7. Чем можно объяснить заметную консервативность современных «толстых» журналов?
  • 8. Как следует понимать выражение «внутренний адресат»?

Тесты

  • 1. Спустя 20 лет с 1990 г. тиражи ведущих «толстых» журналов сократились:
    • а) в 2 раза;
    • б) в 10 раз;
    • в) в 100 раз;
    • г) в 200—500 раз.
  • 2. Сегодняшние тиражи составляют:
    • а) от 5 тыс. до 10 тыс. экземпляров;
    • б) от 3 тыс. до 8 тыс. экземпляров;
    • в) от 1 тыс. до 4 тыс. экземпляров;
    • г) от 0,8 тыс. до 2 тыс. экземпляров.
  • 3. Неизбежность кризиса «толстожурнальной» периодики предсказал следующий автор:
    • а) С. Рассадин;
    • б) Л. Гудков;
    • в) П. Басинский;
    • г) И. Дедков.
  • 4. В начале 1990-х гг. писательские ежемесячники в налаживании выпуска прозаических произведений конкурировали прежде всего:
    • а) с «желтой» прессой;
    • б) глянцевыми журналами;
    • в) государственными издательствами;
    • г) кооперативными издательствами.
  • 5. Больше всего «толстые» журналы в первое постсоветское десятилетие напоминали следующий тип издания:
    • а) книгу;
    • б) газету;
    • в) альманах;
    • г) брошюру.
  • 6. Основные подписчики журнальной периодики сегодня — это:
    • а) областные библиотеки;
    • б) школьные библиотеки;
    • в) частные лица — отдельные интеллигенты;
    • г) вузы.
  • 7. Контент журналов в 1990-е гг. стал более:
    • а) примитивным;
    • б) коммерческим;
    • в) просветительским;
    • г) филологическим.
  • 8. Изданием элитарным может быть назван(а):
    • а) «Арион»;
    • б) «Москва»;
    • в) «Молодая гвардия»;
    • г) «Нева».
  • 9. Основная функция сегодняшних журнальных рецензий:
    • а) аналитическая;
    • б) рекламная;
    • в) культурно-просветительская;
    • г) информационная.
  • 10. Библиографический отдел особенно подробен в следующем из указанных ниже журналов:
    • а) «Новой Юности»;
    • б) «Новом мире»;
    • в) «Звезде»;
    • г) «Октябре».
  • 11. Цельность писательским ежемесячникам придают:
    • а) критики;
    • б) драматурги;
    • в) поэты;
    • г) прозаики.
  • 12. Рекламно заявить о себе на ТВ пытался следующий журнал:
    • а) «Иностранная литература»;
    • б) «Урал»;
    • в) «Новый мир»;
    • г) «Наш современнике»?
  • 13. В настоящий момент все «толстые» журналы объединены:
    • а) эстетическими установками;
    • б) антибуржуазностью;
    • в) кадровым составом;
    • г) источниками финансирования.
  • 14. Заглавным жанром в «толстожурнальных» публикациях 2010-х гг. стали:
    • а) рецензии;
    • б) эссе;
  • в) статьи;
  • г) нон-фикшен.

Задания

  • 1. Охарактеризуйте тип литературно-художественного и вместе с тем общественно-политического журнала.
  • 2. Объясните, почему «толстые» журналы, несмотря ни на что, издаются в России до сих пор.
  • 3. Найдите место журналов в системе отношений культуры и цивилизации.
  • 4. На основе анализа нескольких «толстых» журналов составьте свое представление о современном литературном процессе.
  • 5. Оцените состояние современной журнальной публицистики.
  • 6. Объясните, что происходило в последние двадцать пять лет с традиционным русским просветительством.

Темы докладов и рефератов

  • 1. Традиции идейного просветительства в практике ветеранов журнальной периодики («Новый мир», «Октябрь», «Звезда»).
  • 2. Журналы патриотической направленности («Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва»).
  • 3. Интеллектуальные издания постсоветского периода («Новое литературное обозрение», «Топос», «Неприкосновенный запас»).
  • 4. Провинциальные «толстые» журналы («Север», «Урал», «Подъем», «День и ночь»).

В том случае, если группа достаточно многолюдна, остальные студенты (магистранты) не просто пассивно слушают сообщения или даже только участвуют в их обсуждении — каждый из них получает индивидуальное задание: подготовить на основе рассмотрения двух-трех номеров десятиминутное выступление об одном из еще неохарак-теризованных современных журналов («Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Нева», «Сибирские огни», «Бельские просторы» и др.). При этом надлежит определять направленность «толстожурнального» издания, соотношение ее с другой продукцией современных СМИ, а также с просветительским наследие прошлого. Поскольку таким образом формируются литературно-критические и медиакритические навыки, на занятии обеспечивается использование технологии развития критического мышления.

Глава 4

  • [1] См.: Шкондин М. В. Система средств массовой информации как фактор общественного диалога. М., 2002. С. 72—73. 2 Литературная газета. 2002. № 11. С. 7.
  • [2] Алехин А., Фаликов И. Поэзия в России не изгой... // Вопросы литературы. 1999. № 6. С. 9. Еще более удивляются этому сейчас. См.: Подлубно-ва Ю. Указ. соч. С. 211. 2 Гудков Л. Указ. соч. С. 203. 3 Гудков Л. Там же. С. 220. 4 Гудков Л. Там же. С. 214.
  • [3] Рассадин С. Из жизни кентавров: интеллигент — обыватель — люмпен // Знамя. 1992. № 3/4. С. 225. Ср.: для Л. Гудкова результативность, напротив, — признак деятельности интеллектуала.
  • [4] О том, что происходило с региональными журналами поздней и происходит сейчас, более подробно см. в ст.: Головин Ю. А. Региональный литературно-художественный журнал в российской медиасистеме // Вопросы теории и практики журналистики. 2014. № 4 (8). С. 98—114 ; Абдуллаев Е. Зачем нужна «литературная политика» // Вопросы литературы. 2017. № 1. С. 30—31.
  • [5] Отдельные наблюдатели именно эту тенденцию оценивали как особенно обнадеживающую, культуросберегающую (см., например: Головин Ю. А. Аудиторная составляющая регионального литературно-художественного журнала // Журналистика в 2002 году. СМИ и реалии нового века : материалы научно-практической конференции в Москве 3—5 февраля 2003 г. Ч. I. С. 137—139 ; Дедкова Т. Ф. Литературно-художественные журналы в регионе // Там же. С. 139—141), но, пожалуй, лишь потому, что изымали ее из общего комплекса достаточно острых проблем. 2 Например, объем их наименований вырос за 1990-е гг. на 64 %. См. об этом: Шкондин М. В. Указ. соч. С. 72.
  • [6] Открывая долгую дискуссию в «Литературной газете», П. Басинский эпатажно заявил, что «русскую критику съел Чубайс»: «Фактически нас лишили
  • [7] Берг М. Несколько соображений к биографии В. Кривулина // Звезда. 2018. № 9. С. 224.
  • [8] Цит. по: Новый мир. 1999. № 3. С. 235.
  • [9] См., например, интервью главного редактора журнала «Арион» А. Алехина в «Литературной газете» (2000. № 15. С. 9). Постепенно, по мере неуклонной интернетизации массмедиа, такое и еще более впечатляющее отношение распространяется на бумажную периодику в целом: «К печатным СМИ, особенно с многолетней историей, нужно так же относиться, как и к старикам, к ветеранам, к старинным усадьбам, к музеям» (Журналист. 2018. № 10. С. 31). 2 См.: Московские новости. 2005. № 45. С. 24.
  • [10] Литературная газета. 2001. № 21. С. 12. 2 См., например: Чупринин С. «Знамя» в 2014 году: декларация о намерениях // Знамя. 2014. № 1. С. 4—5.
  • [11] С некоторыми, впрочем, современными уточнениями. Авторы одной из исследовательских работ констатируют: «В последние годы некоторые редакции изменили каноническое определение “литературно-художественный и общественно-политический журнал” на более свободные: “журнал литературы и общественной мысли” (“Новый мир”), “журнал русской культуры” (“Москва”), “литературный, публицистический и религиозный журнал” (“Континент”)» (Система средств массовой информации России. М., 2003. С. 169).
  • [12] Чупринин С. Нулевые годы: ориентация на местности // Знамя. 2003. № 1. С. 189.
  • [13] Новая Юность. 1999. № 1 (34). С. 4. 2 Там же. С. 8.
  • [14] См. соответственно: Знание — сила. 1998. № 11/12. С. 41—42 ; Московские новости. 1999. № 6. С. 23 ; Литературная газета. 2000. № 12. С. 11.
  • [15] Литературная газета. 1994. № 7. С. 4. 2 См. соответственно: Знамя. 2002. № 4. С. 207; Знамя. 2002. № 12. С. 178.
  • [16] Знамя. 1999. № 11. С. 173. 2 А его с удивлением обнаружил у себя даже такой скептический критик, как А. Агеев. См.: Знамя. 2000. № 3. С. 176—177.
  • [17] А тиражи по-прежнему продолжали падать, несмотря на то, что журналам несколько раз с 2009 г. помогали субсидиями премьер-министр и президент, а также городские власти Москвы и Санкт-Петербурга: на 2019 г. «Наш современник» имеет 4 тыс. экземпляров в месяц, «Новый мир» и «Дружба народов» по 2 тыс., «Звезда» — 1700 экземпляров, «Москва» — 1480, а «Знамя» — 1100. «Октябрь» с начала этого года издаваться и вовсе прекратил — временно, как, впрочем, уверяют. 2 Причем читатели благодарно поддерживают подобную направленность: например, «“Звезда” <...> представляет собою издание не вполне массовое, рассчитанное на читателя достаточно образованного или желающего повысить свой духовный уровень» (Ответы на анкету «Звезды» // Звезда. 2002. № 12. С. 230).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >