Заключение

Завершая работу, видимо, необходимо прояснить и обобщить некоторые наблюдения, а также основные идеи.

В постсоветскую эпоху страна совершила не просто переход из одной, как выражались прежде, формации в другую — мы пережили резкий и системный перепад, социально-экономический, идеологический, психологический. Нагляден он и в журналистике. В частности, главенствовавшее здесь еще недавно идейное просветительство явно утратило свой авторитет, заметно понизилась в обществе и роль традиционной интеллигенции. Просветительские СМИ стали обосабливаться, превращаться в специализированные издания и программы, теряя при этом прежнее влияние.

Подобный процесс истолковывается подчас как плата за общую рассогласованность жизни. Однако несомненно, что демократия, к которой устремилась нация, — родное дитя эпохи Просвещения. Почему же тогда у нас преемственность нарушилась? Возможно, оттого, что российская история не знала сколько-нибудь продолжительных периодов подлинного народовластия, а также оттого, что сама Россия — вполне, кстати сказать, самоотреченно и по-просветительски — постоянно являла уроки иным народам. Об этом говорил еще П. Я. Чаадаев в гениальном выводе-предсказании: «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок»[1].

Теперь страна как раз начинает входить «в состав человечества», как бы ни сопротивлялись этому сторонники особого пути. Но движение (пока, по крайней мере) происходит неустойчиво, с отступлениями и даже откатами, потому что слишком цепок — как путы на ногах — опыт действия в условиях несвободы, который часто выдают за бесценное наследие. Стало быть, нужно прежде всего различать две формы бытования просветительства: при авторитаризме и при демократии.

Первая характеризуется не только сотрудничеством или борьбой с государством, но и соперничеством с ним по силе влияния на общественное мнение. Характерно, что сложившееся в таких обстоятельствах национальное сознание нетерпимо к компромиссам, без которых немыслима демократия. В результате «русское просвещение, — по словам Б. Пастернака, — стало русской революцией»[2]. А потом, когда «задуманное идеально, возвышенно, — грубело, овеществлялось», интеллигенты-просветители взялись реальность окультуривать, что также не способствовало освобождению от властных амбиций.

Вторую форму, возникшую уже на исходе эпохи собственно Просвещения, а также модернизации, напротив, отличают ответственность и честность, внимание и уважение к общественным умонастроениям, диалогичность как система поведения и мироотношения, стремление не выплескивать, а впитывать. Такие свойства присущи, разумеется, отнюдь не самодостаточным интеллектуалам, а тем, кого можно назвать интеллигентами в манхеймовском смысле. Но и это — особая разновидность, которую отличает не болезненная ирония и упрямая оппозиционность, а конструктивность и инициативность; не диктаторские амбиции, а миротворческое, созидательное посредничество; и в целеполагании — не утопии, а конкретные программы, не маниловщина, а прагматизм.

Воплощение же происходит в деятельности неправительственных организаций, служб «паблик рилейшнз» и социальной или гражданской журналистики — журналистики «общественного доступа», реализующей так называемую кон-тинуитивную функцию, которая предполагает трансляцию доминирующей культуры, поддержание общности социальных ценностей. Работники СМИ в данном случае не столько ретранслируют идеи, сколько налаживают связи, выстраивают систему взаимодополнений (цивилизации и культуры, государства и общества, центров и провинций, наций титульных и диаспор, лидеров мнений и массовой аудитории). При этом настоятельно рекомендуется преодолевать усреднение и содействовать интеграции.

Все это, конечно, непривычно (а часто и неестественно) для традиционного русского просветительства. Не отсюда ли и разговоры о том, что оно исчезло начисто, что для него сегодня нет условий? Однако это не совсем так: знакомые обстоятельства как раз порою реставрируются (что отчасти наблюдалось с середины 1990-х гг.), но надо всегда быть готовыми и к иному. Журналистам необходимо усваивать культуру в отношениях с властью и обществом. И в некоторых СМИ — причем, что показательно, в первую очередь, провинциальных — это и осознается, и исполняется. Например, главный редактор «Алтайской правды» А. Козлов сформулировал кредо своего издания так — «рассказывать местной власти о том, как живется людям на вверенной им территории, и, с другой стороны, что предпринимает власть, чтобы им жилось хотя бы чуточку лучше»[3].

В современных условиях, когда ослабляется роль традиционной интеллигенции, ее вытесняют и заменяют, по мнению отдельных социологов, не социально уязвимые интеллектуалы, склонные к маргинализации, а «массовые средства информации». Однако существует опасность, при которой сами СМИ перестают быть посредниками, причем как раз и только в результате интеллектуального или какого-либо иного обособления.

Лучшие традиции, которыми следует дорожить, показывают и подсказывают: просветительство — это не отдельная тема, а принципиальная позиции, одна из основных задач журналистики и даже ее миссия. По определению просветительская журналистика — система не замкнутая, а открытая, контактная и гибкая. Несмотря на реальную сложность сегодняшнего своего положения, она обладает возможностями раскачивать глухую стену между элитой и массами, социально активным меньшинством и социально индифферентным большинством.

Это система потенциальных отношений со СМИ качественными, коммерческими и политизированными. Причем в каждом конкретном случае просветительской журналистике приходится приступать к переговорам, запасаясь разными предложениями. Властную и культурную элиту она способна снабжать прежде всего информацией — сведениями о том, чем живут и чем озабочены обитатели нижних социальных этажей. Иначе неизбежны потрясения. Далее: являя идею общественной активности и культуру плюрализма, даже партийные слои просветительская журналистика могла бы заинтересовать представлениями об иных взглядах и позициях. Да и массовое искусство, психологию, популярные издания и передачи ей не следовало бы лишь игнорировать или испепелять презрением — полезнее относиться к ним аналитически, тактично предлагая населению альтернативы.

Очевидно, что без притока в СМИ специалистов положение коренным образом не изменится. Да, профессионалов отпугивает опасность профанации, нисхождения. И все же дилетантство, вероятно, лучше беспросветного невежества. К тому же людей, вставших на тропу популяризации, наверняка будет поддерживать и сознание нравственно-воспитательного значения подобной деятельности.

Короче говоря, от исполнения задачи самосохранения и самоорганизации интеллигенции, которую с громадным напряжением и чуть ли не в одиночку решают сегодня «толстые» российские журналы, просветительская журналистика должна переходить к расширению своего присутствия в современном мире. Это, разумеется, отнюдь не единственный шанс для интеллигенции доказать свое право на существование (есть, кроме того, и реальная практика малых, но неотложных дел), однако это, быть может, главная для нее возможность вернуть себе самостоятельный статус и общественное уважение.

  • [1] Чаадаев П. Я. Философические письма: письмо первое // Статьи и письма. М., 1987. С. 38—39.
  • [2] Пастернак Б. Указ. соч. С. 510. 2 Пастернак Б. Там же. С. 509—510. 3 О понятии «социальная журналистика» в широком и узком значении см. в работе: Фролова Т И. Социальная журналистика и ее роль в общественном диалоге. М., 2003. С. 3—4, 7—8. 4 См. об этом: Березин В. М. Политическая коммуникация в современных российских СМИ // Вестник МГУ. Сер. 10: Журналистика. 2003. № 1. С. 103.
  • [3] Журналист. 2007. № 7. С. 42. 2 Турен А. Указ. соч. С. 148. 3 См. тревожную констатацию этого в кн.: Вартанова Е. Л. Указ. соч. С. 120.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >