Технические особенности и практическая реализация метода детского психоанализа

Раньше было принято считать, что детский психоанализ, как и в случаях со взрослыми пациентами, может помочь при работе с "невротическими" симптомами — чем-то таким, что связано с трудностями прохождения эдиповой стадии развития. Однако впоследствии оказалось, что психоанализ хорошо зарекомендовал себя и при работе с самыми тяжелыми психическими расстройствами у детей: аутизмом и детской шизофренией. Именно работы детских психоаналитиков показали, что детская шизофрения существует как феномен и может возникать даже в раннем детстве.

Следует отметить, что целенаправленные исследования в направлении доказательства эффективности детского психоанализа проводятся в подавляющем большинстве случаев только в русле подхода А. Фрейд и учеников ее школы. Ряд серьезных эмпирических исследований, проведенных под общим руководством П. Фонаги, позволяет сделать следующий вывод относительно условий эффективности метода детского психоанализа, проводящегося в русле Эго-психологии. Больше всего от аналитической техники смогут получить дети с выраженной социальной и эмоциональной психопатологией, имеющие серьезные трудности в отношениях с другими детьми, проблемы с регуляцией аффекта, с низким порогом к переживанию фрустрации, с нарушенным образом себя, с хрупким контактом с реальностью и с магическим мышлением[1]. Это дети, живущие в замкнутом мире своих причудливых фантазий, подозрений, с повышенным уровнем социальной тревожности. Статистический анализ позволил выявить и ряд других личностных особенностей детей, с которыми психоаналитическая терапия будет приводить к улучшению их состояния:

  • — интеллект выше среднего;
  • — стабильное и поддерживающее окружение;
  • — отсутствие выраженных нарушении функций Эго;
  • — достаточная сознательная мотивация к сложной психоаналитической работе ради избавления от чувств вины, тревоги, стыда;
  • — способность к установлению отношений.

С этими выводами могли бы поспорить представители школы М. Кляйн, однако системных исследований в этой области они не проводят.

Для того чтобы детский психоанализ был возможен, необходим надежный сеттинг. Он является важным и неотъемлемым компонентом детского психоанализа и включает в себя четко регламентированные правила, устройство комнаты, где проводится психотерапия, устный договор относительно проводимой работы (частота встреч, оплата, возможность пропусков занятий, прерывания работы, ее продолжительность и т.д.). Этический кодекс подразумевает соблюдение конфиденциальности не только при работе со взрослым пациентом, но и с ребенком.

Психические особенности ребенка, его отличие от взрослого, безусловно, предъявляют специфические требования к организации психотерапевтического процесса, сеттингу, самому устройству игровой комнаты не только и не столько в буквальном плане (расположение предметов, игрушек), сколько в символическом: что нужно для того, чтобы психически "удерживать" ребенка во время сессии, как создать ему безопасное, надежное психотерапевтическое пространство, в котором он мог бы развиваться. Как указывает Б. Джозеф, "мы не можем ожидать, что ребенок расскажет нам обо всем с помощью слов, он будет говорить своими действиями, и игровая комната должна быть к этому приспособлена"[2].

Размер комнаты нужно соотносить с типом тревоги и ведущих фантазий, переживаемых ребенком: в слишком большой и пустой комнате ребенок будет чувствовать себя потерянным, а в слишком маленькой — пойманным в капкан своими преследователями. Это нс значит, что работа будет невозможна в принципе — важно уметь увидеть это в ассоциациях ребенка и при необходимости давать нужные интерпретации, проясняющие его эмоциональные состояния и перенос на терапевта (ведь это его комната, и это он приглашает ребенка туда приходить).

Не стоит понимать смысл аналитической работы с ребенком как направленный на достижение скорейшего улучшения состояния — сильное и неотрефлексированное терапевтом желание помочь может оказаться вредным для самого ребенка. В такой ситуации терапевт начнет форсировать события, станет выделять позитивные и радующие его самооценку моменты, в то время как ребенок на самом деле с определенной вероятностью начнет бессознательно "подыгрывать" терапевту, будто от него ожидается, что он как можно быстрее избавится от своих пугающих фантазий и мыслей.

Форма реализации детской психоаналитической психотерапии, особенно с детьми дошкольного и младшего школьного возраста — игровая. Терапевт не дает каких-либо инструкций, наставлений; активность исходит от самого ребенка. Игра в детском психоанализе понимается как аналог свободных ассоциаций (в кляйнианском подходе). Предполагается, что все игровые действия, которые совершает ребенок в течение аналитического часа, вызваны той или иной бессознательной фантазией, которую аналитик должен уловить и проинтерпретировать в нужный момент. Понимая символический характер игры ребенка, терапевт обозначает с помощью слов то, что он понял относительно внутренней фантазии ребенка, представленной в данном игровом сюжете. Ребенок не обязательно будет играть -он может рисовать, рассказывать то, что приходит ему в голову, просто молчать[3].

В психоаналитической психотерапии нет специальных инструкций о том, как именно ребенку следует использовать ту или иную игрушку. Он может использовать куклу как молоток, а молоток как куклу. Скомканная бумажка может превратиться в ужасного монстра. Вместе с тем в игрушках, специально подобранных для терапии, могут заключаться и определенные, соответствующие стадии психосексуального развития и развития объектных отношений.

Развитию ребенка двух-трех лет, а иногда и старше очень могут помочь, например, игры с соединением и разрезанием. Для этого нужны ножницы, бумага, клубок веревки, клей и скотч. Развитию соперничества, здоровой конкуренции помогут игрушки супермена, разбойника. Формированию представлений о структуре семьи, половых и возрастных отличий помогут куклы, изображающие разных членов семьи — маму, папу, бабушку, дедушку, брата или сестру, а также беременная кукла Барби, взрослый Кен, игрушечные кровати (взрослая и детская), пупсы с половыми отличиями. Это может быть домик, в котором можно открывать и закрывать окна и дверь и помещать в него куклы взрослых или детей. Принятию правил помогут игрушечная полицейская машина, кукла полицейского.

Поскольку есть серьезные основания рассматривать действие в каждом ребенке деструктивных импульсов и связанной с ними агрессивности, малышу нужны игровые средства для символизации подобных влечений. Идентификация ребенка со "злой" игрушкой, куклой, с которой он играет, допустима, но она, во-первых, не является единственно возможным способом отношений с ней, а во-вторых, необходимо понимать, что это не просто зеркальное бездумное копирование качеств персонажа (а ребенок при этом — чистый белый лист). Скорее, это защитная идентификация против сильных чувств страха, беспомощности и отчаяния, либо, что также важно и возможно на определенном этапе развития, необходимая возрастная идентификация с важными качествами взрослых (сила, умение преодолевать препятствия, активность); для мальчиков — с отцом, мужчиной[4].

Одна мать очень волновалась из-за того, что ее сынок боялся заснуть, не мог начать говорить, казался очень испуганным. Малышу было три года. Психолог предположил, что ему снится что-то страшное, на что мальчик утвердительно покивал головой. "Может быть, игрушки помогут тебе показать, что снится?" — спросил психолог. Тогда мальчик выбрал игрушки Бабы-яги и разбойника, на лицах которых были запечатлены злость и жестокость, и поместил их лежа одна на другую. Затем он стал тереть их одну о другую. Изумленная мать сразу сказала, что они с мужем занимаются любовью рядом с ребенком, поскольку их кровати стоят рядом. Но она никогда не могла подумать, что ребенок что-то слышит и понимает[5].

Вместе с тем, возможна и разговорная форма психоаналитической терапии с детьми, но она все равно в любом случае подразумевает наличие рядом вспомогательного материала — игрушек, настольных игр, бумаги, карандашей, пластилина и т.п. Работа с подростками обычно имеет разговорный характер. Лучше всего, конечно, в этом возрасте подходит психоаналитическая психодрама, однако в России эта форма работы применяется пока еще достаточно редко.

В технике современного детского психоанализа все больше внимания уделяется невербальным коммуникациям, понимаемым как производные бессознательного. У ребенка еще мало средств для вербального выражения своих мыслей и фантазий, но невербальные способы он использует очень активно. Например, к телесным можно отнести следующие коммуникации:

  • • телесная "замороженность" (ребенок кажется сильно зажатым, скованным, как будто находящимся в скорлупе);
  • • диспластичность, раскоординированность движений тела, телесная "неустойчивость" (словно почва "уходит из-под ног", ребенку трудно удерживать равновесие);
  • • прижимание к полу (часто всем телом, лежа), вжимание в стул, табуретку;
  • • обнимающий жест или положение рук и кистей, как будто держащих что-то;
  • • почесывания, щипания, пальцы теребят одежду. Мимические проявления бывают следующими:
  • • многочисленные оральные действия (сосание пальца, облизывание или посасывание губ и языка, трогание губ пальцами и т.п.);
  • • взгляды на дверь (отсутствующие, ожидающие, с интересом);
  • • "отсутствующий взгляд" или взгляд "внутрь себя" и т.д.[6] Привлечению внимания к невербальным коммуникациям и пониманию их содержания во многом способствовало развитие метода наблюдения за младенцами, предложенному более 60 лет назад известной британской исследовательницей-психоаналитиком Э. Бик в Тавистокской клинике детского развития. Она развила оригинальный, основанный на психоаналитической традиции подход, в котором во главу угла поставлено внимание к мельчайшим деталям взаимодействия матери и младенца, в большой степени невербального, и тому эмоциональному отклику, который сам наблюдатель отслеживает в себе во время наблюдения.

Для реализации метода детского психоанализа важно понимать, какими инструментами он оперирует. Основными инструментами, помогающими терапевту в работе, являются анализ контрпереноса, интерпретация (в первую очередь, переноса) и контейнирование.

Под контрпереносом понимаются такие чувства, переживания и фантазии самого аналитика, которые возникают у него в ответ на взаимодействие с ребенком. Анализ контрпереноса предполагает возможность размышлять над подобными своими состояниями, пытаясь попять их происхождение и смысл в контексте терапевтических отношений с ребенком. Для этого у аналитика с необходимостью должно быть как можно меньше слепых пятен в собственной личности, чтобы отклик на ребенка не был спутан с собственными проекциями и не приводил бы к так называемым отыгрываниям, когда терапевт вдруг начинает воспитывать ребенка на сессии, теряя свою терапевтическую позицию.

Отмечается, что роль анализа контрпереноса в детском анализе еще значительнее, чем во взрослом. Это связано как с бессознательными конфликтами, возникающими в связи с родителями ребенка, так и с самой природой сообщений, транслируемых ребенком. В первом случае аналитику приходится иметь дело с бессознательными идентификациями с ребенком против родителей или же с родителями против ребенка. Во втором случае интенсивный перенос, рост зависимости ребенка, примитивная природа бессознательных фантазий у ребенка вызывают бессознательную тревогу у самого аналитика.

Ребенок может вызывать очень сильные чувства у аналитика — от желания помочь, защитить вплоть до сильного гнева и раздражения. Необходимость понимания природы этих чувств у терапевта позволит ему лучше понимать, что происходит в пространстве "здесь-и-сейчас" аналитической сессии. Существенную помощь в этом оказывают аналитику три разных источника: супервизия, личный анализ и обучение методу наблюдения за младенцами по Э. Бик.

Интерпретация является основным инструментом психоаналитического лечения. Однако суть интерпретации, ее основные цели могут быть различными — как в зависимости от стадии лечения и локальной задачи терапевтического процесса, так и в зависимости от психоаналитической школы и, соответственно, модели понимания природы психической патологии ребенка.

Можно интерпретировать внутренний конфликт в контексте личной истории ребенка. Например, если в игре мышонок плохо себя ведет, а его мама-мышь в это время занимается мышонком-малюткой, можно, выбрав подходящий момент и решив для себя, что интерпретация действительно нужна, сказать: "Похоже, мышонок злится на маму, что она не с ним". В какой-то ситуации можно связать сюжет игры с реальными событиями и продолжить предыдущую интерпретацию словами: "...как и ты, может быть, злишься на свою маму за то, что она так много времени проводит с твоим братиком".

Суть интерпретации — обозначение, вербализация, объяснение чувств и фантазий ребенка. Но возможна и другая интерпретация — интерпретация переноса: "Ты злишься на меня, потому что видел, что сюда на занятия ко мне могут приходить другие дети". Когда обнаруживаются и интерпретируются чувства ребенка, которые он испытывает "здесь-и-сейчас" в отношении психотерапевта, это составляет саму суть психоаналитической работы с ребенком.

В современной технике детского психоанализа в школе А. Фрейд широко применяется метод ментализации. Она имеет определенные родственные связи с понятием о когнитивных схемах, но во главу угла ставит проблему адаптации Эго к принципу реальности. Техника основывается на модели психических процессов, исследующей природу мыслей, чувств и психических состояний, в которых могут находиться сам пациент и окружающие его роли. В интерпретации, даваемой ребенку, фокус делается на вербализации его чувств и отличении его состояний и реакций от побуждений другого человека (например, "то, что произошло с тобой в той ситуации, вызвано твоей злостью"). Вербализация усиливает Эго, поскольку теперь можно отличить желания и фантазии от реальности. Это развивает способность ребенка контролировать свои чувства вместо ситуации, когда его чувства переполняли и контролировали его самого.

Техника кляйнианского детского анализа подразумевает обнаружение бессознательных фантазий в речевой и игровой продукции ребенка во время сессии, и особенно в переносе. Перенос проистекает из внутреннего мира ребенка, т.е. по сути это его экстернализация в отношениях с терапевтом. Однако интерпретация дастся в терминах чувств и переживаний. Кроме того, это преимущественно работа в терминах "здесь-и-сейчас". "Сейчас я обращаю большое внимание на то, как меня воспринимает ребенок, а не только на то, что он чувствует; на то, каким объектом я являюсь для него, какой его внутренний объект на меня проецируется, что определяет в свою очередь то, кем становится тогда он".

Мальчик Н., трех с половиной лет, на каждой встрече с психотерапевтом ревностно прятал свои рисунки в различных частях кабинета, желая получить заверения терапевта, что они не достанутся другим детям (его маленькому братику один год). На одну из встреч он пришел в тревоге, взял ножницы, зажги их в кулаке, поднес к глазу так, что острые концы были направлены па терапевта и стал совершать режущие движения. Терапевт интерпретировал: "У тебя теперь стал как будто такой режущий взгляд... Может быть, ты злишься". Мальчик тут же положил ножницы на стол, схватил две мягких подушки, между которыми сидел на диване, и стал ими со злостью бить одна о другую. Терапевт сказал, держа в мыслях материал прошлых сессий и то, о чем рассказывали родители мальчика: "Наверное, ты очень злишься, когда видишь, как мама кормит грудью твоего братика" (предполагая символическое равенство двух мягких игрушек и материнских грудей). Мальчик тут же ответил: "Мы его уже перестали кормить грудью".

Он успокоился и некоторое время сидел молча. Затем он встал, подошел к терапевту и сказал: "Я принесу сюда пилу и распилю тут все на мелкие кусочки: твои стены, твои занавески, твой шкаф, твои игрушки". Терапевт спросил: "И меня тоже? Ты очень злишься на меня, когда думаешь, что сюда могуч приходить другие дети и я играю с ними в эти игрушки?" (обратим внимание, что, как это было указано ранее, это является важной фантазией и тревогой мальчика — другие дети, от которых надо спрятать все свои поделки). "Нет, — ответил мальчик, — вот тебя я резать не буду, а всех остальных — буду".

Тогда терапевт дал интерпретацию переноса, переходящую в так называемую генетическую интерпретацию: "Ты хочешь, чтобы я принадлежа! только тебе, а всех остальных соперников хочешь разрезать пилой. Точно так же, как хотел бы, чтобы твоя мама была только с тобой".

Проработка подобных фантазий мальчика, возможность их символизации и вербализации ведет к постепенному отказу мальчика от его "всемогущих" фантазий и лежащих в их основе чувств беспомощности и одиночества. Вместе с тем возможно и иное понимание происходящего, когда действия ребенка оказываются его реакцией на непонимание или преждевременность интерпретаций терапевта. Тогда его злость и битье подушек могут быть связаны и со злостью на терапевта, которому, возможно, не следовало так быстро говорить, но имело смысл подождать и пронаблюдать, что будет происходить дальше.

Важнейшей задачей детского психоаналитика является контейнирование интенсивных и зачастую невыносимых переживаний, которые есть у ребенка, пришедшего на психотерапию. Само по себе контейнирование может несколько отличаться в зависимости от школы психоанализа. Это отнюдь не способность аналитика быть "ведром" для сбора внутрь себя всего "плохого", это скорее способность к трансформации непереносимой злости или ужаса в переносимые и символизируемые с последующим возвращением их ребенку в такой новой, освобожденной от ужаса форме, что теперь это можно снова принять внутрь себя без боязни, что это нечто разрушит его изнутри.

Здесь связываются представления о роли матери для младенца с ролью психотерапевта для своего пациента (идеи Биона и Винникотта). В этом плане очень важно понять, в чем заключается контейнирующая функция матери для своего младенца, невыполнение которой может привести к серьезным психическим трудностям у ребенка и которую теперь должен восстановить психоаналитик в своей работе с ребенком.

Допустим, младенец испытывает какие-то сильные внутренние ощущения, и он дает о них знать своим криком, плачем, искривленным в гримасе боли или отвращения личиком, позой тела, движениями рук и ног. И мать младенца в такие моменты не только пытается понять, что именно вызвало плач, и устранить причину дискомфорта (подчас интуитивно понимая ее, а иногда и методом слепого перебора возможных вариантов), но она также помогает ребенку вынести психическое переживание боли: она подходит к ребенку и говорит: "Мой малыш, бедняжка, у тебя, наверно, болит животик, сейчас я тебя поглажу, пожалею, согрею, покачаю, дам капельки, у кошки боли, у собачки боли, а у Вани не боли" и т.п.

Конечно, порой достаточно трудно проявлять спокойствие в подобные моменты: не всегда понятно, в чем причина крика и как успокоить ребенка. Кричащий младенец причиняет много беспокойства и душевного страдания, особенно если напрямую эмоционально присоединяться к его переживаниям. Иначе говоря, мать может сама очень сильно испугаться, когда кричит ее малыш. В такой ситуации очень важно, чтобы мать могла выдержать этот крик, не бежала от него прочь, продолжала с сочувствием относиться к младенцу и пыталась понять, что ему нужно, чем она могла бы ему помочь.

Держа плачущего ребенка в объятиях, она контактирует напрямую с болью, с его страхом, как бы вбирая их в себя. Она перерабатывает невыносимый "безымянный ужас" младенца (термин и теоретические идеи У. Биона, концепция "альфа-функции") в слова "бедненький, как болит твой животик" или "как напугал тебя шум на улице, мой маленький".

Сама того не подозревая, она непереносимое превращает в нечто вполне понятное и терпимое. И она сообщает об этом малышу ласковым поглаживанием и нежными словами успокоения. Такое психическое "переваривание" похоже на обязанность мамы-птицы перед своим птенцом: он еще не умеет клевать сам, поэтому мама сначала сама проглатывает пищу, частично переваривая ее в зобу, и только йотом отдает ее птенцу, вкладывая в его клювик. У человека подобная психическая работа матери закладывает основы того, что чуть позднее мы назовем "внутренним миром". Выполняя подобную функцию на сессии, психотерапевт создает в ситуации "здесь-и-сейчас" то, чего его пациент был лишен в младенческом возрасте — надежное контейнирование.

В одном из терапевтических наблюдений по методу Э. Бик за ребенком с риском развития аутизма мать стала одевать своего полуторагодовалого сына для прогулки. Он очень напрягся телесно, на него было просто невозможно натянуть верхнюю одежду, он стал громко кричать. Психотерапевт почувствовала ужас, наполняющий мальчика, его тело казалось полностью одеревеневшим. В этот момент наблюдательница стала громко, на какой-то особой высокой ноте, как будто жалобно причитать: "Как это страшно — идти на улицу, какими опасными могут быть вещи и события вокруг!" Мальчик, к огромному изумлению его матери, успокоился, расслабился, и они спокойно пошли гулять.

В этой ситуации терапевт эмпатически точно воспроизвела, как зеркало, стенания мальчика, но у нее они были лишены ужаса и, кроме того, словесно обозначали те чувства, которые мог испытывать мальчик в тот момент. Терапевт выполнила "альфа-функцию" матери: она восприняла от ребенка его ужас, но вернула ему его переживания лишенными страха, в "переваренной", символизированной, выносимой форме, которую он мог без страха принять и успокоиться[7].

Среди множества достижений современного детского психоанализа стоит остановиться на двух из них, совершивших прорыв в технике психоаналитической работы. Это психотерапевтическая работа с младенцами и детьми раннего возраста и метод психоаналитической психодрамы, помогающий подросткам с тяжелыми психическими расстройствами.

  • [1] Fonagy P., Target M. Predictors Of Outcome In Child Psychoanalysis: A Retrospective Study Of 763 Cases At The Anna Freud Centre / Journal of the American Psvchoanalytic Association. 1996. Vol. 44. P. 27-77.
  • [2] Joseph В. Thinking about a Playroom / Journal Child Psychotherapy. 1998. Vol. 24. P. 359-366.
  • [3] См.: Дэниэл П. Детский анализ и понятие бессознательной фантазии // Клинические лекции по Кляйн и Биону / под ред. Р. Андерсон. М.: Когито-Центр, 2012.
  • [4] Калина О. Г. Детская игрушка и внутренний мир ребенка, или речь в защиту плохих кукол // Современное дошкольное образование. 2012. № 4. С. 54—61.
  • [5] Калина О. Г., Папкова Т. В. Трудно быть ребенком. М.: Форум, 2011.
  • [6] Калина О. Г., Проничева Е. Е. Невербальные способы выражения внутренней психической реальности у дошкольников в контексте сепарации // Консультативная психология и психотерапия. 2013. № 1. С. 42-62.
  • [7] Gretton A. An account of a year's work with a mother and her 18-month-old son at risk of autism // Infant Observation: International Journal of Infant Observation and lis Applications. 2006. № 1 (9). P. 21—34.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >