Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow История русской литературы конца XIX начала XX века

Поэты вне литературных групп и течений. М. А. Волошин, М. И. Цветаева

Особое выражение предоктябрьская эпоха нашла в поэзии М. А. Волошина и М. И. Цветаевой, организационно не связавших себя ни с какими литературными группировками и не разделявших ни одной из современных им литературных программ.

В начале творческого пути Максимилиан Александрович Волошин (наст. фам. – Кириенко-Волошин; 1877–1932) примыкал к символистам, печатался в символистских журналах "Весы", "Золотое руно", сотрудничал с акмеистами в "Аполлоне", испытал влияние французских символистов и живописцев-импрессионистов.

В предреволюционное время вышли три книги Волошина: "Стихотворения. 1900–1910" (М., 1910), "Лики творчества" – книга художественной критики (СПб., 1914) и "Иверни" – избранные стихотворения (М., 1918).

Начало века было для Волошина периодом становления его как поэта и художника. Об этом времени в одной из автобиографий поэт пишет: "В эти годы – я только впитывающая губка. Я – весь глаза, весь – уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания,

Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра, Лувр, Прадо, Ватикан, Уфицци... Национальная библиотека"[1].

В этих путешествиях и рождались стихи первых книг Волошина. Одна из основных тем их – "просторы всех веков и стран"; лирический герой Волошина – "странник и поэт, мечтатель и прохожий".

Особое место в лирике Волошина занимают стихи "киммерийских" циклов, написанные поэтом во время путешествий но горам Восточного Крыма. В образе Киммерии для Волошина органически слились темы природы, истории с темой человека. О неразрывном единстве творческого и человеческого "Я" с любимой поэтом восточно-крымской землей говорится во многих его стихах того времени:

<...>

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии темная страна,

Заключена и преображена.

("Коктебель")

Поэзия раннего Волошина в основном носила описательно-созерцательный характер. Это была лирика раздумий над жизнью человечества, над судьбами ушедших культур. Современность нарочито игнорировалась, но если темы современности входили в творчество Волошина, то преломленными через прошлое, по ассоциациям с событиями прошлых времен. По стилю лирика Волошина 1910-х годов была импрессионистической. Его лирический герой сосредоточен на своем внутреннем мире, в "блужданиях" своего духа.

Волошин в те годы все-таки испытал влияние поэтического стиля символистов, несмотря на декларированную поэтом независимость от течений, школ, их программ. От них – туманная изысканность его поэтических образов, таинственная неопределенность, недосказанность, музыкальная напевность стиха. Поэтические интонации Брюсова, Блока, влияние философской лирики Вл. Соловьева чувствуются во многих стихах Волошина:

<...>

И я читал ее судьбу

В улыбке внутренней зачатья,

В улыбке девушек в гробу,

В улыбке женщин в миг объятья.

<...>

Но, неизменна и не та,

Она сквозит за тканью зыбкой,

И тихо светятся уста

Неотвратимою улыбкой.

("Она")

Пределы своего внутреннего мира поэт разрывает экскурсами в историю Франции, ее культуры, стран Средиземного моря, допетровской Руси, созерцательным описанием природы любимого Крыма.

Я вижу грустные торжественные сны –

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны...

Брюсов высоко ценил Волошина как поэта, "любящего стих и слово"[2]. "В каждом стихотворении, – писал Брюсов, – есть что-нибудь останавливающее внимание: своеобразие выраженного в нем чувства, или смелость положенной в основание мысли (большею частью крайне парадоксальной), или оригинальность размера стиха, или просто новое сочетание слов, новые эпитеты, новые рифмы"[3].

Как и на всех русских художников, огромное воздействие на Волошина оказала революция 1905–1907 гг. 9 января он был в Петербурге, видел войска на Невском, оказался свидетелем расстрела безоружных людей. О своем восприятии тех дней поэт писал в статье "Кровавая неделя в Петербурге". Для него 9 января знаменовало крах идеи самодержавия. Война самодержавия с народом на всю жизнь оставила след в душе поэта.

Реальные события первой русской революции отразились в творчестве Волошина неоднозначно. В его сознании они как бы включали опыт прошлых веков, вызывали философские раздумья, тайные "прозрения", отражаясь сквозь призму сложного, подчас причудливого мира души поэта. Именно в годы революции сформировалось отрицательное отношение Волошина ко всякому насилию человека над человеком, бунтарское свободолюбие, пророческая дальнозоркость и характерная для него, не раз проявлявшаяся социальная близорукость.

В годы реакции Волошин обнаруживает интерес к буддизму, теософии, оккультным знаниям. Впоследствии поэт назовет свои духовные искания того времени "блужданиями духа". "Познание самого себя" подчас оборачивалось желанием стать поодаль от человеческих бед и радостей, возвыситься до некоей "космической" точки зрения на мир. Поэтому лирический герой многих стихов его – "прохожий, близкий всем, всему чужой".

Но при этом Волошин продолжает раздумывать о судьбах революции; мысль о неизбежности новой революции не покидает его.

Творчество Волошина 1910-х годов отразило настроения той части честной русской интеллигенции, которая, замкнувшись в отвлеченных, книжных представлениях о жизни, опираясь подчас на эмоциональное восприятие происходящего, испытала на определенном этапе развития острой классовой борьбы чувство неуверенности, растерянности перед реальностью ("А я стою один меж них/ В ревущем пламени и дыме..."), опрокинувшей ее абстрактно-гуманистическое восприятие жизни.

События Октября 1917 г. заставили Волошина многое пересмотреть в своей общественной позиции и во взглядах па искусство. Чуждавшийся тем политических, современных, избравший в 1910-е годы позицию наблюдателя жизни, Волошин теперь раздумывает о позиции художника, долге, проблемах поэзии. Эти мысли, переживания поэта отражены в стихах 1918–1919 гг., объединенных Волошиным иод названием "Пути России". Но политические темы поэт разрабатывает опосредованно, через исторические аналогии из стихийно-народных движений Разина и Пугачева:

Мы устроим в стране благолепье вам,

Как, восставши из мертвых с мечом,

Три угодника – с Гришкой Отрепьевым

Да с Емелькой придем Пугачом.

("Стенькин суд", 1917)

Итог творческих поисков поэта, стремление занять определенную позицию в новом мире, быть "не изгоем", "пасынком России", а ее сыном звучит в стихотворении-исповеди, лирическом завещании М. Волошина, подводящем итог его 30-летней поэтической деятельности, – "Дом поэта" (1926):

<...>

Будь прост, как ветер, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далекий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

Сравнивая послеоктябрьские стихи поэта с его дооктябрьским творчеством, Марина Цветаева писала в воспоминаниях о Волошине "Живое о живом", что благодаря революции "этот французский, нерусский поэт начала века стал и останется русским поэтом"[4].

В дооктябрьской лирике Марины Ивановны Цветаевой (1892–1941) отразилась духовная драма интеллигенции, не сумевшей обрести для себя в бурном водовороте жизни ни общественных, ни духовных идеалов. Стихи Цветаевой предреволюционных лет – лирика одиночества, отъединенное от окружающего и в то же время – бесконечной тоски по людям, счастью. Цветаева была, по ее словам, чужой и в жизни, и в литературных кругах. К литературным традициям у нее было тоже свое, оригинальное отношение. "Скажу по правде, – писала она А. Тесковой в 1928 г., – что я в каждом кругу – чужая, всю жизнь. Среди политиков так же, как среди поэтов". Жизненным девизом Цветаевой стал лозунг "одна – из всех – за всех – противу всех!.." Эта позиция заведет ее вскоре в жизненный тупик. Такой же была и ее литературная позиция – романтическое бунтарство против всех, основанное на абстрактном максимализме идеалов. Отсюда проистекает смешение в ее творчестве разнообразных традиций.

М. Цветаева начала писать стихи рано. В 1910 г. вышел уже ее первый поэтический сборник "Вечерний альбом". Он был издан небольшим тиражом, но, несмотря на это, обратил на себя внимание Брюсова, Волошина, отметивших внутреннее своеобразие и талантливость поэтессы. Брюсов оценил ее стихи как "настоящую поэзию интимной жизни". Вскоре были опубликованы две другие книжки стихов Марины Цветаевой: "Волшебный фонарь" (1912) и "Из двух книг" (1913). В них обозначились уже основные темы всего творчества Цветаевой: любовь, Россия, поэзия.

Любимыми книгами поэтессы, по ее воспоминаниям, были: в детстве – "Ундина" Жуковского, в юности – Ростан, затем – Гейне, Гёте, Гельдерлин; из русских поэтов особый интерес она испытала к Державину, Некрасову, из современников – к Пастернаку. Характерно следующее уточнение Цветаевой: "Пушкинских „Цыган” с 7 лет по нынешний день – до страсти. „Евгения Онегина” не любила никогда. Любимые книги в мире те, с которыми сожгут: „Нибелунги”, „Илиада”, „Слово о полку Игореве”". "Такими крутыми поворотами – от лейтенанта Шмидта к Наполеону, от Ростана к... Гёте и Гельдерлину – отмечена была юность Цветаевой, и в этом сказалась, быть может, самая резкая, самая глубокая черта ее человеческого характера – своеволие, постоянное стремление <...> оставаться „самой по себе”"[5].

Цветаева безгранично любила жизнь, по предъявляла ей максималистские требования, отвлеченные от подлинных путей ее развития. Общественная, философская и эстетическая позиция Цветаевой резко отделяла ее и от символистов, и от акмеистов. Она была в литературе начала века поистине "сама по себе". Но неприятие действительности не влекло поэтессу в "миры иные", а приятие совсем не было похожим на программно-патетическую жизнерадостность акмеистов. Лирика Цветаевой оптимистична, хотя в ранних стихах она отдала дань модной тогда в декадентской поэзии теме смерти. Несмотря на все жизненные невзгоды, на нее обрушившиеся, поэтесса страстно любила жизненное горение. Лишь в конце творческого пути зазвучат в ее поэзии ноты усталости, безнадежности, возникнет желание "творцу вернуть билет".

Октябрьскую революцию М. Цветаева не приняла. Дух фрондерства, несогласия бросил ее от программной аполитичности к апологии "белого движения". В 1922 г. она уехала за границу к мужу – бывшему офицеру Добровольческой армии. Начались тяжелые годы без Родины, вначале – в кругу антисоветски настроенной белой эмиграции, затем – в полном одиночестве. Белоэмигранты скоро почувствовали в ней "не свое", рубеж, который отделял Цветаеву от них; она и сама обозначила эти грани ("Стихи к сыну", 1932).

Оригинальная поэтическая манера Цветаевой, определившая ее место в истории русской поэзии XX в., складывается уже в ранний период творчества поэтессы. При всей книжной романтичности ранняя лирика Цветаевой отличалась умением нарисовать характер из деталей быта, обстановки, пейзажа, яркой афористичностью, экспрессией выражения чувства и мысли, сочетанием разговорной интонации с высокой торжественной лексикой. Тогда уже наметились свойственные поэзии Цветаевой контрасты лексических рядов – сочетание бытового прозаизма и высокой патетической лексики, построение стихотворения на одном выделенном слове, словообразование от одного или близкого ему фонетического корня. Лирика Цветаевой отличалась многообразием поэтических поисков, открытиями новых возможностей русского стиха – от изысканно романтических стилизаций к передаче высокого драматизма человеческого переживания.

В своем мироощущении и способе его поэтического выражения Цветаева – автор любовных стихов (которые занимают большое место в ее дооктябрьской лирике) – глубоко отлична от своей современницы – Анны Ахматовой. "Песенкам разлук" Ахматовой:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Это песня последней встречи,

Я взглянула на темный дом.

Только в спальне горели свечи

Равнодушно-желтым огнем.

{"Песня последней встречи", 1911) –

противостоит у Цветаевой "Цыганская страсть разлуки":

Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь – уж рвешься прочь.

Я лоб уронила в руки

И думаю, глядя в ночь:

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть –

Как сами себе верны.

(1915)

Различие их поэтического стиля очевидно. У Ахматовой – камерность чувства, у Цветаевой – бурный порыв, патетически-напряженные интонации, резкие срывы ритма.

Во имя любви героиня Цветаевой готова вступить в спор даже с Богом:

<...>

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца –

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других, – у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

("Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес...")

Говоря о том, что лирические темы ранней Цветаевой как бы стягивались к единому центру – теме любви, Вс. Рождественский выделял как основное, глубинное, что определяло звучание стихов поэтессы, – русское национальное начало. Но воплощение его в творчестве Цветаевой было, в отличие от того, как оно выразилось в поэзии Ахматовой, глубоко экспрессивным. "Древняя Русь, – писал Рождественский, – предстает в стихах молодой Цветаевой как стихия буйства, своеволия, безудержного разгула души. Возникает образ женщины, преданной бунтарству, самовластно отдающейся прихотям сердца, в беззаветной удали как бы вырвавшейся на волю из-под тяготевшего над нею векового гнета. Любовь ее своевольна, не терпит никаких преград, полна дерзости и силы. Она – то стрельчиха замоскворецких бунтов, то ворожея-книжница, то странница дальних дорог, то участница разбойных ватаг, то чуть ли не боярыня Морозова. Ее Русь поет, причитает, пляшет, богомольствует и кощунствует во всю ширь русской неуемной натуры"[6].

Поэзия ранней Цветаевой по форме тяготеет к традиции русской народной песни. Стихи поэтессы о России – это песни о родных просторах, ветрах над нолями, бубенцах ямщиков. Но "русская тема" в творчестве Цветаевой тех лет по своей тональности глубоко отлична от темы России в поэзии Блока, Ахматовой. Для Цветаевой Россия – всегда в непокорстве, бунте, ветровом, стихийном, этой стихией своеволия и непокорства охвачена и старая

Русь – Лжедимитрий, Мнишек, вольница Разина, Русь бродяг и кабацких ярыжек. Поэтесса как бы воплощается в каждого из героев, в душе которого побеждает близкий ей дух бунтарства "дерзкой крови":

Другие – с очами и с личиком светлым,

А я-то ночами беседую с ветром.

Не с тем – италийским

Зефиром младым, –

С хорошим, с широким,

Российским, сквозным!

(1920)

Лирика Цветаевой предельно экспрессивна. Достижения поэтической культуры XX в., опыты в реорганизации русского стиха, предпринятые современниками поэтессы, вошли в ее стих.

Новый этап творческого развития Цветаевой начинается в 1920-е годы; меняется лирическая интонация стиха, поэтесса начинает тяготеть к формам лироэпическим (сб. "Разлука", "Ремесло", незавершенная трилогия "Гнев Афродиты").

В статье "Поэт и время" (1932) Цветаева прозорливо отмечала, что "лучше всего послужит поэт своему времени, когда даст ему через себя сказать, сказаться".

Через саму Цветаеву "сказалось" и трагическое время гражданской войны, и годы эмиграции, которые она пережила вместе со многими русскими людьми после Октябрьской революции. Эмиграцию, как писала она А. Тесковой о своей жизни в Берлине и Париже, она "не приняла". Не приняла ее и эмиграция, и Франция.

В июне 1939 г. Цветаева вернулась в Россию. Но и здесь, как и в зарубежье, она оказалась в одиночестве. Ее муж С. Я. Эфрон и дочь Ариадна вскоре были арестованы. В 1941 г. началась война. Цветаева вместе с группой писателей эвакуировалась в Елабугу. После неудачных попыток найти работу, оказавшись без всякой поддержки, она покончила с собой.

Написанное Цветаевой в годы "серебряного века" – только начало ее творческого пути. Но в ее ранних стихах уже определенно обозначились тенденции развития ее поэзии в 1920–1930-е годы. В этом их значение. Зарубежное ее творчество есть уже часть истории русской поэзии всего XX века, которая без Цветаевой немыслима.

  • [1] Цит. по: Волошинские чтения. М., 1981. С. 4–5.
  • [2] Брюсов В. Собр. соч.: и 7 т. Т. 6. С. 342.
  • [3] Брюсов В. Далекие и близкие. М., 1912. С. 172.
  • [4] Цветаева М. Соч.: в 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 254.
  • [5] Орлов Вл. Перепутья: Из истории русской поэзии начала XX века. С. 262.
  • [6] Рождественский Вс. Марина Цветаева // Цветаева М. Соч.: в 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 15-16.
 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Популярные страницы