Печерский патерик как "агиографическая летопись"

Обрабатывая монастырский фольклор, Симон и Поликарп ориентировались па литературные образцы переводной агиографии, поэтому многие сюжеты и мотивы рассказов о киево-печерских святых восходят к Синайскому, Египетскому и Скитскому патерикам. Например, эпизод тушения пожара в "неклянице" Спиридоном Просфорником напоминает рассказ Синайского патерика о Георгии из Каппадокии, который однажды влез в только что протопленную печь и вытер ее своим плащом. Чудо печерского монаха Григория, заставившего разбойников два дня простоять неподвижно под тяжестью украденного ими, тоже имеет много аналогов в переводной литературе. Однако последний эпизод патерикового слова о Григории отличается оригинальностью, он прочно вписан в контекст русской действительности конца XI в. В нем рассказывается о столкновении монаха с князем Ростиславом, которого после поражения в битве с половцами при отступлении "пожьре" воды реки Стугны.

Смерть Ростислава сочувственно воспета автором "Слова о полку Игореве": "Нс тако ли, рсчс, рѣка Стугна: худу струю имѣя, пожръши чужи ручьи и стругы, рострена к усту, уношу князя Ростислава затвори днѣ при темнѣ березѣ. Плачется мати Ростиславля по уноши князи Ростиславѣ.

Уныша цвѣты жалобою, и древо с тугою къ земли прѣклонилося". Нотки печали прорываются даже сквозь документальную бесстрастность летописного рассказа "Повести временных лет" о гибели князя-юноши, утонувшего на глазах брата – Владимира Мономаха: "И половци <...> налегоша на Володимера, и бысть брань люта, и побѣже и Володимеръ с Ростиславомъ и вой его. И прибѣгоша к рѣцѣ Стугнѣ, и въбродъ Володимеръ с Ростиславомь, и нача утапати Ростиславъ перъд очима Володимеровыма. И хотѣ подхватити брата своего и мало не втону самъ. И тако утопе Ростиславъ, сынъ Всеволожь. Володимеръ же пребредъ рѣку с маломъ дружины... плакася по братѣ своемъ и по дружини своей, иде Чернѣгову печаленъ велми".

В Киево-Печерском патерике смерть Ростислава трактуется как справедливое наказание за феодальное самоуправство и жестокость – монах предсказал скорую смерть князю, отправлявшемуся в поход на половцев, и по приказу Ростислава был утоплен в Днепре: "И бывшим им у Треполя, и полкома снемшимася, побѣгоша князи наши от лица противных. И молитвою преѣха рѣку Володимер, Ростислав же утопе со всѣми своими по словеси блаженаго Григориа. “Имже бо, – рече, – судом судите – судится вам, в нюже мѣру мѣрите – возмѣрится вам”". Несовпадение нравственнополитических оценок последнего эпизода из жизни князя Ростислава отчасти объясняется различным масштабом контекста, в который включалось это событие: летописец поднимался выше интересов Киево-Печерского монастыря, ибо в поле его зрения находились бедствия всей Русской земли. Согласно летописной версии, молодой князь погиб не из-за непочтительности к печерскому монаху, а вследствие неразумия и несогласованности действий русских князей. Подобные случаи расхождения исторических свидетельств патерика с официальной летописной точкой зрения на ход событий бесценны: они или отражают версию монастырского предания, или восходят к утраченным летописным сводам, или являются отражением идейно-художественной позиции писателя.

"Слово" о Григории типично для творческой манеры Поликарпа, в произведениях которого основной конфликт нередко обусловливался выступлением святого против отрицательных явлений монастырского быта, своевластия и корыстолюбия князей. По мнению П. В. Владимирова, "бледные нравоучительные рассказы Симона далеко уступают рассказам Поликарпа, полным жизни бытовой, исторической". Например, в "Слове о Прохоре Лебеднике" чудотворец, творивший из лебеды хлеб, а из золы – соль, противопоставляется киевскому князю Святополку Изяславичу, который во время соляного голода на Руси решил нажиться на спекуляции солью из монастырских запасов. Лишь чудо – превращение украденной по его приказу соли в золу – заставило князя пережить процесс нравственного прозрения и перерождения из грешника в праведника, почитающего монастырь и его святых.

По пути дальнейшего развенчания князей из рода Изяславичей идет Поликарп в патериковом слове о печерских мучениках Феодоре и Василии, где сын Святополка – Мстислав изображается как человек, одержимый непомерной жадностью и жестокостью. Сребролюбец, он пожелал, чтобы печерский монах отдал ему сокровища, зарытые в Варяжской пещерке. Не получив желаемого, князь подверг инока пыткам: приказал сковать по рукам и ногам, не давать ни есть, ни пить; мучил так, что власяница Василия "омочилась кровью". Круг зверских истязаний завершала пытка огнем над пылающим очагом. Не стерпев обличения в бесовском желании разбогатеть нечестным путем, "шуменъ бывъ от вина", князь стреляет в Василия, и тот предсказывает Мстиславу скорую смерть от собственной стрелы. Действительно, летописный рассказ иод 1097 г. содержит известие о том, как во время междоусобной войны князь "внезапу ударенъ бысть подъ пазуху стрѣлою", однако не сообщает, что стрела, принесшая смерть Мстиславу, была его собственной. Монастырская легенда домыслила "божественное наказание" князя, но в основе ее, видимо, лежал реальный эпизод из жизни Мстислава Святополчича, когда он пытался завладеть монастырскими сокровищами. Так благодаря сильному критическому началу в рассказах Киево-Печерского патерика образы исторических деятелей той эпохи переставали быть лишь абстрактным воплощением добра или зла; они начинали обрастать, но словам В. П. Адриановой-Перетц, помыслами и поступками живых людей, далеких от официального идеала поведения.

Из рассказов Киево-Печерского патерика известно, как обитель Антония и Феодосия росла и богатела, влияла на исход борьбы князей за киевский стол, какой устав регулировал монастырскую жизнь, как совершали свой подвиг трудничества первые печерские святые. Причем авторы патерика, воскрешая страницы славного прошлого, стремились извлечь из пего уроки истории, делали проекцию в настоящее и будущее страны. "Слово" Симона о вражде между двумя духовными братьями – попом Титом и диаконом Евагрием, в сердца которых "ненавидяй добра диаволъ... ненависть вложи", превращалось в своеобразный обвинительный акт против князей, ведущих междоусобные войны, что звучало как призыв к единению русских накануне монголо-татарского нашествия.

Киево-Печерский патерик свидетельствует о неотделимости в сознании его авторов монастырской истории от общерусского и мирового исторического процесса. Честь основания главной святыни Печерского монастыря – церкви Успения Богородицы – Симон разделил между представителями трех культур: славянской, греческой и скандинавской. Успенский собор (1073–1089) возводился по инициативе варяга Шимона, строили его греческие мастера, в росписи принимал участие печерский монах Алимпий. "Иные языцы" в патерике представлены иудеями, католиками, язычниками. Действие патериковых рассказов не замкнуто стенами обители, оно перемещается то в половецкие степи и города Причерноморья, где совершают свой мученический подвиг печерские святые Евстратий и Никон, то во владения польского короля, где проходит испытание любовью Моисей Угрин.

"Слово" Поликарпа о Моисее Угрине, новом Иосифе Прекрасном, - редкий для русской агиографии образец "благочестивого романа". В нем любовная страсть женщины сталкивается со стремлением юноши сохранить телесную и духовную чистоту, посвятить свою жизнь служению Богу. Богатая вдова из "Ляшской земли" (Польши), пораженная красотой Моисея, выкупает его из плена и готова сделать своим мужем и хозяином имения, требуя взамен одного – любви. Унижая свое достоинство, она обращается за помощью к польскому королю Болеславу, но и после этого ей не удается завоевать сердце юноши. Отчаявшись, женщина подвергает Моисея страшным мукам: "...повелѣ ему по 100 ран давати на всяк день, послѣдиже и тайныя уды отрѣзати ему повелѣ, глаголющи: “Да не пощажю сего доброты, да не насытится инии сего красоты”. Моисей же лежа акы мертвъ от течениа крови, мало дыханиа в тѣле имый". После восстания в Польше он вернулся на Русь и стал монахом Печерского монастыря, получив от Бога дар исцеления от "блудной страсти".

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >