Паломническая литература. "Хождение" Иоанна Лукьянова

Серьезные изменения в XVII в. претерпевает традиционный жанр паломнического хождения на христианский Восток: в нем светское начало начинает конкурировать с религиозным. В Средние века на Руси паломничество "простецов" было под запретом. Однако в связи с обострением в XVII в. борьбы между Россией и Османской империей, православием и католичеством, никонианством и старообрядчеством подобная позиция подверглась коренному пересмотру. Возрождая традицию паломничества по святым местам, официальная церковь пыталась поднять свой нравственный авторитет, противостоять процессу обмирщения литературы и общественной жизни, укрепить православие на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Паломники на практике осуществляли идею "народной дипломатии", старались утвердить престиж Москвы как центра славянского духовного братства. Кроме того, русские путешественники по Святой земле часто выполняли и официальные задания правительства (Арсений Суханов), совершали торговые операции (Василий Гагара), решали проблемы старообрядческой церкви (Иоанн Лукьянов).

Яркий образец паломнической литературы XVII в. – "Хождение" казанского купца Василия Яковлевича Гагары, совершившего путешествие в Иерусалим и Египет в 1634–1637 гг. Причиной путешествия к Гробу Господню стало желание В. Я. Гагары "избыть грех". Из-за его "блудного и скверного жития", по собственному признанию купца, рано умерла жена, утонул корабль с товарами, начались неудачи в торговых делах. Дав обет совершить паломничество по святым местам, Гагара за год нажил вдвое больше того, что потерял. Маршрут его путешествия необычен: из Казани он отправился через Астрахань в Тифлис; по горным тропам и пустыням Малой Азии дошел до Иерусалима; побывав в Вифлееме, с караваном паломников добрался до Александрии, где удостоился беседы с патриархом Герасимом I. В Каире и его окрестностях Гагара осмотрел христианские древности и пирамиды египетских фараонов, а затем через Турцию, Валахию, Польшу и Украину вернулся в Москву.

Путевые записки В. Я. Гагары созданы в традициях купеческого хождения и во многом напоминают "Хождение за три моря" Афанасия Никитина. За границей казанского купца интересуют ассортимент, качество и стоимость товаров, рынки сбыта и караванные пути, проблемы, связанные с пошлиной и обменом денег, в меньшей степени – религиозные святыни. В Иерусалиме, мировом центре христианства, Гагара пробыл всего полтора дня и поспешил но торговым делам в Египет. Как сугубо светский человек он остался равнодушен к вопросам церковной истории и политики, однако сохранил верность религиозно-нравственной оценке увиденного. В "Хождении" Гагара подробно рассказал о землетрясении в Грузии и дал этому событию типично средневековую легендарно-историческую трактовку: "Да в той же Грузинской землѣ, меж горами высокими снежными и в непроходимых мѣстех, есть щели земные, и в них загнаны дивия звери Гог и Магох, а загнал тѣх зверей в древнем законе царь Александр Македонский. И мнози мнѣ о тѣх зверех повѣдаша, что-де недавно тѣ звѣри было, Гог и Магог, ис тѣх щилей вон выдралися, и дадиянской-де царь приходил со всею Грузинскою землею и тѣ щили велѣл камением заваляти сверху гор".

В 1653 г. появился "Проскннитарий" паломника и дипломата Арсения Суханова, совершившего несколько поездок в Грузию, Молдавию и Валахию, побывавшего в Иерусалиме, Египте и на Афоне. Главная особенность сочинений ученого монаха заключалась в их публицистическом характере и деловом стиле. Открытый противник греческого православия, объявивший единоверцев "потурчившимися папежцами" и еретиками, он упрямо отстаивал чистоту русской обрядности – двуперстия, сугубой аллилуйи, крещения посредством погружения в воду; обвинял греков в поверхностной религиозности, в небрежении к церковной службе, нарушении поста и отсутствии благочиния. По жанровой природе "Проскинитарий" – синкретическое произведение, напоминающее паломнические путевые записки, статейный список и религиозно-публицистический трактат.

Итоговым памятником древнерусской паломнической литературы является "Хождение в Святую землю" Иоанна Лукьянова, совершившего в 1701–1703 гг. путешествие в Иерусалим. Иоанн Лукьянов в конце XVII в. был священником в Москве, тайно исповедовал раскольничью веру, поддерживая связи с брынскими и ветковскими старообрядцами. В 1699–1701 гг. он служил в московской Никольской церкви, "что за Смоленскими воротами па Песках", бывшей одним из нелегальных старообрядческих центров. В 1701 г. ветковские староверы отправили священника под видом паломника в Иерусалим для изучения состояния православия на христианском Востоке, чтобы выяснить возможность принятия архиерейства от греческой церкви или посвящения в епископы одного из крупных деятелей русского старообрядчества.

Из Москвы через Орел и Киев Лукьянов добрался до Галаца, спустился на корабле по Дунаю в Черное море, где судно попало в сильный шторм. Непривычный к опасностям морского плавания, русский паломник не мог спокойно вспоминать о пережитом; "А на мори зѣло бысть вѣтръ великъ, съ верху съ корабля всѣхъ насъ збила, чрезъ корабль воду бросала морскую. Охъ, ужесть! Владыко-человѣколюбецъ! Не знать нашего корабля въ волнахъ, кажется, выше насъ вода-та, въверхъ саженъ пять". Описание состояния паломника при встрече с бушующей морской стихией в произведении Лукьянова ритмически организовано, напоминает вирши:

И егда выплыхомъ из усть Дуная въ море,

тогда морский воздухъ зѣло мнѣ тяжекъ сталъ,

и въ томъ часѣ занемощевалъ,

и сталъ кормъ изъ себя вонъ кидать,

сирѣчь блевать.

Велия нужда, кто на мори не бывалъ,

полътара дни да ночь все блевалъ.

Иоанн Лукьянов развивает традицию натуралистических описаний, берущую начало в сочинениях протопопа Аввакума. Он изображает жизнь человека, не очищая ее от физиологических подробностей. Насыщая ими рассказ о морской болезни, писатель подчиняет "низкое" высокой цели - поэтизации подвига паломника, с риском для жизни преодолевающего сопротивляющееся ему пространство.

В Константинополе московский священник осмотрел собор Святой Софии, превращенный турками в мечеть, посетил зверинец, побывал в торговых рядах. Он отдал дань уважения развитому эстетическому чувству турок, которые стремились украсить дома цветами, город – дворцами и садами, а также их практицизму и заботе о нравственности, что проявилось, например, в устройстве общественных туалетов: "Вездѣ у нихъ отходы но улицамъ и у мечетовъ: изпразнивши, да умывъ руки, да и пошелъ. Зѣло у нихъ этѣмъ доволъно! У нихъ нѣтъ такова обычая, чтобъ просто заворотись къ стѣнѣ да мочится. Зѣло у нихъ зазорно! У нихъ ета нужда не изойметъ: гдѣ не поворотился – вездѣ отходы. У насъ на Москвѣ, скаредное дѣло, наищешся, гдѣ изпразнится. Да не осуди, пожалуй, баба и при мужикахъ такъ и прудитъ. Да гдѣ денется, не подъ землю!" Натурализм описаний – примета не только авторского стиля Иоанна Лукьянова, но и всей старообрядческой литературы и шире – всей русской литературы переходного периода, испытавшей на себе влияние барочной поэтики.

Прибыв в Египет, Лукьянов был поражен природным изобилием и нищетой народа. Писатель-путешественник отмечал, что "земля около Нила добрая, и чорная, и ровная, бутто нарочно дѣлана, нигдѣ нѣтъ ни бугорчика, хошъ яйце покоти, такова гладка... А вода во всю землю Египетскую пущена изъ Нила: какъ съ корабля поглядишь: по всей земли толко что небо да вода вездѣ". Автор "Хождения" разделял народную веру в "земной рай", находившийся где-то в верховьях Нила, и этим объяснял большие урожаи, которые египтяне получают несколько раз в год. Около Иерусалима на паломников напали арабы-кочевники и "почали грабить", требуя денег: "Асыплютъ, что пчелы, рвутъ за ризы, трясутъ далой, с лошади волокутъ: “Дай пара!” Абушкамъ межи крылъ, дубиною иной въ груди суетъ: “Дай пара!”" Описание Иерусалима, которое по объему в три раза меньше, чем рассказ о пути к святому городу и обратно, менее интересно в художественном отношении и почти целиком заимствовано из "Хождения" Трифона Коробейникова.

Путевые записки Иоанна Лукьянова – произведение барочного типа, где причудливым образом смешиваются древнерусские традиции и литературные новации Петровского времени, высокое (описание религиозных святынь) и низкое (рассказ о морской болезни). По форме это паломническое хождение, однако светское содержание здесь явно преобладает. Московский священник восторгается красотой польских евреек, с удовлетворением отмечает, что во время монастырской трапезы "медку и ренскова было довольно", слушает, как горлицы на заре "курлукают". Он торгуется с купцами и таможенниками; во время нападения разбойников играет роль сумасшедшего, чтобы избежать ограбления; иронизирует над константинопольским патриархом, который ждет от русских паломников подарков, как нищий милостыни.

Записки Иоанна Лукьянова выполнены в художественно-документальной манере, причем незаурядный литературный талант автора делает их увлекательным, беллетризованным чтением: каждый факт из жизни паломника обрастает подробностями бытового или психологического порядка, сопровождается колоритными жанровыми сценами. Лукьянов, нарушая канон, рассказывает не только о себе, но и о своих спутниках - Луке и Григории. Он рисует целую галерею встреченных им лиц, среди которых люди разных сословий, национальностей, вероисповеданий: константинопольский патриарх Калинник, киевский митрополит Варлаам Ясинский, мятежный украинский полковник Семен Палий, русский посол в Турции П. А. Толстой, купец В. Н. Путимец, запорожский казак Петр. Наблюдательный и хорошо разбирающийся в вопросах политики, Иоанн Лукьянов задолго до предательства Мазепы уловил негативное отношение к гетману простых украинцев. С иронией путешественник писал о том, что гетмана Украины от собственного народа охраняют "стрелцы московские": "И гетманъ, онъ вотъ стрелцами-та и крепокъ, а то бы ево хохлы давно уходили, да стрелцовъ боятся..."

Произведение Иоанна Лукьянова испытало сильное влияние со стороны "Жития" Аввакума, так что писателя-паломника можно считать самым талантливым из последователей "огнепального протопопа". Как и "батюшка" Аввакум, Иван Лукьянов защищал интересы обездоленного, задавленного работой и нищетой народа – "мелочи", "голудбы беспартошной". Он сочувствовал киевским стрельцам, которые всю "зиму и осень по вся годы съ лѣсу не сходятъ, все на мост лѣсъ рубятъ, брусья спѣютъ, а лѣтомъ на полковниковъ сѣно косять да кони ихъ пасутъ. Хамутомъ миленкие убиты!" Лукьянов старался внушить веру в скорое освобождение от неволи русским пленникам на турецких "катаргах", которые "во адѣ сидятъ": "...на всякой лопатѣ человѣкъ по пяти, по шти прикованы; гдѣ сидить, тут и спитъ, туп, и проходъ пущаетъ. Уже на свѣтѣ такия нужды нельзя болши быть! Терпятъ миленкия, а вѣры христианской въ поругание не предаютъ. Дай имъ Богъ за сие страдание царство небесное!"

Вслед за Аввакумом Иоанн Лукьянов сознательно сталкивал в одном контексте народно-разговорную и книжно-литературную речь, используя все средства языка – от высокой церковно-славянской лексики до площадной брани. О патриархе Калиннике, потребовавшем взятку за предоставление паломникам жилья, старец "от горести лопонул": "Никакъ... онъ пъянъ, вашъ патриарх-ать? Вѣдаетъ ли онъ и самъ, что говарить? Знать... ему ѣсть печево, что уже съ мене, страннаго и съ убогова человѣка, да подарковъ проситъ. Гдѣ бола ему насъ, странныхъ, призрить, а онъ и послѣдней съ насъ хочетъ содрать!.. У нашего... патриарха и придверники такъ искуснѣя тово просятъ! А то етокому стараму шетуну какъ не сорамъ просить-та подарковъ!" Серьезность жанра паломнического хождения не помешала широкому использованию в произведении Лукьянова разных типов комического. Резкие сатирические выпады в адрес греков, отказавших в гостеприимстве русским паломникам, в то время как "сами, блядины дѣти, что мошенники, по вся годы къ Москвѣ-та человѣкъ по 30 волочатца за милостынею", соседствуют в путевых записках с прекрасными образцами само- иронии автора: "По Нилу-рѣки до Египта такия комари силныя, что сказать нельзя. Невозможно быть безъ полога, единой ночи не уснешь безъ полога. А когда мы пришли, такъ насъ комари объѣли, такъ рожи наши стали что пьяныя, угреваты, другъ друга не опознаешь..."

Стиль путевых записок Иоанна Лукьянова часто граничит с исповедальным, что придает повествованию напряженность и динамизм психологического порядка. Автор не скрывает от читателя тревог и сомнений в правильности выбранного пути; чтобы не оставить читателя равнодушным к бедам русских паломников, насыщает повествование эмоционально окрашенной лексикой: "А жили мы въ Ясѣхъ тринатцать дней, дожидались товарищей, да не дождались. Печалъно намъ силно было: пути не знаемъ, а языка и поготову ничего не знаемъ. Зѣло смутно было и мятежно, мысль мялась, всяко размышляли: итить и назадъ воротится? <...> Сколко переѣхавши да столко нужды принявъ, да назад ѣхать?! Стыдно, су, будетъ! Что дѣлать?"

Таким образом, "Хождение в Святую землю" Иоанна Лукьянова свидетельствует о росте автобиографического начала в русской литературе, о развитии традиции, у истоков которой стояло "Житие" протопопа Аввакума, а продолжением являлись путевые записки В. Г. Григоровича-Бар- ского.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >