Современные трактовки политики

Политика в эпоху постмодерна и глобализации

Современные версии политики связаны с изменениями в научном дискурсе. Вторая треть XX в. в развитии современного общества характеризуется глобальными сдвигами в технологической, социальной и информационно-коммуникативной системах, динамизм и сложность которых привели к утрате ими в процессе развития основополагающих принципов организации, и как результат – смешение разнообразных принципов и стилей в рамках одной и той же системы. Все это исключает возможность рационального познания экономики, политики, культуры, возникших в процессе человеческой деятельности. На смену модерну с его попытками "расколдовывания мира" и создания метаповествований (всеобъемлющих теорий, претендующих на полную и исчерпывающую интерпретацию мира, включая, политику), приходит постмодерн. Власть структур (государства, права, идеологий), характерная для общества модерна, задававших вполне определенные жизненные ориентиры, заменяется обществом локальных истин и морали.

По утверждению американского исследователя З. Баумана, постмодерн – это общество, где: плюрализм культур распространяется абсолютно на все (традиции, идеологии, формы жизни); происходят постоянные изменения, отсутствуют властные какие-либо универсалии; доминируют средства массовой информации и их продукты; отсутствует основная реальность, ибо все, в конечном счете, представляет собой символы[1]. Крайний динамизм и высокая скорость изменений в обществе, задаваемые процессом глобальной интеграции, способствуют социальным разрывам, постоянной трансформации как социальных институтов, так и моделей поведения. Глобализация политического пространства привела к размыванию суверенитета национальными государствами и утрате ими монопольного контроля над средствами насилия. Как следствие, их неспособность в одиночку противостоять глобальным угрозам: неконтролируемой миграции, неравенству и бедности, международному терроризму, наркотрафику и преступности.

В ситуации отсутствия рациональных интерпретаций картины мира, смысл политики сводиться к формулированию "публичной повестки дня" и производству публичных дискурсов, внедрению их в общественное мнение с помощью средств массовой коммуникации. Политическая реальность в условиях постмодерна понимается как символическая реальность, конструируемая в процессе коммуникации. В условиях кризиса политической идентичности главным для субъекта политики является его способность к символизации и репрезентации, обретение собственной идентичности и стремление заставить окружающих признать ее, а также вовремя сменить ее, если она потеряла ценность в глазах окружающих[2].

Политика как набор стратегий доминирования и контроля (М. Фуко)

Французский постструктуралист Мишель Фуко (1926–1984) в анализе политики использует генеалогический метод, сформулированный им в работе "Ницше, генеалогия, история" (1971). Генеалогия призвана проследить происхождение идентичности в сущности человеческого поведения путем переноса внимания от неохваченных структур истории к движению и столкновению исторических действий, которые бы навязывали и оказывали сопротивление структуре[3].

Согласно М. Фуко вся история предстает как столкновение множества воль, даже та история, которая обеспечивает порядок. Развитие человеческого общества представляет собой серию доминирований, центральным элементом которых выступают дискурсы (от лат. discursus – рассуждение, довод). В лекции "Порядок дискурса" М. Фуко определяет дискурс как письменное или речевое сообщение индивидов, упорядоченное на основе правил и погруженное в социальный контекст. Дискурс предстает как правила описания предметов и событий сообщения, которые определяются общностью установок индивидов, участвующих в коммуникации. С этой точки зрения, дискурсивную практику следует понимать как образцовые и повторяющиеся стратегии и технологии упорядочивания многообразия исторических действий в производстве исторических способов доминирования.

Динамика знания приводит к изменению характера власти, институтов социального контроля, и осуществляется это через изменения норм дискурса. Фуко рассматривает дискурсы как воплощение социальной власти. Основной постулат Фуко состоит в том, что определенная форма знания проявляет власть над другой и тем самым утверждается социальный контроль в обществе. Имущие и неимущие, свободные и заключенные, умственно здоровые и сумасшедшие говорят на разных языках, обладают разными формами знаний, между которыми в современном обществе отсутствует диалог. В результате одна форма знания (имущих, свободных, умственно здоровых) начинает властвовать над другой, что конкретно проявляется в утверждении и развитии институтов социального контроля – государства, работных домов, тюрем, психбольниц. По мнению Фуко, язык и власть неразрывны. Причем, не конкретные правители или люди, а существующие в языке символы, имена, в конечном счете, определяют ее характер: "Власть – это не некий институт или структура, не какая-то определенная сила, которой некто был бы наделен: это имя, которое дают сложной стратегической ситуации в данном обществе"[4]. Иначе говоря, Фуко понимал власть не как совокупность институтов и аппаратов, а, прежде всего, как множественность отношений силы, имманентных той области, где они осуществляются.

Власть "не отделима от дискурса, в рамках которого функционирует и одновременно конституирует его организацию". В любом обществе дискурс стремится к достижению властных полномочий. На это социум отвечает процедурами, которые ограничивают данные стремления и одновременно присваивают силы дискурсов. С этой целью используются техники запрета, вытеснения (она применяется в отношении дискурсов, созданных людьми, объявленными безумцами), которые фактически сводятся к третьей, которая обозначается как "воля к истине". Одновременно сами дискурсы проявляют способность к самоконтролю через "процедуры, которые действуют, скорее, в качестве принципов классификации, упорядочивания, распределения, чтобы обуздать другое измерение дискурса: его событийность и случайность". Поскольку не существует универсальных истин и сущностей, постольку столкновение во взглядах является тем местом, где происходит конфронтация. По мнению Фуко, "пространство “без места”, чистая дистанция, которые указывают на то, что противники не принадлежат к общему пространству... В известном смысле разыгрывается только единственная драма, в “безместном пространстве”, в которой без конца повторяется игра доминирований... Человечество не постепенно продвигается от сражения к сражению до тех пор, пока не приходит к универсальному взаимодействию, при котором верховенство закона полностью заменяет приемы ведения войны; человечество возводит каждый из этих видов жестокостей в систему законов и, таким образом, переходит от одного доминирования к другому... Успех в истории имеют те, кто способен понять эти правила"[5].

С этих позиций М. Фуко рассматривает политику как набор стратегий, реализующих интересы определенных социальных групп. Для иллюстрации этого он дает описание стратегий, реализующих интересы европейской буржуазии в период с XVIII столетия. Эти стратегии связаны не с прямым классовым угнетением и экономической эксплуатацией, а с выработкой механизмов так называемого паноптизма, или всеобщей поднадзорности (integral surveillance) и дисциплинирования масс в практиках их повседневной жизни. Паноптикум – структуры с автоматически функционирующей властью, причем наблюдаемые знают, что они подвергаются контролю, но не знают точно время, когда должностные лица контролируют их. В отличие от предшествующей, новая власть наказания проявлялась значительно чаще, она стала более эффективной и обезличенной и распространялась не только на преступников, а на все общество. На основе нового рационального знания возникла технология дисциплинарной власти. Механизм се реализации связан с тремя особенностями: 1) иерархическим наблюдением – возможностью должностных лиц осуществлять контроль за сферами, находящимися в зоне их влияния; 2) нормативистскими суждениями – полномочиями должностных лиц выносить суждения о нарушении поведенческих норм и соответственно наказывать нарушителей; 3) инспектированием тех, кто является наблюдаемыми субъектами. Этот "современный научно-правовой комплекс" предполагая качественно иную власть, способную контролировать всех людей, "чтобы они не могли бы даже плохо себя вести, настолько они бы чувствовали себя погруженными, брошенными в среду полной видимости, где мнения других, взгляд других, рассуждения других удерживали бы их от того, чтобы творить зло или причинять вред"[6].

Актуализация всеобщих дисциплинирующих и нормирующих режимов осуществляется через перестроение пенитенциарной системы и контроля за преступностью, системы социального здравоохранения и контроля за половыми отношениями, развитие психиатрии и контроля за психическими заболеваниями. Школа и больница, фабрика и армейский барак выступают институтами мощного дисциплинирующего воздействия, причем, отнюдь не только на "отклоняющиеся" группы. Согласно Фуко "необходимы именно механизмы исключения (exclusion) как таковые, аппараты надзора, медикализация сексуальных отношений, контроль за сумасшествием, преступностью – все те микромеханизмы власти, которые возникают с определенного момента, чтобы выразить интересы буржуазии"[7]. Введение подобных механизмов является реализацией стратегий стратификаций, которое преследует цель предупреждения антагонизма в низших слоях. Ее цель в отделении наиболее взрывоопасных групп от основной массы низших слоев: оторвать пролетариат, трудящихся от "плебса". В качестве постоянной угрозы против рабочего класса используется тюремная система, аппараты надзора и преступные элементы. Плебс же ставится перед выбором из двух дисциплинарных режимов: либо "отправиться в тюрьму или в армию, в тюрьму или в заморские колонии, в тюрьму или на службу в полицию"[8]. Классовая борьба ведется вне классов, она представляет собой множество мелких схваток, порожденных местными условиями труда и жизни. Согласно М. Фуко не существует каких-то глобальных стратегий классового господства, навязываемых угнетенным классам. Классы оформляются как результат локальных программ и стратегий, реализуемых в сетях повседневных взаимодействий. "Господствующий класс – не просто абстракция, но и непредзаданная общность. Чтобы стать господствующим классом, чтобы это господство (domination) воспроизводилось, класс должен выступить результатом набора заранее продуманных тактик, осуществляемых в русле больших стратегий по утверждению этого господства. Однако между стратегией, которая фиксирует, воспроизводит, мультиплицирует и акцентирует существующие силовые отношения, и классом, обнаруживающим себя в правящей позиции, находятся взаимные отношения производства"1.

По мнению Фуко, реализация этих стратегий связана с особым, неполитическим пониманием власти. В его построениях принципиально отсутствуют централизованная власть и вообще всякое обладание властью. Власть – это не атрибут государственного аппарата или какого-то отдельного класса. Это отношения, причем, не эксплуатации и подавления, а взаимоотношения индивидов в процессе производства знания и информации. Это отношения борьбы за истину, а более точно – за режим производства дискурсов, которые считаются истинными (научными) или ложными, за правила отделения истинного от ложного. Власть, таким образом, не только утилизирует, но и производит знание. Власть не присваивается, подобно товару, отдельными индивидами или классами. И в то же время никто не отчужден от власти. Она циркулирует через цепные и сетевые сплетения социальных связей. Фуко обращает внимание на капиллярные, постоянно реконструирующиеся формы микровласти, возникающие из локальных, специфических условий жизни. Он не отвергает возможности функционирования власти и в пирамидальных формах при осуществлении властных воздействий сверху. Но любая властная стратегия, по его убеждению, есть отношение взаимодействия, невозможное без автономного движения снизу. Формой же ее реализации становятся самые разные пространства и тела[9].

Политика как набор диспозиций и практик легитимного господства (П. Бурдье)

В центре внимания французского социолога и философа П. Бурдье – отношения господства, которые задаются структурами (габитус, класс, капитал, рынок, интерес и т.д.), организующими социальное и политическое пространство. Борьба за занятие доминирующих позиций в современном обществе ведет к таким формам господства, где сосуществуют как открытые формы политического или экономического принуждения, так и замаскированные символическим принуждением. П. Бурдье уделяет особое внимание соотношению смысловых и принудительных отношений, символическим аспектам господства в социальных порядках.

Главная тема П. Бурдье – изучение социальных импровизаций как реакций на изменения жизни, которые представляют собой отрефлексированный набор практических действий индивидов, осуществляемых в конкретном социальном поле (политическом, экономическом, социальном, культурном, символическом). В каждом поле имеет хождение соответствующий капитал, выступающий в материальном или смысловых, символических состояниях. В зависимости от обладания этими капиталами группы имеют разную власть над тем или иным полем. Чтобы иметь успех в каждом поле, человеку требуется не просто знание его правил, а наличие чувства, как, собственно, играть, т.е. необходимо постоянно осуществлять рефлексию относительно преимуществ и слабостей других участников взаимодействия, своих собственных возможностей, а также учитывать происходящие изменения в самом поле.

В определенном месте и в конкретное время социальные практики могут быть весьма динамичными, подвергаться существенным инновациям, и наоборот. Аналогично и агенты, будучи в разных условиях, проявляя разную активность социальной самоорганизации, неравномерно вступают в социальные отношения: кто-то готов выйти за традиционные рамки взаимодействия, принять нестандартные решения, а кто-то нет. Наконец, люди имеют неравномерный доступ к капиталу, что также сказывается на характере их социальной импровизации, готовности к встрече с нарушениями относительно устоявшихся правил игры и на этой основе осуществлять необходимую самоорганизацию для эффективной включенности в те или иные сферы жизнедеятельности. Формирование позиций в каждом поле между господствующими и подчиненными группами П. Бурдье представил в виде формулы: (габитус) × (капитал) + поле = социальные практики[10].

Центральная категория теории политических полей П. Бурдье – габитус. Согласно ему, габитус – система прочных приобретенных предрасположенностей... "предназначенных для функционирования в качестве структурирующих структур, т.е. в качестве принципов, которые порождают и организуют практики и представления, которые объективно приспособлены для достижения определенных результатов"[11]. Таким образом, габитус как системы присущих индивиду диспозиций мышления и действия, являются результатом его знаний и опыта. Габитус выступает в качестве структуры, продуцирующей формирование политических позиций групп. Как матрица восприятий и классифицирующих практик, габитус выступает важнейшим опосредующим элементом в формировании чувства позиции, влияет на политическое мнение и поведение классов. Эти диспозиции мышления используются в дальнейшем индивидами как активная способность вносить изменения в существующие структуры и как исходные установки для социальной импровизации, которая порождает и организует инновационные практики индивидов. Как правило, они не предполагают сознательной нацеленности на достижение определенных целей, поскольку основаны на жизненном опыте и формируются благодаря рефлексивности индивидов: постоянному мониторингу того, что относится к возможностям и невозможностям, свободам и необходимостям, разрешениям и запретам. Естественно, что в конкретных жизненных ситуациях люди исключают наиболее невероятные практики, но используют ранее приобретенные успешные импровизации.

Габитус выступает активным структурирующим началом коллективной и субъективной идентификации, продуцирования рангов и порядков. "Поскольку habitus, – замечает П. Бурдье, – это бесконечная способность для производства мыслей, восприятий, выражений и действий, пределы которой заданы историческими и социальными условиями его производства, то и обусловленная и условная свобода, которую он представляет, также далека от создания непредсказуемого нового, как и от простого механического воспроизводства первоначальных условий"[12]. В связи с этим концепция габитуса позволяет более объективно выявлять "субъективные ожидания", предрасположенности к политической импровизации определенного рода. По мнению П. Бурдье, характер действия зависит от специфических шансов, которыми обладают индивиды, различия между индивидуальными габитусами обусловливают неравномерность их социальных притязаний. Это проявляется буквально во всем в нашей повседневной жизни: склонность, например, к инвестициям зависит от власти над экономикой. Люди формируют свои ожидания в соответствии с конкретными представлениями доступного и недоступного, того, что "для них" и "не для них", тем самым приспосабливая себя к вероятному будущему, которое они предвидят и намечают осуществить. Бурдье замечает: "Такая предрасположенность, всегда отмеченная (социальными) условиями ее приобретения и реализации, обычно приспособлена к объективным шансам удовлетворения потребностей или желаний, настраивает агентов “по одежке протягивать ножки” и, таким образом, играет важную роль в процессах, направленных на создание вероятной реальности"[13].

Предрасположенность человека к той или иной импровизации во многом зависит от средств – от объема и структуры капиталов, которыми он располагает. С их помощью люди могут проявлять активность и самоорганизацию. По мнению П. Бурдье, капиталы выступают как своего рода "структуры господства", позволяющие индивидам через импровизации, горизонтальную и вертикальную социальную мобильность реализовывать жизненные стратегии, достигать конкретных целей. Естественно, чем больше объем капиталов, чем более они разнообразны, тем легче их владельцам проявлять динамичность в своей организации, достигая поставленные цели.

П. Бурдье выделяет четыре группы капиталов:

  • 1) экономический капитал – представляет собой самые различные экономические ресурсы, которые могут быть задействованы агентом, – деньги, разнообразные товары и т.д.;
  • 2) культурный капитал – включает в себя ресурсы, имеющие культурную природу. Это, прежде всего, образование, авторитет учебного заведения, который окончил индивид, востребованность его аттестатов и дипломов на рынке труда. Важным элементом культурного капитала является и собственно культурный уровень самого индивида;
  • 3) социальный капитал – это все средства, связанные с принадлежностью индивида к конкретной социальной группе. Очевидно, что принадлежность к высшему классу дает индивиду специфические выгоды поля. Выгоды поля могут быть самые разные – обладание властью, экономическими или интеллектуальными ресурсами, занятие определенных статусных и доминирующих позиций т.д.;
  • 4) символический капитал – олицетворяют имя, престиж, репутация, узнаваемость[14].

Все социальное пространство неравномерно распределено во времени и пространстве и состоит из нескольких полей – поля политики, поля экономики, поля религии, научного поля, поля культуры и т.д. То или иное социальное поле не может существовать без адекватной полю практики агентов: в политическое поле попадают не все, а лишь те индивиды, которые, так или иначе, имеют отношение к политике; в религиозное – верующие люди; в научное – лишь люди, имеющие отношение к производству систематизированного знания, и т.д. Вводя понятие "агент", П. Бурдье отказывается от традиционно структуралистского понятия "субъект", согласно которому социальная структура полностью детерминирует и социальный статус человека, и его поведение. Агенты предрасположены к собственной активности и импровизации. Чтобы поле функционировало, необходима не просто формальная активность агентов по отношению к полю. Нужна еще их предрасположенность действовать по его правилам, наличие у них определенного габитуса, включающего в себя знание правил поля, готовность их признавать и адекватно действовать, более того – осуществлять импровизацию. В этом плане весьма показательно поведение большинства российских предпринимателей в рамках нарождающихся рыночных отношений. Приобретение ими габитуса собственно коммерческой деятельности, требующей рефлексивности и постоянных инноваций, происходит при дефиците у них образовательного капитала, небольшом объеме экономического капитала.

Поле всегда предстает перед агентом уже существующим, заданным, а конкретно индивидуальная практика может лишь воспроизводить и преобразовывать поле. Так, например, конкретные люди, готовые и могущие заниматься предпринимательством, входят в экономическое ноле. Их предпринимательские действия инновационного толка в данном экономическом поле одновременно и воспроизводят, и в определенной степени трансформируют поле. Затем воспроизведенное уже новое поле, со своей стороны, предоставляет возможность и средства для инновационной экономической практики агентов, одновременно придавая их поведению нормативную заданность. И далее процесс повторяется вновь и вновь. Таким образом, концепция поля позволяет П. Бурдье учесть в социальной практике агента сознательное и спонтанное, вычленить два принципиально различных механизма порождения действий. С одной стороны, правила поля предполагают хотя бы минимальную рациональность (постановка целей, выбор средств и достижений и т.д.), а с другой – спонтанную ориентацию, импровизацию.

Представление политики через призму полей оказывается эффективным инструментом при анализе реального политического противоборства. Поле предстает как пространство борьбы и компромисса самых различных сил, что в итоге выражается в конкретных постоянно изменяющихся политических практиках. В немалой степени отношение борьбы и союзов, их характер зависят от различий собственных характеристик агентов. П. Бурдье особо подчеркивает, что в поле всякая компетентность (политическая, интеллектуальная, экономическая, социальная и т.д.) является не просто технической способностью, а капиталом, необходимым, чтобы пользоваться потенциальными правами и возможностями, формально существующими для всех.

Политика как технологии господства и подчинения (Ю. Хабермас)

Немецкий философ и социолог К). Хабермас (р. 1929) анализирует политику в контексте теории коммуникативного действия. Рассматривая современный институциональный порядок, Хабермас задумался над природой нарастающих проблем социального государства: отчуждением власти от личности, причинами кризиса легитимности институтов позднего капитализма, недовольством населения их деятельностью. "Недовольство это ...в глубинных реакциях на социальную модернизацию, которая под давлением императивов экономического роста и развития государственных структур все больше вторгается в экологию органических жизненных форм, во внутренние коммуникативные структуры исторических жизненных миров"[15]. Внутри системы бюрократического государства эти проблемы решить нельзя. Необходимо изменить отношения между государством и обществом, властью и жизненным миром индивида.

Исходя из базового тезиса Франкфуртской школы о том, что история – это процесс рационализации, Ю. Хабермас различает два типа рациональности: 1) экономическую как процесс роста производительных сил путем отбора и рационализации средств и 2) коммуникативную – рационализация действий, ориентированных на взаимопонимание путем устранения отношений принуждения, которые встроены в структуру коммуникации. Указанные типы рациональности действуют разнонаправлено. Экономическая, научно-техническая рациональность подавляет личность и ее субъективность, допускает творчество только в тех пределах, которые определены расчетом и системой власти. Напротив, коммуникативная рациональность, предполагает проявление и развитие субъективности, индивидуальности и устранение насилия. По мнению Ю. Хабермаса, коммуникация является самым важным социокультурным явлением, выражающим сущность человека, характер его взаимодействия с другими людьми. Проект модерна, сформировавшийся в эпоху Просвещения, остался незавершенным. Коммуникативной рациональности, согласно Хабермасу, пока нет, есть только ложная интеракция – система отношений между людьми, обусловленная экономической рациональностью. Чтобы увеличить рациональный потенциал в мышлении и социальных действиях людей, Ю. Хабермас ратует за особый вид знания, которое достигается в процессе саморефлексии. Под саморефлексией он понимает способность людей как социальных агентов отражать свое собственное развитие, действовать более сознательно, ответственно, самокритично, автономно от влияния внешних структур. С развитием саморефлексии связывается эмансипационная коммуникация, ибо люди могут осознать те внешние силы, которые до сих пор влияли на них латентно[16].

Главный недостаток, по его мнению, монетарпо-бюрократической (формальной) рациональности, основанной на целерациональном действии, состоит в том, что она привела к беспрецедентному росту производительных сил, но вместе с тем к технологическому контролю над жизнью людей. Это стало главной проблемой для современных обществ. Ее принципиальное решение Ю. Хабермас видит в том, чтобы формальной рациональности противопоставить коммуникативную рациональность, эмансипированную от внешнего принуждения и насилия. Он ратует за такой тип коммуникации, который не допускает давления со стороны экономических, политических, культурных и иных институциональных структур над жизненным миром людей, что в принципе исключает социальное принуждение, отношения эксплуатации и доминирования. В его основе гуманистический тип рациональности, поскольку главное в коммуникации – достижение понимания, гармонизация планов индивида с другими участниками взаимодействия. Данная гуманистическая рационализация способствует возрождению консенсуса, основанного не на силе внешнего информационного давления, а на авторитете аргументов: "Чем дальше дифференцируются структурные компоненты жизненного мира и процессы, вносящие свой вклад в его сохранение, тем больше выступают связи интеракции при условии рационально мотивированного понимания (и), следовательно, происходит образование консенсуса, который, в конечном счете, покоится на авторитете лучшего аргумента"[17]. Он полагал, что "коммуникативный разум, несмотря на свой чисто процедурный, свободный от любого религиозного и метафизического содержания, характер, непосредственно вовлечен в происходящий в обществе процесс; акт взаимопонимания начинает выполнять функции механизма координации действий. Совокупность коммуникативных действий подпитывается ресурсами жизненного мира и одновременно образует среду, воспроизводящую конкретные жизненные формы"[18].

Ю. Хабермас является автором теории "рефлексивной демократии", центральным звеном которой является концепция коммуникационного дискурса. В трактовке Хабермаса дискурс представляет собой социально обусловленную организацию речи, в которой внешние силы не влияют на аргументы, используемые при интерпретации тех или иных явлений социальной жизни. Дискурс строится как многоуровневый рефлексивный диалог, в ходе которого только сила аргументов, эмансипированных от влияния внешнего воздействия, определяет, что считать важным и истинным. По Хабермасу, свободный общественный дискурс, эмансипированный от любого внешнего принуждения, способен придать человеческой коммуникации во всех сферах общественной жизни рационально-гуманистический характер. Фактором же конструирования самого эмансипированного коммуникационного дискурса является публичная сфера, представляющая собой своего рода буферное социальное пространство между государственной властью и частной жизнью граждан. Публичная сфера, полагает Хабермас, наименее ангажирована, в ней существует благоприятная среда для свободных дискуссий, ибо на нее не могут непосредственно влиять ни интересы государства, ни интересы частных лиц. Вместе с тем в публичной сфере обсуждаются, как, например, на свободных парламентских дебатах, наиболее актуальные социальные, экономические и политические проблемы, Прежде всего в публичной сфере создаются условия для коммуникационного дискурса, эмансипированного от внешнего принуждения. Развитию публичной сферы способствовали рыночные отношения, демократия, СМИ. Заслуга прессы состояла в том, что она подвергала критике ценности и нормы феодального общества, его закрытость для свободных дискуссий. Однако усиление буржуазного государства все более приводило к тому, что оно становилось выразителем интересов узких социальных групп. Произошло взаимопроникновение частной собственности и публичной сферы[19]. Как следствие, современный коммуникационный дискурс все больше приобретал форму "маскарада" свободных дебатов[20]. Информация стала товаром, а СМИ, находящиеся в частной собственности, превращаются в коммерческое предприятие, ориентированное на прибыль, на "подталкивание аудитории к непрерывному потреблению"[21].

Социальной основой рефлексивной демократии Ю. Хабермас считает классовый компромисс. В связи с этим нейтрализация оппозиционных противоречий возможна путем публичных дискуссий и постепенной "ликвидации" идеологии. По его убеждению, это должно способствовать установлению в обществе "свободных от принуждения коммуникаций" в рамках "всеобщего социального согласия". Действие коммуникативной теории распространяется на принятие практических решений на основе достигнутого соглашения в процессе коммуникативного взаимодействия. Согласно теории Хабермаса, благодаря активной роли государства, получившего некоторые возможности планирования и регулирования производства, рычаги более справедливого распределения, существенно изменились экономические закономерности позднего капиталистического производства. Это позволяет государству добиваться компромисса в рамках существующих формально-демократических структур. Тем самым источник и способы разрешения кризисов переместились из экономической сферы в административно-управленческую.

Одновременно, Ю. Хабермас отмечает, что формирование буржуазного "гражданского" общества как способа интеграции частных интересов, высвобождающихся из-под господства сословных ограничений, приводит к возникновению института общественного мнения. Общественное мнение принимает на себя политическую функцию консолидации "третьего сословия" и критического контроля за использованием властных полномочий. Создается автономная публичная сфера, предохраняющая процесс свободной самоорганизации равноправных субъектов от вмешательства государственных и сословных интересов. Ее основное орудие – убедительный аргумент. Преодоление отчуждения личности возможно лишь путем легитимации социального взаимодействия, основанного на гуманистической кооперации людей во всех сферах общественной жизни, на общем понимании. "Действия вовлеченных агентов координируются не эгоцентристскими просчитываниями успеха, а посредством актов достижения понимания, – отмечал он. – Участники коммуникативного действия не ставят свои успехи на первое место – они преследуют индивидуальные цели при условии, что они могут гармонизировать свои планы действия на основе общих ситуационных определений"[22]. В условиях модернизирующихся западных обществ коммуникативная рациональность вытесняется рациональностью экономической и административной.

Ю. Хабермас выделяет три типа социальных техник (технологий): а) техники, производящие вещи (т.е. техники производства)', б) техники, позволяющие использовать системы знаков (т.е. техники коммуникации)•, в) техники, позволяющие определить поведение человека (т.е. техники подчинения). Технологии подчинения связаны с властью. Ю. Хабермас выделяет два типа власти, осуществляемых посредством коммуникации: "...власть, рождающуюся в процессе коммуникации, и административно применяемую власть. В деятельности политической общественности встречаются и перекрещиваются два противоположных процесса: с одной стороны, коммуникативное формирование легитимной власти, которая рождается в свободном от всякой репрессивности процессе коммуникаций политической общественности, а с другой – такое обеспечение легитимности через политическую систему, с помощью которой административная власть пытается управлять политическими коммуникациями"[23]. Оба процесса – спонтанное формирование мнений, благодаря автономным объединениям общественности и организованное обретение лояльности масс – проникают друг в друга, их соотношение, всякий раз, определяет конкретная ситуация.

Политика – результат человеческой рефлексии (Э. Гидденс)

Понимание политики английским социологом Э. Гидден- сом (р. 1938) выводится из теории радикального модерна (так он определяет нынешнее состояние современности). Общество радикального модерна – это новая реальность, где институциональное развитие создает в общественном сознании чувство фрагментации и дисперсии (рассеивания) социальной реальности. Дисперсия задана мега-трендами развития по пути к глобальной интеграции мира. Глобальные проблемы начинают доминировать в общественном сознании, а повседневная жизнь превращается в комплекс реакций на абстрактные системы, что влечет за собой и приобретения, и потери. В этих условиях набирает активность процесс рефлексивности людей относительно их самоидентификации. Поэтому необходимы скоординированные политические действия, как на глобальном, так и на локальном уровнях[24]. По Гидденсу, радикальный модерн отличает крайний динамизм, неимоверно возросшая скорость изменения всех процессов в обществе, благодаря которым мир не просто быстро меняется, он становится "ускользающим", т.е. обретает принципиально иную социокультурную динамику[25]. Речь идет не о формационных изменениях и не об изменении структур и их функций, а о темпах изменений в социальных практиках, образцах поведения людей, их мышлении и знании. Радикальный модерн глобализирует пространство, на котором происходят трансформации, несопоставимые со сферой изменения во всех досовременных обществах: практически все регионы мира социально и информационно втянуты во взаимодействие друг с другом. Глобализация активно влияет на локальный социум, она "является причиной возрождения местной культурной идентичности... Местный национализм оживает в ответ на глобализационные тенденции"[26]. В условиях радикального модерна иной становится внутренняя природа современных институтов. Структурно-функциональная целостность, характерная для линейной динамики развития социума, сменяется разрывами социальной преемственности, нарушениями. Общество реагирует на разрывы путем развития рефлексивности, как институциональной, так и индивидуальной. Под рефлексивностью Гидденс понимает способность индивида к критическому переосмыслению реальности на основе новой информации[27]. Благодаря рефлексивности знания людей обретают характер динамического фактора, способствующего постоянной трансформации как социальных институтов, так и моделей поведения индивидов. Возникает чрезмерно подвижная "рефлексивная реальность", способная к самотворению и самоорганизации.

В обществах радикального модерна принципиально изменились системы контроля над средствами насилия. В домодерновых цивилизациях военная сила всегда играла самую важную роль в жизни обществ, но никакой тиран не был в состоянии сохранять монопольным контроль над средствами насилия, поскольку войны и восстания постоянно сто нарушали. В государствах радикального модерна – правители успешно и длительно осуществляют монополию на средства насилия. Кроме того, политическое пространство приобретает реальные глобальные контуры. Политика в одной стране находит свой отклик в мировом сообществе в целом. И наоборот: политика мирового сообщества ныне добивается все более реальных результатов в защите прав человека, в предотвращении деяний, опасных для общества и природы, от кого бы они ни исходили. Особые усилия принимаются мировым сообществом по свертыванию политики насилия, предотвращению экстремизма и терроризма.

Радикальный модерн существенным образом трансформирует характер политических взаимодействий людей, изменяет представления о социальном времени и пространстве. "Привязанность" к какому-либо географическому месту, характерная для традиционных культур, заменяется коммуникацией "между множеством индивидов, которые никогда не встречались друг с другом физически". Даже обретение социальных статусов перестало ограничиваться конкретным культурным и географическим пространством. Индивид имеет возможность плюралистического выбора жизненных стратегий, смены своей персональной и групповой идентичности.

Важнейшим параметром современного общества является качественное возрастание рисков для его членов. Если в традиционном обществе человек, как правило, полагался на традиции, веру в судьбу или сверхъестественные силы, то в условиях модерна он должен сам постоянно выбирать вариант решения жизненно важных для него проблем, руководствуясь при этом, либо оценками экспертов или тем, что подсказывает ему его биографический, а также коллективный риск-опыт. По Гидденсу, риски обусловлены социокультурной динамикой радикального модерна. Они возникают из неопределенности функционирования социальных практик, основанных на различном запасе опыта (сюда он относит конкретные институты, партии, движения), а также потенциальной непредсказуемости деятельности конкретных агентов, вытекающих из системных отношений рефлексивного типа. "Жить в эпоху “поздней современности” – значит жить в мире случайности и риска – неизменных спутников системы, стремящейся к установлению господства над природой и рефлексивному творению истории"[28]. Современные риски знаменуют расставание с традиционными способами деятельности, в силу чего современный человек оказывается перед лицом неизведанного будущего, структурирование которого Гидденс называет его "колонизацией". Исчисление риска в колонизации будущего никогда не является полным: возможность неожиданных и непредвиденных исходов присуща любой сфере деятельности человека. Отсюда – неизбежность разработок абстрактных схем, нацеленных на учет степени реализации той или иной возможности. Эти схемы становятся неотъемлемым компонентом деятельности современного человека, одной из постоянных установок, присущих его сознанию, что позволяет говорить о новом, ранее неизвестном качестве личности. Современный человек в массе стремится к стабильному, даже рутинному образу жизни, благодаря чему обеспечивается "онтологическая безопасность"[29]. Это своего рода защита от расширения институциональных областей риска, которые в силу своего функционирования производят неопределенности. Как полагает Гидденс, "культивированный риск здесь совпадает с некоторыми базовыми установками, присущими современности. Способность нарушать устои, открывать новые пути и таким образом колонизировать участок неизведанного будущего является неотъемлемой частью тревожного характера современности"[30].

Социокультурная динамика радикального модерна по-новому ставит проблему консолидации демократии (упрочения ее институтов). Для ее анализа Гидденс вводит понятие "демократизация демократии", под которой он понимает непрерывный процесс социальной самоорганизации граждан, готовность к "экспериментам с альтернативными демократическими процедурами, особенно если это поможет приблизить принятие политических решений к повседневным заботам граждан"[31]. Возникают новые формы политических практик, которые являются источниками движения к самоорганизации. Их носителями выступают "заинтересованные группы" (экологические движения, группы самопомощи), которые в отличие от предшественников, борются за свободу самореализации – независимый выбор жизненного пути или жизненных стилей. Их задача – создание культуры гражданственности. "Демократизация демократии, – отмечает социолог, – зависит от воспитания мощной культуры гражданственности. Рынок сам по себе не способен породить такую культуру. Гражданское общество – это арена, где вырабатываются демократические убеждения, в том числе терпимость"[32]. Э. Гидденс подчеркивает, что "демократизация демократии" – это глобальный процесс. "Демократизация демократии, – замечает он, – нужна не только зрелым демократическим государствам. Она может способствовать построению демократических институтов там, где они слабы и страдают дистрофией. Невозможно построить более открытое и демократическое общество исключительно “сверху”, его необходимо создавать снизу, через возрождение гражданской культуры. Этой цели не добиться одной заменой государственного контроля на рыночный механизм"[33]. В этом плане Э. Гидденс критически оценивает шансы России, где правит бал "бандитский капитализм", сохраняются сильные авторитарные традиции.

Упорядоченные в пространстве и во времени социальные практики[34] разнятся в разных странах, и соответственно своеобразны в одной и той же стране в разные периоды ее истории. При этом, он особо подчеркивает, что социальные практики не создаются социальными акторами, а лишь постоянно воспроизводятся ими. В свою очередь, индивиды, усваивая в ходе социализации ценности и нормы социальной деятельности, обеспечивают повторение социальных практик, что и делает возможным их типизацию. По Гидденсу, структуры так же имеют рефлексивный характер. Рефлексивная структура в его представлении – это образец социальных отношений, существующий в определенное время и в определенном пространстве, который предполагает относительно динамичные модели поведения рефлексивных индивидов. На этом основании такие социальные институты, как партия, государство, бюрократия или семья и т.д., рассматриваются Э. Гидденсом как определенные отношения людей и как образцы поведения, существующие какой-то промежуток времени. Применительно к социальной жизни Гидденс различает два вида структур: правила и ресурсы. Под правилами имеются в виду определенные факторы порядка в контексте неопределенностей радикального модерна – "способы или обобщенные процедуры, используемые в процессе установления/воспроизводства социальных практик"[35]. При этом он особо подчеркивает, что правила не сводятся к набору рациональных, математических принципов, это скорее способность применять обобщенную процедуру – "технику “делания” социальных действий" – в общественно одобряемом контексте с учетом моральной оценки действий как "справедливых" или "несправедливых"[36]. Правила обусловливают структурирование того, что происходит в жизни, типично для нее. Наиболее устоявшиеся правила превращаются в институализированные практики, характерные для определенного времени и пространства. По Гидденсу, "институты представляют собой наиболее стабильные черты социальной жизни"[37]. Но, разумеется, они сохраняют тенденцию рефлексивности – социальные акторы могут модифицировать и даже отвергать их.

Второй вид структуры – ресурсы – также возникает только в результате человеческой деятельности. Ресурсы могут проявляться в двух видах: в локализированной форме или в форме власти. "Локализированные ресурсы" включают в себя полезные ископаемые, землю, инструменты производства и товар. По Гидденсу, эти ресурсы не существуют сами по себе, они становятся ресурсами только благодаря человеческой рефлексивности. Так, земля не является ресурсом до тех пор, пока ее кто-то не обрабатывает. "Властные ресурсы" – нематериальные ресурсы, которые проявляются в том, что одни индивиды способны доминировать над другими, заставлять их выполнять свои желания, и в этом смысле люди сами становятся ресурсами, которые могут быть использованы другими людьми. При этом он настаивает на том, что власть на ресурсы может существовать лишь в том случае, если она воспроизводится в процессе человеческой интеракции. Власть не является чем-то, что человек имеет, до тех пор пока он ею действительно не пользуется.

Само понятие агента у Гидденса напрямую связано с реализацией той или иной власти. Для того чтобы быть агентом, необходимо обладать способностью вмешиваться в события, оказывать влияние на какой-то процесс, включая и действия на использование власти другими. Агент перестает быть агентом, если теряет возможность властвовать. В связи с этим Гидденс не приемлет традиционные концепции власти (власть как свойство общества или как способность достигать желаемого результата). Его представление о власти двойственно: с одной стороны, это способность индивидов приводить в действие решения, которые они сами выбирают, а с другой – "мобилизация направления", задаваемого институтами общества. Люди могут выбирать не произвольные политические стратегии, а лишь те, которые будут "позволены" обществом. Поведение людей в обществе, как считает Гидденс, безусловно, сдерживается наличием властных отношений, ибо все социальные действия так или иначе связаны с этими отношениями. При этом он рассматривает власть как инструмент, с помощью которого агенты могут изменять положение вещей или действия других людей (сдерживать или ограничивать их свободу). В то же время власть увеличивает свободу действий тех агентов, которые ею обладают: то, что ограничивает одного, позволяет другому действовать более активно и свободно.

  • [1] См.: Bauman Z. Intimations of Postmodernity. London: Rouledge, 1992.
  • [2] Подробнее о сдвигах в обществе постмодерна см: Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург, 2000; Валлерстайн И. После либерализма. М., 2003; Фукуяма Ф. Наше постчеловеческое будущее. М., 2004; Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск: Изд-во Новосибирского университета, 1995; Кравченко С. А. Социология модерна и постмодерна в динамически меняющемся мире. М., 2007.
  • [3] Foucault М. Nietzsche, genealogy, history // ed. by P. Rabinow. The Foucault Reader. Harmondsworth: Peregrine Books, 1986. P. 76–100.
  • [4] Цит. по: История теоретической социологии. Т. 4. СПб., 2000. С. 288.
  • [5] История теоретической социологии. Т. 4. СПб., 2000. С. 85–86.
  • [6] Фуко М. Око власти // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002. С. 229–230.
  • [7] Foucault М. Power I Knowledge: Selected Interviews and Other Writings. 1972– 1977. Hampstead, 1980. P. 101.
  • [8] Ibid. P. 23.
  • [9] Foucault М. Power I Knowledge: Selected Interviews and Other Writings. 1972– 1977. Hampstead, 1980. P. 159, 201, 207.
  • [10] См.: Rourdieu Р. Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.
  • [11] Бурдье П. Структуры, habitus, практики // Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск: Изд-во Новосибирского университета, 1995. С. 17-18.
  • [12] Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск: Изд-во Новосибирского университета, 1995. С. 20.
  • [13] Там же. С. 31.
  • [14] Бурдье П. Социология политики. М.: Socio-Logos, 1993. С. 57.
  • [15] Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 44.
  • [16] Habermas J. Knowledge and Human Interests. London: Heinemann, 1971. P. 212.
  • [17] Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. 2. Boston: Beacon Press. P. 288. Цит. по: История теоретической социологии: в 4 т. T. 4. СПб.: РХГИ, 2000. С. 618.
  • [18] Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: Весь мир, 2003. С. 326.
  • [19] Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge: Polity Press, 1962. P. 141.
  • [20] Ibid. P. 195.
  • [21] Ibid. P. 192.
  • [22] Habermas J. The Theory of Communicative Action Vol. 1. Reason and Rationalization of Society. Boston: Beacon Press, 1984. P. 286.
  • [23] Хабермас Ю. Философский спор вокруг идеи демократии // Демократия. Разум. Нравственность: Московские лекции и интервью. М., 1995. С. 51.
  • [24] Guldens A. The Consequences of Modernitv. Cambridge: Polity Press, 1990. P. 150.
  • [25] См.: Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь. М.: Весь мир, 2004.
  • [26] Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь. М.: Весь мир, 2004.
  • [27] Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2003. С. 40.
  • [28] Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age. Cambridge: Polity Press, 1991. P. 109.
  • [29] Гидденс Э. Устроение общества. Μ.: Академический проект, 2003. С. 385.
  • [30] Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age. P. 126.
  • [31] Гидденс Э. Ускользающий мир. С. 90.
  • [32] Там же. С. 91.
  • [33] Там же. С. 91-92.
  • [34] Гидденс Э. Устроение общества. С. 40.
  • [35] Гидденс Э. Ускользающий мир. С. 65.
  • [36] Там же. С. 63.
  • [37] Там же. С. 65.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >