Мистика как феномен

Современный человек, зачарованный успехами науки, с подозрением относится к интуитивным формам постижения реальности. Между тем, древние знали гораздо больше, чем мы. В этом одно из поразительных открытий современной науки. Физики, создающие картину мироздания, обнаруживают контуры своих космогоний в индийской и буддийской тантре. Химики высказывают предположение, что их наука – ответвление утраченной алхимической символики. Биологи констатируют известную исстари способность мельчайшей клетки воспроизводить целостность живого существа. Реаниматоры читают как некое пособие Тибетскую книгу мертвых, написанную 12 веков назад. Психологи, разъясняющие природу фантомов сознания, обращаются к шаманизму. Культурологи озадачены потрясающими провозвестиями, заключенными в текстах далекой старины.

Культура, судя по всему, вовсе не развивается как единый процесс, напоминающий заполнение резервуара. В ее течении бывают утраты, зоны забвения, вычеркивания. Однако возникают и возвраты, дальние оклики, диалоги давнего и актуального. Мистический компонент культуры у нас тщательно вытравляется. Любое произведение, выпадающее из узко трактуемой рационалистической традиции, замалчивалось или изобличалось. Философ, опирающийся на интуицию, оценивался как иррационалист. Слово "мистик" приобретало негативный смысл. Между тем мистика обладает несомненным прогностическим потенциалом. Она является специфическим, но полноценным типом знания, в котором скрыты мощные обновленческие тенденции культуры.

Мистик полагает, что приобщиться к тайнам Вселенной можно не только путем размышления, эксперимента, анализа, но и посредством интуиции. Однако мистика опиралась не только на интуицию. На протяжении веков мистики вели тонкую и своеобразную работу с человеческой психикой. Они пытались понять тайны подсознательных, глубинных предощущений. Опыт медитации, т.е. предельного духовного сосредоточения, многодневных постов, умерщвления плоти, рождал, разумеется, какие-то толчки мысли, позволял приобщаться к тайнам мироздания.

Обратимся, например, к христианству. Обряд крещения в нем предполагал погружение человека в воду, этот обычай восходит к древним христианам. Расчет делался на то, что, оказавшись без дыхания, человек сможет освободить потенциал интуиции, обрести глубокий духовный опыт. Угасающее сознание прорвется к непостижимым тайнам.

Между наукой и мистикой существуют многомерные связи. Именно в мистике родилась идея всеохватности, универсальности, цельности мира. Но разве наука исходит не из тех же предпосылок? Оказывается, нет, во всяком случае не всегда. Были эпохи, когда мистика дополняла науку, но, избавившись от смутного интуитивного постижения бытия, последняя кое-что утратила, стала теснить интуицию, дробить познание.

Великие мистики Средневековья Я. Бёме, Парацельс (1493– 1541), М. Экхарт обладали огромным гностическим даром. Это подчеркивает Бердяев: "Ведь должно признать, что истина может открываться через искусство Данте и Достоевского или через гностическую мистику Якова Бёме в гораздо большей степени через

Когена или Гуссерля"[1]. Общеобязательность научного сознания – вовсе не единственный прорыв к истине, по мнению философа.

Самая сильная сторона большей части оккультных учений – это представление о космичности человека. Только мистики хорошо понимали, что все происходящее в человеке имеет мировое значение и отпечатывается на космосе. Знали они также, что душевные стихии человека космичны, что в человеке можно открыть все наслоения мира. Например, гнев для мистиков – не только стихия человеческой души, но и стихия космоса. Астрология, как подметил Бердяев, угадала неразрывную связь человека с космосом и благодаря этому прорвалась к истине, скрытой от науки о человеке, не знающей неба, и от науки о небе, не знающей человека.

Проблема приобретает совсем иное освещение, если мы поставим вопрос конкретно: является ли мистический опыт чисто субъективным феноменом или за ним стоит некая реальность? Мистические учения дают развернутую картину мира. Они описывают Вселенную, ее различные ярусы, раскрывают тайны психики, предлагают способы исцеления, толкуют о строении духа. Причем многие представления о мире и человеке в различных мистических учениях совпадают.

Возникает вопрос: откуда взялось это "тайное знание"? Является ли оно плодом досужего ума, фантазии и вымысла или отражает некую реальность, остов иного бытия? Русские философы – Н. А. Бердяев, В. С. Соловьев, К. Н. Леонтьев – полагали, что было бы абсолютным упрощением видеть в мистике фантасмагорию. Они усматривали в этом феномене древнюю формулу универсального постижения бытия.

Н. А. Бердяев считал, что великий русский философ В. С. Соловьев был мистически одаренным. В самом деле, в творчестве этого мудреца мы находим множество поразительных мистических прозрений. В. С. Соловьев, в частности, был убежден в том, что первый, древнейший период человеческой истории воплощал в себе слитность, необособленность всех сфер общечеловеческой жизни. Неразъемны были теология, философия и наука, мистика, изящное и техническое художество. Жрецы, философы, ученые находились в то время в непосредственном мистическом общении с высшими силами бытия[2].

Действительно, невозможно отделить древнейшую живопись от ваяния и даже зодчества (например, на египетских памятниках). Трудно проследить различие между теологией, философией и наукой. Мистика, изящное и техническое художество рождаются единым мистическим порывом, представляют собой единое религиозное целое. Эта слитность была в корне потрясена только с появлением христианства.

По мнению В. С. Соловьева, истинная, цельная красота может находиться только в мире сверхприродном и сверхчеловеческом. Мистика, таким образом, в его истолковании – это творческое отношение к этому запредельному миру. Вот почему философ определяет мистику как "верховное начало жизни общечеловеческого организма"[3] и объявляет, что в мистике жизнь находится в непосредственной, теснейшей связи с действительностью абсолютного первоначала, с жизнью Божественной.

Откуда же в людях столь стойкое и трудноутолимое влечение к откровению и экстазу? Отчего, заглядывая в себя, каждый может обнаружить в душе глубинную потребность в таинстве? Мистика – этот древнейший тип сознания – никогда не угасала совсем, вопреки авторитетным прогнозам и экспертизам. В истории европейского человечества, по крайней мере, отчетливо видны так называемые волны мистики. Есть эпохи, словно безразличные к тайноведению, а есть буквально зачарованные им. Средневековье, как показал В. С. Соловьев, одухотворено ренессансом древней мистики. Возрождение, напротив, тянется к античным постижениям разума. Просветители кичатся интеллектом, романтики в противовес им погружаются во всеохватный дслириум.

В XVI–XVII вв. складываются специфические отношения между мистической традицией и научным знанием. Нередко теоретические открытия совершались именно в рамках оккультного (тайного, сокровенного) постижения законов мира. Нередко мистическое и научное составляли в текстах одного и того же автора нечто нерасторжимое. Создавая астрономию, И. Кеплер (1571 – 1630) находился под сильным влиянием идей о небесном совершенстве, а глава английских розенкрейцеров Р. Фладд (1574–1637) пытался с помощью кругов, треугольников и других геометрических фигур раскрыть божественную гармонию.

Представители Средневековья и Возрождения унаследовали античную идею о созвучности звездного и подлунного мира. Ученый был одновременно и магом, ибо постигал таинственное. Магия же сводилась к поиску божественных истин в сотворенной природе. Мистическая духовная традиция проникла не только в науку, но и в искусство. Нидерландский художник И. Босх (около 1450/60–1516) создал полотна, содержание которых носит аллегорический, магический характер. Пытаясь расшифровать его картины, многие современные исследователи на Западе, в частности М. Бергман, указывают на то, что их надлежит рассматривать как произведения герметизма.

Французский историк науки Ж. Гальбронн считает, что астрология служит для Кеплера главенствующей частью его космологии, ибо она представляет собой то самое сочленение, которое соединит человека с космосом. Аналогия действительно занимала важное место в научной деятельности одного из основоположников современной астрономии Кеплера. Он, например, увлекался магией цифр, длительное время основывал свои исследования па гамме, которая состояла из семи нот. Однако нельзя забывать, что в период Возрождения и научной революции XVI–XVIII вв. исследование сверхъестественного воспринималось как законная сфера естественных наук. Этой точки зрения придерживались Кеплер, Коперник (1473–1543), Бойль (1627–1691), Ньютон. В той же мере опора на интуицию, фантазийные ресурсы сознания оценивались как вполне продуктивная дорога к истине.

Математика эпохи Возрождения не просто продолжала разработку геометрии и алгебры, она превратилась в оккультную науку о числе. "Во времена Ньютона, – справедливо отмечает английский физик Дэвид Бом (1917–1992), теологи и ученые заключили союз, надеясь таким образом решить свои собственные проблемы"[4]. Действительно, до конца XVII в. мистика, теология и наука были тесно связаны между собой, и эта полифоничность вовсе не заключала в себе нечто ущербное, криминальное. Напротив, перекличка традиций позволяла соотносить каждое открытие с духовными установками, что нередко обогащало процесс тотального постижения мира.

Однако затем в судьбе науки произошли существенные изменения. Увлеченная теорией эволюции, достижениями механики, она утратила пафос искания изначальной целостности, универсальности бытия. Духовные корни науки оказались отсеченными. Она во многом потеряла метафизическое, нравственное измерение. Созерцательные, интуитивные компоненты познания стали восприниматься как второстепенные.

Но так едка была его пытливость,

Что разум вскрыл такие недра недр,

Что самая материя иссякла,

Истаяла под ощупью руки...

От чувственных реальностей осталась

Сомнительная вечность вещества...

Эти строки принадлежат М. Волошину (1877–1932), который предвидел последствия такого движения мысли, когда табу накладывается на все, что не сводится к механизму, рассчитанному "на откровенье, таинство, экстаз..."[5].

Получается, что есть эпохи, где мистика вытравлена? Философы отвергают такое предположение. Например, Просвещение кажется эпохой разума, вытеснившей мистику. Но так ли это на самом деле? Стефан Цвейг (1881 – 1942) считал, что эпоха Просвещения в целом лишена интуиции. Вселенная представлялась просветителям как весьма совершенный, но требующий усовершенствования механизм. Человек же воспринимался как курьезный мыслящий аппарат. Так было ли Просвещение было эпохой разума, вытеснившей мистику? Ничего подобного.

С. Цвейг пишет о том, что "никогда не был Париж столь жаден до новшеств и суеверий, как в ту начальную пору века Просвещения. Перестав верить в легенды о библейских святых, стали искать для себя новых странных святых и обрели их в шарлатанах – розенкрейцерах, алхимиках и филалетах, толпами притекавших сюда; все неправдоподобное, все идущее наперекор ограниченной школьной науке встречает в скучающем и причесанном по философской моде парижском обществе восторженный прием. Страсть к тайным наукам, к белой и черной магии проникает повсюду, вплоть до высших сфер"[6].

Человек порой и сам не ведает, что, вопреки себе и своим помышлениям, впадает в лоно мистики. Этот парадокс подметил Бердяев, который отмечал, что глашатаи позитивной эры, отвергая религию, вовсе не являли собой идеал рассудочной непогрешимости. Очищая себя от суеверий, они взращивали поразительные иррациональные фантомы. О. Конт, например, был верующим по своей психологической природе. Однако дело не только в этом. Рассуждая о крахе религии, он одновременно бессознательно сближал человечество с вечной женственностью христианской мистики. Да и само его учение напоминало культ, близкий к католичеству.

Л. Фейербах называл себя религиозным атеистом, но в то же время оказался страстным глашатаем новой религии человечества. Г. Спенсер причудливо соединял в собственной доктрине веру в непознаваемое и в мировое развитие.

Итак, мистика – это гнозис, своеобразная форма постижения мира. "Око пророческого знания, – говорится у Джеймса, – открывает то, что сокрыто от очей разума"[7]. Мистический опыт подрывает авторитет немистического основанного только на рассудке и чувствах сознания. Он показывает, что последнее представляет собой только один из видов сознания. Мистический же опыт предельно многолик и разнообразен.

При обсуждении этой проблемы (действительно ли мистика разнохарактерна) в современной литературе просматриваются, по крайней мере, три возможных версии. Первая сводится к тому, что все виды мистического опыта в его описании едины. Вторая относит идентичность только к самому опыту, подчеркивая вместе с тем, что способы фиксации этих всегда тождественных друг другу переживаний обусловлены культурно-религиозной символикой. Наконец, еще одно предположение: мистический опыт разнообразен, может быть типологизирован, однако его описание ограничено языковыми и культурными рамками.

В какой мере можно доверять мистическому опыту? Иначе говоря, раскрывает ли он некие фантомы сознания или демонстрирует феноменологически достоверную реальность? В работе Джеймса это формулируется так: "Является ли чувство присутствия божества доказательством существования последнего?" Окончательный ответ па этот вопрос был бы, вероятно, разгадкой всех таинств бытия.

Понятно, что нужно проводить различие между духовным опытом и теми онтологическими достоверностями, которые, возможно, проступают в нем. По крайней мере, не следует с порога отметать допущение, что в мистическом опыте обнаруживается иное бытие. Но разве размышление над загадками сознания как такового не может увлечь исследователей?

Судя по всему, никаких окончательных характеристик мистического опыта нет. Любые признаки его, в том числе и те, которые выделяет Джеймс, относятся к различным видам опыта – этическому, естественному, религиозному. Это дает основание говорить о том, что существует многообразие инсайтов, которые позволяют проникнуть в глубины истины. Но в той же мере можно говорить и о многообразии истин.

Мистический опыт, несомненно, архетипичен. Однако вряд ли есть основания говорить об универсальных общих характеристиках мистицизма для всех культур, религий и цивилизаций мира. Разумеется, многие современные исследователи пытаются представить сущностное единство мистического опыта, описанного в различных культурных и религиозных традициях. Актуальным, однако, остается вопрос: является ли мистический опыт чисто субъективным феноменом или он обладает статусом своеобразной действительности и представляет собой метафизическую реальность?

Благодаря интуитивным прозрениям современных ученых изначальная простота может явиться в акте целостного, всеобъемлющего взгляда, как это происходило, например, в мистическом озарении древнего шамана. Вот почему сегодня рождается множество провозвестий, которые формируют научную парадигму, но являются результатом фантазийной работы ума.

Действительно ли разум присутствует во всех формах материи? Можно материю, жизнь и сознание рассматривать как уровни эволюционного развития? Верна ли гипотеза, что форма взаимодействует с энергией? Физики, например, все чаще склоняются к убеждению, что сама окружающая нас реальность призрачна. Бытие многолико и зыбко. Для мистика такое откровение – совсем не новость. В древнеиндийских учениях Майя – это магическая сила сотворения. Она же иллюзия, видимость, фантом. За внешней данностью скрывается нечто иное. Реальность изменчива, но можно привыкнуть к одному из ее образов. Эту древнюю интуицию пытается осмыслить современная физика, которая также наталкивается на обманчивость кажимости, на идею множественности фантомных миров.

Таким образом, мистика – это вера в возможность непосредственного общения человека со сверхъестественным началом или убеждение в возможности сверхопытного и сверхчувственного познания. Речь идет о совокупности явлений и действий, которые каким-то образом связывают человека с тайным существом, с непостижимыми силами природы, независимо от условий пространства, времени и физической причинности.

Можно, следовательно, говорить о мистике как о поиске истины и реальности, которая выходит за пределы чувственной и интеллектуальной сфер. Этот поиск, не опосредованный чувством или разумом, носит характер личной страсти. Он позволяет войти в такие просторы, которые недоступны обычному познанию. Это непосредственное постижение бытия и смысла всего сущего, включая и наше сознание.

Мистик видит единство там, где обычный взор усматривает лишь многообразие и разобщенность. Мистический опыт – особый вид сознания. Оно в этом значении нечувственно и неинтеллектуально. Мистическое сознание улавливает изначальное единство всех вещей. В этом океаническом сознании устраняются различия между индивидом и миром.

  • [1] Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. С. 271.
  • [2] См.: Соловьев В. С. Философские начала цельного знания // Его же. Соч. : в 2 т. Т. 2. С. 155.
  • [3] Соловьев В. С. Философские начала цельного знания. С. 154.
  • [4] Новые идеи в философии: ежегодник философского общества СССР. М., 1991. С. 121.
  • [5] Волошин М. Избранные произведения. М., 1988. С. 300.
  • [6] Цвейг С. Очерки. М., 1985. С. 96–98.
  • [7] Джеймс У. Многообразие религиозного опыта.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >