Гуманизм и гуманисты

Считается, что слово "гуманист" впервые употребил в начале XV в. Леонардо Бруни, соединив в нем представление об учености с идеей воспитанности и нравственного достоинства. Слово в таком случае подвело итог первым усилиям по формированию новой личности и предварило ряд позднейших трактатов "О достоинстве человека".

Ученость неотделима от нравственности, поскольку обновленная мысль должна была стать прологом к новой жизни. Для тех, кто занимался studia humanitatis, это означало: "Ревностное изучение всего, что составляет целостность человеческого духа", ибо humanitas подразумевает полноту и нераздельность природы человека. Леонардо Бруни определял studia humanitatis как "познание тех вещей, которые относятся к жизни и нравам и которые совершенствуются и украшают человека". Его предшественник Колюччо Салютати указывал на полисемичность слова humanitas, полагая, что в нем соединились "добродетель и ученость (virtus atque doctrina)"[1].

Приведены мнения выдающихся гуманистов, представляющих два первых поколения: Колюччо Салютати и Леонардо Бруни (подробнее о них см. в гл. 5).

Последние годы жизни Петрарки Салютати был в числе его друзей. После смерти Петрарки он ревностно проявляет заботу о наследии поэта: гуманист-филолог, он знает цену рукописям. Особенно же Салютати, как и других, интересует судьба латинской поэмы "Африка", за которую Петрарка фактически и был удостоен лаврового венка, но которой никто нс видел целиком. Наконец рукопись попадает к Салютати (хотя без разрешения переписывать и распространять – этим займутся другие). Он читает поэму, очарован ею и – обескуражен. С тех пор установилось мнение, что великое творение Петрарки осталось незавершенным. Салютати сравнивает стихотворный текст с его документальным источником, повествующим о подвигах Сципиона Африканского Старшего – историей Тита Ливия, обнаруживая, что поэма неполно, отрывочно следует истории. В его представлении дело современного поэта – перекладывать в правильные стихи античную прозу. Для него этого достаточно. Петрарка же своевольничает: что-то отбирает, что-то пропускает и вообще пишет то ли эпическую поэму в соответствии с заветами древних, то ли эпос своей души, непозволительно обнаруживая собственное присутствие, собственную личность.

Работа над поэмой продолжалась Петраркой в те годы, когда в "Моей тайне" он сокрушается по поводу собственной приверженности любви и славе, грехам земного себялюбия. Одновременно с этим он увлеченно переписывает дружеские послания Цицерона; следуя ему, создает эпистолярную историю собственной жизни и, по всей видимости, завершает "Африку" тем, что предрекает ее создание: во сне, накануне решительной битвы с Ганнибалом, Сципиону является Гомер, чтобы пообещать, что когда-то придет юноша Франциск и воспоет его подвиги. Вот уж воистину Петрарка расписался в своем поэтическом честолюбии, отступил на тысячелетия назад и оттуда различил свой будущий труд и свою личность!

Петрарка имел причину не обнародовать свое драгоценное детище при жизни: он предугадывал, как "Африка" может быть воспринята. Поэтический восторг сопутствовал первому открытию античности. Вслед ему пришли филологи – люди иного отношения к открываемым текстам. Они и были первыми гуманистами.

Филологический интерес, безусловно, сопутствовал studia humanitatis, но далеко не исчерпывал этого рода деятельности, особенно в начале. Представить гуманистов филологами, погруженными в чтение рукописей, из-за архивной пыли не различающими происходящего вокруг них или даже ограничившими свою деятельность преподаванием и взаимным общением, было бы ошибочно. Они не были людьми отвлеченной мысли и порой не слишком охотно считали себя философами, хотя круг их чтения и размышлений был по преимуществу философским.

Такое, казалось бы, естественное словосочетание, как "философия Возрождения", порой подвергается сомнению. Оппоненты говорят: Возрождение не создало своей философии. А гуманизм? Это, отвечают, нс было философией в полном и точном смысле слова. Философия – система мышления со своей логикой, понятийным языком, тогда как гуманизм – это скорее риторика, предмет для ораторского пафоса, в лучшем случае – для написанных в свободной форме трактатов, а то и еще более интимных, личных жанров, подобных письму или созданному в конце Ренессанса жанру эссе (см. § 13.3). Мышление Возрождения, говорят, и до создания этого жанра было эссеистичным, т.е. являло свободную игру ума в процессе обдумывания произвольно избранных предметов, но не систему.

Гуманистическая мысль, действительно, была риторической по способу своего выражения. Она искала форму ораторского воздействия, безусловной ясности и не отрабатывала логической иерархии понятий. Она вообще была чужда жесткой системности, отвергнутой вместе со средневековой схоластикой: "...это было противопоставление ясного образа человека метафизике, в которой для человека не было больше места"[2]. Именно в противовес ей Возрождение ценило свободный разум, которому доверяло, ожидая его доводов на языке, отвечающем высшим требованиям античного ораторского искусства, цицероновой латыни. Формой не только речи, но гуманистической мысли становится диалог – свободный обмен мнениями, в котором побеждает искуснейший, владеющий доводами разумного убеждения.

Гуманисты-ораторы, литераторы зачастую не претендовали на звание философов, ибо философия для них ассоциировалась со средневековой диалектикой или с метафизикой богословских факультетов. Впрочем, в итальянских университетах (в отличие от Парижского, бывшего центром богословия) все большую роль начинают играть право и медицина, изучаемые после получения первоначальной степени – магистра искусств. В присутствии медицины философия, переставая быть схоластически умозрительной, постепенно превращалась в естественную философию, что на нашем языке ближе к понятию естественных наук.

Однако и такой поворот университетской мысли не примирил с ней гуманистов – убежденных сторонников гуманитарного знания[3]. Они читали тех же античных авторов, что составляли круг философского образования, но не с целью извлечь урок отвлеченной мысли, а дабы овладеть мастерством убедительной и стройной речи, полагая, что всегда "о наиболее значительных и великих делах говорили ораторы па площади города, прежде чем начинали болтать в закоулках философы; также и в наши времена, хотя философы называют себя руководителями других, однако, как показывает самое дело, ораторы являются руководителями других, и именно они должны называться властителями"[4].

Таково мнение одного из спорящих в диалоге – Лоренцо Валлы, гуманиста крайних взглядов, особенно в том, что касается вопросов языка: он вовсе исключает из рассуждения все, о чем не шла речь на золотой латыни, чему нет античного речевого прецедента. Вся христианская схоластика, все богословие в целом для него неприемлемы, поскольку изначально представляют собой порчу языка, а стало быть, и мысли. Однако, пусть и в крайней форме, здесь выражено общее гуманистическое предпочтение – оратора философу. Предпочтение отдано активному слову, формирующему мнение, вторгающемуся в жизнь.

По всей Италии, а чуть позже и по всей Европе гуманисты играют роль советников при правителях, появляются на ключевых государственных постах. Они становятся кардиналами и даже занимают папский престол, подобно создателю ватиканской библиотеки Николаю V (1447–1455), восторженному любителю античности Энеа Сильвио Пикколомини – Пию II (1458–1464). Или, еще позже, сыну Лоренцо Медичи – Льву X (1513–1521), при чьем дворе царил Рафаэль, где побывало множество других художников, музыкантов, ученых и по смерти которого не на что было организовать торжественные похороны римского первосвященника, ибо казна оказалась пуста.

Новые идеи в Италии обретали силу и даже власть. Гуманисты становились политиками, занимали посты государственного управления и при исполнении должности пытались следовать своему убеждению, насколько допускали обстоятельства. Пределы допустимого были не слишком широкими, и нолем собственно гуманистической деятельности оставался досуг – otium[5], проводимый в кругу столь же увлеченных античной ученостью друзей.

В этом жизненном кругу беспрепятственно исполнялся план достойной жизни. Здесь человек в полной мере ощущал себя достойной личностью, каковой он и является по своей природе в качестве создания Господа и собственных рук, своей неустанной деятельности – studia humanitatis. Эта деятельность есть труд, радость и наслаждение. Умение наслаждаться жизнью – важная часть ее гуманистического восприятия. Если гуманисты и ограничивали себя, то не из чувства презрения к земному и телесному, но из уважения к разуму, во всем диктующему умеренность. Учебником новой жизни служила античная словесность.

П. О. Кристеллер прав в том, что областью, в которой программа новой деятельности безусловно осуществляла себя, была сфера образования. Довольно скоро не только филологом или политиком, но и купцом трудно было стать и достичь вершин па своем поприще, не причастившись плодов новой образованности. Трудно сказать, был ли купец, получивший гуманистическое воспитание, более нравственной, достойной личностью, но он просто не мог быть удачливым в делах, если не получил такое воспитание. Не все правители были расположены к гуманизму, как и не все торговцы. Но новые принципы образованности вошли в плоть и кровь деловой жизни, повлияли на ее язык, обычаи. Новые люди участвовали в политике, даже если не могли круто развернуть ее ход. Поэта и купца объединяло полученное ими образование, программа которого была направлена на формирование новой личности – индивидуальности. Была ли она действительно более гуманной, человечной?

Гуманистическая убежденность в достоинстве человека стала ударом по средневековому иерархизму мышления, согласно которому благороден только тот, кто отмечен благородным происхождением. Для гуманистов нравственное существует независимо от социального:

"Быть благородным, – писал Салютати, – это превыше всего: природа такого человека предрасположена к добродетели, однако таким образом, что это не гарантируется величием и достоинством и не отнимается неизвестностью положения и благорасположением или неблаговолением Фортуны – истинная добродетель в этой борьбе только укрепляется, и, естественно, не может исчезнуть. Плебеи и рабы могут быть не меньше благородными и добродетельными, чем патриции и государи"[6].

Социальное положение не препятствует осуществлению достоинства личности, но и не гарантирует его. Все зависит от самого человека, от его желания развить в себе лучшее, данное от природы, но данное в совершенно еще сыром виде:

"Действительно, существует стремление к истинному благу, которое заложено в нас от природы; однако оно беспорядочно и непостоянно и покрыто, словно каким-то мраком, ошибочными суждениями. И мы, обманутые и ослепленные ими, блуждаем без дороги. Против этого мрака и слепоты человеческого рода необходимо просить помощи у философии..."[7]

Когда слово "философ" в гуманистическом кругу употребляется сочувственно, то речь идет о нравственной философии – о первостепенном познании не Бога, не природы, а человека. Современник и земляк Бруни, как и он, житель Флоренции, новеллист Франко Саккетти таким рассуждением завершает одну из своих новелл: "...философия познает природу вещей, а если человек прежде всего не познал самого себя, как сможет познать вещи вне себя" (новелла VIII). Человек – мера всех вещей и исходная точка мысли.

Разумеется, свет новой философии способен достичь любого уголка общественной жизни, по гораздо доступнее он все же не плебею, а человеку обеспеченному, во всяком случае, настолько, чтобы новое гуманистическое образование было дано ему с детства. Иначе трудности на его пути возрастают неизмеримо, для их преодоления потребуются подвижничество и далеко не средние способности. Примеры позднего обращения в гуманистическую веру, впрочем, также известны. Джаноццо Манетти, происходивший из богатейшей купеческой семьи, лишь в 25 лет обратился к наукам, но после этого девять лет провел дома за книгами, покидая его стены только ради лекций в расположенном по соседству монастыре.

Нравственное достоинство независимо от социального... Хотя, пожалуй, это не совсем так, не о том идет речь: гуманисты не разрывают зависимость понятий, а пытаются изменить ее логику, исходя из мысли о достоинстве человека. Все зависит от человека, а не от судьбы, по воле которой он родился в лачуге или во дворце. Впрочем, большинство прославленных флорентийских гуманистов XIV–XV вв. происходили из семей, обладающих и благородством, и богатством. Но именно классическая образованность создавала им блестящую репутацию, делая их славой родного города и объектом ревностной борьбы других итальянских дворов, желающих иметь у себя на службе людей, столь же блистательных.

Человек способен творить сам себя, облагораживать собственную природу и тем определять свое место в мире. В этой логической цепочке остается сделать последний шаг: творя себя, человек обновляет и мир, в котором живет, делает его достойным своего человеческого достоинства. Во всяком случае, нельзя сказать, что гуманисты не предпринимали таких попыток. Но нельзя не сказать и о том, что эти попытки чаще всего приносили разочарование. Хотя слово "утопия" появилось лишь в начале XVI в. (см. § 8.4 "Томас Мор: человек на все времена"), но утопизм как настроение, склад мысли изначально сопутствовал гуманизму. Мечта об осуществлении идеала достойной жизни сменилась эпохой трагического гуманизма к началу XVII в.

* * *

Сделаем некоторые предварительные выводы.

Эпоха Возрождения, начавшаяся в Италии в первой половине XIV в., завершится как событие общеевропейское в начале XVII столетия.

Основными культурными факторами эпохи были гуманизм и возрождение античности, что и дало эпохе ее название. Свершившееся возрождение античности не только количественно (по объему знания ставших доступными текстов), но и качественно отличается от череды средневековых "ренессансов". Это отличие связывают с явлением нового человека, способного оценить в античности идеал гармонической, достойной личности и избрать его в качестве образца для свободного подражания.

Понимание эпохи Возрождения во многом зависит от того, какой смысл вкладывают в понятие "гуманизм" и как устанавливают его пределы. Это понятие оказывается тем более открытым для интерпретационной полемики, что оно не принадлежит словарю самой эпохи Возрождения, но возникло после ее завершения как производное от слова "гуманист", в свою очередь, восходящего к латинскому слову "человек".

Был ли гуманистическим преобладающий дух времени, дух эпохи? Далеко не каждый современник мог подняться на заданную античным идеалом высоту, посвятить годы и годы обретению классической образованности. Однако гуманистическая программа оказала влияние на всю систему образования, которая предлагала каждому утвердиться в праве быть достойной личностью, подсказывала античные образцы. Общим было ощущение возросшей свободы деятельности и ее поля, раздвинувшего свой горизонт. Поэт, политик, купец отличались друг от друга, но, взятые вместе, они составляли грани ренессансного человека, отличного от человека Средневековья и предсказывающего (в какой мерс – это дискуссионный момент) рождение человека Нового времени.

В сфере воздействия гуманизма, помимо письменной культуры, оказывается целый ряд конкретных жизненных проявлений – образовательная программа, стиль общения, речевые жанры, этикет, которые в своей совокупности поддерживают гуманистическую утопию о достойной личности в достойном этой личности обществе. Как всякая утопия, гуманизм не подчиняет себе полностью течение жизни, но, оставаясь на ее горизонте, бросает свет на все ее пространство, сообщая ему свою энергию.

Круг понятий

Гуманист:

образование

нравственное достоинство

воспитание

благочестие

Гуманист: философ или оратор?

Гуманизм:

дух времени

otium

философия эпохи

диалог

программа образования

эссе

  • [1] Цит. по: Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М., 1978. С. 6.
  • [2] Гарэн Э. История в мировоззрении Возрождения // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986. С. 357.
  • [3] О полемике ранних гуманистов против естественных наук см.: Гарэн Э. Рождение гуманизма: от Франческо Петрарки до Колюччо Салютати // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. С. 46–48.
  • [4] Валла Л. Об истинном и ложном благе. М., 1989. С. 85.
  • [5] См.: Баткин Л. М. Труды в досуге // Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. С. 24–29.
  • [6] Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век) / под ред. Л. М. Брагиной. М., 1985. С. 42.
  • [7] Бруни Л. Введение в науку о морали // Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). С. 49.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >