Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Введение в литературоведение

СТИХОВЕДЕНИЕ

Комплексная цель

знать

• историю стиховедения;

уметь

  • • различать стихотворные размеры;
  • • анализировать основные стихотворные формы мировой литературы;

владеть

  • • терминологией;
  • • литературой;
  • • понятийным аппаратом стиховедческой науки.

Стиховые формы

В стиховедческих дискуссиях 20-х гг. минувшего столетия оживленно обсуждался вопрос о том, является ли стих своего рода "насилием над языком". Полагая, что стих есть в значительной мере результат устного народного творчества, восходящий к истокам еще дописьменных эпох, слагался, по-видимому, непринужденно, без мучительно-напряженных усилий, свободно импровизировался, было бы странно усмотреть в самой его природе "насилие": уж скорее, украшение языка, который, в свою очередь, обретен народом-языкотворцем по-доброму, естественным путем. Ритмы стиха могли быть созвучны ритмам человеческих работ, пульсации радостных или горестных переживаний. Живые люди, живые стихи.

Впрочем, ко времени, когда предметом спора стал указанный вопрос, футуристы успели настоятельно напомнить о том, что иной стих умеет и калечить, и коверкать "гордый наш язык", и ломать, и гнуть его. Но пусть это хотя бы отчасти так, все равно можно было бы вполне обойтись без нефилологического термина "насилие": не лучше ли говорить об экспериментах с языком, об игре со словом и т.п.?

Как бы то ни было, теоретик стиха нс должен остаться безучастным к этой проблеме. Однако, приступая к серьезному изучению стиха, поневоле отодвигаешь ее в сторону. Сразу же возникает множество иных, куда более интересных загадок, связанных с таинствами стихосложения. Все же, прежде чем к ним приступить, вникая во всевозможные частности, подумаем о том, что же такое "стихосложение" – термин, пользуясь которым, разные исследователи имеют в виду его разные добавочные значения, дополнительную смысловую окрашенность ("коннотации").

Стихосложение (от греч. stichos – ряд, строка), или версификация (от лат. versus – стих, вирша), едва ли могло бы быть определено как сложение стихотворных строк, составление из них поэтического текста, в частности строфического. Насущнее другое понимание: нс текст сложить из строк (стихов), а стихотворную строку – из... чего? Тут само слово сложитъ-сложение – с корнем слог/слож как бы подсказывает: из слогов. Стих по природе своей, как правило, неравнодушен к слогу, предписывает ему ту или иную форму "поведения" внутри строки. Если неравнодушие к слогу выказывает прозаик, значит, он в чем-то существенном уподобляется стихотворцу. И наоборот: если поэт безразличен или почти безразличен к слогу, значит, он не слишком далеко ушел от прозаика. В обоих случаях оппозиция стих/проза ослабевает.

Есть разновидность стиха, в устройстве которого наиважнейшим фактором является заданное количество составляющих его слогов. На этом принципе основана силлабическая поэзия: силлаб – это и есть слог (из греческого), и силлабические стихи соответственно называются 8-, 11-, 13- (и т.д.) сложниками. Иной тип стиха – топический (в русской традиции под "тоном", или "тонусом", разумеется ударение, либо выделяющее в слове ударный слог, либо сообщающее ударность односложному слову). Здесь главное то, сколько в стихе ударных слогов, и такие стихи именуются 3-, 4- (и т.д.) ударниками. Далее, силлаботоника, где предусмотрен тот или иной порядок в чередовании ударных и неударных слогов – с некоторыми допустимыми отклонениями от этого порядка. Если бы поэзия исчерпывалась силлабикой, силлаботоникой и тоникой, мы вправе были бы настаивать на том, что она – в отличие от прозы – есть своего рода "слогопись".

Такому пониманию нимало не противоречит обращение к опыту античной версификации, где господствовало так называемое квантитативное ("количественное") стихосложение. Там слоги противопоставлялись не по ударности/безударности, как в русском стихе, а по долготе/краткости. Долгие и краткие слоги чередовались в определенном порядке. Большую или меньшую долготу именуют количеством слога (не путать количество слога с количеством слогов в стихе – это совершенно разные вещи!). Как бы то ни было, древнегреческие и древнеримские поэты работали со слогом, организуя стихотворную строку в строгом соответствии с его пригодными для такого дела особенностями. То есть это тоже "слогопись", как и все то, что связано со слогоучетом в стихотворстве, когда упорядоченно взаимодействуют слоги "сильные" и "слабые", ударные и неударные, слоги тонально выше и ниже, длиннее и короче и пр.

Однако имеются такие формы и виды стиха, в которых роль слога снижается или даже вообще упраздняется. Таковы вирши, с разным, произвольным, непредсказуемым количеством слогов в каждой строке и неупорядоченностью слогов относительно друг друга по какому бы то ни было признаку. Впрочем, если такие вирши рифмованные, то это уже некий слогоучет, поскольку рифма – созвучие (полное или частичное) именно слогов (чаще всего завершающих строки). Но стихи, безразличные к количеству слогов в строке, могут быть и белыми, т.е. лишенными рифм (не путать белый стих со свободным стихом, который часто не имеет не только рифм, но и определенного размера). Таковые сочинялись у нас и в XVI, и в XVII в., а особенно много в XX в.: некоторые разновидности верлибра, или свободного стиха. Текст, допустим, записан в столбик (а столбик укладывается в "ряд"), но это единственное, что делает его похожим на стихотворный, иных привычных признаков нет. Приходится, согласно сложившейся традиции и авторской воле сочинителя, считать это все же стихами, а не прозой, однако разговор о стихосложении в подобных случаях становится беспредметным. Впрочем, стиховедение, в частности современное, придает проблеме отличия стиха от прозы исключительно важное теоретическое значение, находит непростые способы ее разрешения.

Русская словесность на протяжении всей ее многовековой истории освоила разные системы стихосложения и многоразличные верификационные формы. Причем все началось с разработки пограничных между стихом и прозой форм: таков напевный "верлибр" церковных молитвословий (напевность мотивировалась ритуалом богослужения и вовсе оказалась невостребованной в практике позднейшего светского верлибра, преимущественно разговорного, говорного, реже декламационного). Вереификационно-музыкальные традиции литургических песнопений были подхвачены "стихами покаянными" – жанр, активно бытовавший в ранней русской лирике начиная с XV в. На иной лад, но тоже напевным был древний народный стих былин, исторических и прочих песен. Его принято считать тоническим. Отдельные попытки реконструировать его изначально силлабический склад носят гипотетический и потому недоказательный характер. С XVII в. фольклор начинают у нас записывать, в результате чего народный стих становится фактом литературы.

В первой половине XVII в. утверждается и лидирует стих, который часто называют досиллабическим, – с произвольным количеством слогов в строке и регулярной рифмой в соседних строках попарно. Во второй половине того же века ведущей становится силлабическая система стихосложения – под непосредственным польским влиянием: учтенное число слогов в строках и регулярная парная рифмовка. У истоков этой системы стоит Симеон Полоцкий. Впрочем, исследователи находили древнейшие предыстоки нашей силлабики – не польского, а византийского образца – в рукописях XI–XIII вв. (переводы с греческого на старославянский), составители которых сами не понимали, что они переписывают стихи, переведенные в Болгарии. То были безрифменные тексты, но с установкой на слогоучет. Настоящую же жизнь силлабический стих обрел ряд столетий спустя и преобладал вплоть до 30-х гг. XVIII в.

К XVII в. относится первая, неудавшаяся попытка ввести в литературу стопное стихосложение, которое век спустя станет главенствующим. Стопой является сочетание либо двух, либо трех слогов, расположенных в определенном порядке; в каком именно – это выяснится несколько ниже. Если в стихотворной строке насчитывается, допустим, шесть ямбических стоп, то, значит, это шестистопный ямб; если три дактилических – то трехстопный дактиль. Учение о такой метрике стиха было ориентировано на греческие образцы, с соответствующей терминологией: иамб (ямб), трохей (хорей) и пр. Стопа называлась "ногой". М. Смотрицкий, автор славянской "Грамматики", рассуждая о "степенех стихотворныя меры" (т.е. о стопах, "ногах"), приводит 12 их разновидностей – четыре двусложных и восемь трехсложных (табл. 7.1).

Таблица 7.1

12 разновидностей степеней стихотворной меры (по М. Смотрицкому)

Двусложные

Трехсложные

Знаком "–" Смотрицкий обозначал долгий слог, знаком "!!!w" помечал краткий слог, не приняв во внимание, что в славянском, в отличие от древнегреческого языка, гласные и, следовательно, слоги не противопоставлены по признаку долготы/краткости. Долгие слоги в его понимании – совсем не то, что ударные: на них может падать и может не падать ударение. Таким образом, у Смотрицкого получились фиктивные стопы, псевдостопы: в них не было реального порядка в расположении слогов, "различаемых" по несуществующему признаку.

Следующий, гораздо более решительный шаг сделали в XVIII в. реформаторы русского стиха В. К. Тредиаковский и М. В. Ломоносов. Им не пришлось для этого доказывать, что в российском языке слоги вообще не делятся на долгие и краткие. Все оказалось проще. Был поставлен знак равенства между долготой и ударностью: долгими предлагалось считать только ударные слоги, краткими – безударные. Тем самым вопрос о долготе и краткости был фактически снят и определяющим для стиха стало понятие ударности/безударности.

Реформа стиха, оттеснившая силлабику и утвердившая силаботонику, началась, казалось бы, с мелочи, с маленького акцентного сдвига в одной силлабической строке. Первый стих Сатиры I ("К уму своему") А. Кантемира в ранней редакции: "Уме слабый, плод трудов недолгой науки!" – 13-сложник. Тредиаковский почувствовал, что если чуть подредактировать этот стих, то может получиться ритмичнее: "Ум толь слабый, плод трудов // Краткия пауки!". А ведь это уже модель хорея, это метрический прообраз таких стихов (они будут написаны в XIX в.), как "Колокольчики мои, // Цветики степные!" (А. К. Толстой). Так родился настоящий русский хорей. Тредиаковский, скорее всего, удовлетворился бы этим и не пошел бы дальше, но "подключившийся" к реформе стиха Ломоносов дат блестящие образцы некоторых других стихотворных размеров.

Вновь обратимся к табл. 7.1, в которой указаны двусложные и трехсложные стопы по системе Смотрицкого. Из них складываются стихи соответствующих размеров, из размеров же в теории и практике силлаботонического стиха используются лишь ямб, хорей, дактиль, амфибрахий и анапест. Чем стопы этих размеров отличаются от остальных, видно из той же таблицы: в них по одному долгому слогу. В остальных – либо по два (спондей, амфимакр, бакхий, палимбакхий), либо целых три (тримакр), либо вообще ни одного (пиррихий, трибрахий). Ясно, что из одних пиррихиев и трибрахиев, равно как из спондеев и трима- кров, стиха не составишь, если понимать стих как сочетание "долгих" и кратких (ударных и безударных) слогов. Немалые трудности, связанные с избыточной ударностью, представили бы для регулярного стопосложения амфимакр, бакхий и палимбакхий. Вот почему из двенадцати размеров, рекомендованных Смотрицким, практическое значение имеют только пять.

Если бы в начале XVII в. Смотрицкий догадался заменить псевдооппозицию "долгота/краткость слога" на реальную оппозицию "ударность/безударность" и положил ее в основу конструирования ямбов, трохеев (хореев), дактилей и т.д. и уже тогда утвердилась бы силлаботоника, то она, скорее всего, сильно отличалась бы принципами стопосложения от той, которая возникла у нас в XVIII в. в результате реформы Тредиаковского – Ломоносова. Преобладали бы, судя по предлагавшимся рецептам, стихи, состоящие из разных стоп, – смешенные размеры, а чистый ямб имел бы второстепенное значение, прозябая на поэтической периферии. Ломоносов же распорядился иначе: возобладали и прочно заняли центральное место именно чистые размеры, особенно четырех- и шестистопные ямбы, а смешенные были оттеснены в сторону, продуктивность их оказалась весьма скромной (смешенные – от слова смесить: так, в строке русского гекзаметра должны "смеситься" дактилические стопы с хореическими; если же избежать последних, то получится "чистый" шестистопный дактиль).

Казалось бы, налаженная нашими реформаторами система стихосложения классически ясна, свободна от темнот и недоговоренностей и должна бы усваиваться нами, как таблица умножения, и даже того легче. Но дело обстоит несколько сложнее, и можно поверить, что неглупому пушкинскому герою не удавалось отличить ямб от хорея, не говоря уж о решениях более затрудненных задач. Стиховедческая диагностика нередко оказывается ошибочной, а теоретические пояснения к тем или иным вопросам версификации – запутанными и неопределенными. Между тем пояснений здесь требуется больше – и более изощренно-тонких, нежели применительно к каким бы то ни было другим русским версификационным системам.

Опознать, в каком стихотворном размере выдержан тот или иной стихотворный текст, значительно легче, чем дать этому размеру точное определение. "Когда школьнику или студенту предлагается определение: “Ямб – это стихи, в которых на четных слогах стоят ударения, а на нечетных отсутствуют”, – а потом перед такими строками, как “Бой барабанный, клики, скрежет”, делается оговорка, что на четных слогах ударения иной раз пропускаются, а на нечетных иной раз появляются, то после этого трудно не почувствовать себя перед лицом хаоса" (М. Л. Гаспаров). В самом деле, словами "Бой барабанный...", кажется, естественнее было бы начать не ямбическую, а дактилическую строку, с ударными первым и четвертым слогами и безударными вторым и третьим, что-нибудь вроде "Бой барабанный, и клики, и скрежет". Возможное наличие в ямбе четных неударных и нечетных ударных слогов приводит к мысли о том, что в версификации нет непреложных, строгих правил, а есть тенденции, предпочтения, что допустимы исключения из правил. Но станет ли точнее формулировка, если мы подправим ее следующим образом: "В ямбе на четных слогах предпочтительно стоят ударения, а на нечетных предпочтительно отсутствуют"? Выручило ли нас добавленное слово "предпочтительно"? По-видимому, нет. Например, в четырехстопных ямбах XIX в. шестой слог слишком часто неударен: в пушкинском "Я помню чудное мгновенье..." – 17 таких строк из 24! О "предпочтительной" ударности шестого слога в подобных случаях говорить не приходится (М. И. Шапир).

Что касается загадки нечетных ударных слогов в ямбе, то тут замечено следующее: только тогда нечетный слог вправе быть ударным, когда на него приходится односложное слово. Таков и вышеприведенный пример: "Бой..." – один слог. В соответствии с этим стих "Вещай, злодей, мной увенчанный" может быть признан правильным ямбом, а "Вещай, злодей, мною венчанный" (А. Н. Радищев) – нет, ибо "мной" односложное слово, а "мною" – двусложное. Учитывая все это, приходим к осторожной и неуязвимой формулировке: ямб – размер, где четному слогу позволено быть ударным, а нечетному это позволено лишь при условии, что он занят односложным словом. Потом уже можно уточнять: последний четный слог в ямбической строке почти обязательно ударный (и то не "обязательно", а "почти обязательно"). И еще: какие-то или какой-то из предшествующих четных слогов – если не один, то другой – тоже "почти обязательно" ударный.

Для некоторых дальнейших построений нам понадобится понятие сильного и слабого слога в стихе. Сильный – это такой, который может быть ударным без каких бы то ни было ограничений. Слабый – с ограничениями и условиями (вроде того, что в ямбе слабому слогу допустимо быть ударным лишь тогда, когда этот слог образован односложным словом). В соответствии с этим можно сказать и так: в ямбе сильный слог четный, а слабый нечетный; в хорее – наоборот; в дактиле сильные слоги – первый, четвертый и т.д. с такими же интервалами; в амфибрахии – второй, пятый и т.д. с такими же интервалами; в анапесте – третий, шестой и т.д. с такими же интервалами. Естественно, что в дактиле, амфибрахии и анапесте сильные слоги гораздо реже бывают безударными, чем в ямбе и хорее: иначе ожидание ударной силы в анапестических стихах типа "русокудрая, голубоокая" (Н. А. Некрасов) оказывалось бы слишком длительным. Сказанное, впрочем, не относится к первому слогу дактилической строки, который довольно часто безударен, что не приводит к долгому ожиданию первоочередной ударной силы: "...Об осужденных в изгнание вечное" (Н. А. Некрасов).

Стиховедов не мог не интересовать вопрос: почему именно односложные слова, и только они, позволяют себе делать ударными нечетные, т.е. слабые слоги ямбического стиха? Было найдено (М. В. Пановым) такое объяснение: ударение в односложном слове якобы не несет фонологической, или смыслоразличительной, функции (так, двусложные слова му́ка и мука́ различаются по смыслу благодаря ударению, а односложная форма родительного падежа множественного числа – мук – одинаково неразличимо входит в парадигму как му́ки, так и муки́), и поэтому односложные безударные слова можно приравнять к безударным слогам (на самом деле это не так). Подобное объяснение представляется неубедительным. Во-первых, не могут же быть отнесены к безударным все слоги в состоящей из односложных слов державинской строке "Я царь – я раб – я червь – я Бог!" ("Бог"). Во-вторых, вот некрасовский анапест: "Церковь старая чудится мне". В анапесте первое ударение должно приходиться на третий слог стиха, а здесь ударен первый, причем слово "церковь" двусложное, и, следовательно, ударение несет так называемую фонологическую функцию. Почему же в анапесте возможно то, что невозможно в ямбе?

По-видимому, фонологический аспект ударности в данном случае просто ни при чем: дело тут в фонике, или фонетике, а не в фонологии (в звуках, а не в фонемах). Разгадка же кроется в особом законе "поведения" поэтического слова – именно слова, а не слога. Оно может в пределах одной строфы единожды нарушать заданную метрическую схему, но не должно нарушить ее дважды. В ямбической поэме К. Ф. Рылеева "Войнаровский" есть один неправильный стих: "Почто, почто в битве кровавой". Неправильный потому, что в слове "в битве", занимающем пятый и шестой (четный и нечетный) слоги строки, ударным оказался слабый, а безударным сильный, т.е. это слово выступило дважды, а не единожды нарушителем метрического правила, в отличие от "Бой барабанный...", где "Бой" – единожды нарушитель, если иметь в виду ударность слабого слога. В дактилическом стихотворении Лермонтова "Я, Матерь Божия, ныне с молитвою..." первая строка должна быть признана правильною, поскольку слово "Матерь" лишь однажды нарушило схему дактиля, в результате чего второй, слабый слог в строке оказался ударным (между тем слово-то не односложное, а двусложное!), а строка "Окружи счастием душу достойную" – неправильный дактиль, ибо "окружи" – дважды нарушитель дактилической схемы: первый, сильный слог – безударный, а третий, слабый – ударный. Теперь должно быть понятно, почему двусложное слово с "не тем" ударением обречено быть дважды нарушителем в ямбе и хорее, но может остаться единожды нарушителем в анапесте или дактиле.

Поэтическое слово в классических размерах силлаботоники (позволим себе такое сравнение) ведет себя как человек, которому предписано стоять на ногах, но разрешено время от времени ложиться, причем из положения лежа он всякий раз обязан подниматься обратно на ноги и ни в коем случае не должен становиться на голову (двойное нарушение: мало того, что лег, да еще затем на голову встал!). Впрочем, если слово настолько длинное, что заполняет собой три стопы подряд, то в первой и третьей стопах возможны пропуски метрического ударения: "Адриатические волны..." (двойное, но в подобных случаях допустимое нарушение: сильные слоги "дри" и "ски" безударны).

Разумеется, было бы наивно полагать, что нечаянные или намеренные искажения классических размеров допустимо третировать как поэтические просчеты или недостатки. Речь идет не о хороших или плохих стихах, а о соблюденных или деформированных метрах, а это совсем разные вещи. Далеко не всякое отклонение от заданной нормы есть оплошность, и у нас не может быть уверенности в том, что Рылеев или Лермонтов согласились бы исправить свои "неправильные" стихи, если бы критика в свое время указала на эти "ошибки" (а что если это вовсе и не ошибки, а осознанные метрические эксперименты или же сознательно допущенные вольности?).

Допустимость ударных слабых и, напротив, неударных сильных слогов – залог ритмического разнообразия, свойственного силлаботоническому стиху. В этом смысле гибкий ритм противостоит жесткому метру. Метр – сочетание сильных и слабых слогов, и оно константно, унифицированно. Ритм – сочетание ударных и неударных слогов, и оно почти непредсказуемо, особенно в ямбах и хореях. Учтем к тому же, что, кроме ударных и неударных, есть еще слоги неполноударные (с такового, к примеру, начинается "Евгений Онегин": "Мой дядя..."). Это добавочно увеличивает количество возможных ритмических вариаций. Если бы ритм во всем совпадал с метром, стихи были бы монотонны и слагать их было бы намного трудней, чем на самом деле. Наиболее это касается ямбов и хореев: пришлось бы "ударять" всякий раз через один слог, а это слишком много для русского языка, это наложило бы запрет на употребление четырех- (и более) сложных слов и сделало бы стих скорее экспериментальным, чем, так сказать, задушевным.

Ритмические отклонения от метра создают известные сложности в опознании стихотворного размера. Отдельно взятая строка легко введет нас в заблуждение относительно этого. "Преследуя свой идеал" – чем не амфибрахий? (Представим себе возможные контаминации: "Летят перелетные птицы, // Преследуя свой идеал" или "Преследуя свой идеал, // На зимушку хлеб запасал".) В действительности же это никакой не амфибрахий, а ямб с безударным сильным слогом "-я" и ударным слабым "свой". Чтобы не ошибиться, надо вернуть данный стих в его реальный контекст и тогда уже убедиться в том, что перед нами действительно ямб. Но и ближайшего узкого контекста порой бывает недостаточно: "<...> Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив // <„.>". Здесь три подряд стиха, которые опять- таки легко принять за амфибрахии, но которые суть ямбы! Значит, необходим более широкий контекст, который позволил бы поставить правильный стиховедческий диагноз.

Однако бывает и такое, что контекста нет. Моностих (одностишие) Карамзина: "Покойся, милый прах, до радостного утра". Не сомневаемся, что это шестистопный ямб, но где гарантии? Почему, скажем, не силлабический 13-сложник, совпавший, что в принципе возможно, с ямбическим метром, или какой-нибудь причудливый смешенный размер, совмещающий амфибрахий ("Покойся") с хореями ("милый" и пр.)? Оставаясь все-таки при убеждении, что это тем не менее шестистопный ямб и ничто иное, имеем в виду постоянную обращенность автора и современной ему поэзии именно к ямбическим формам стиха и необращенность к силлабике и иным "экзотическим" формам. Это тоже своего рода апелляция к контексту, но не данного стихотворения, а к контексту эпохи, "стилю эпохи". Излишне сомневаться в том, что авторская воля Карамзина, будь она выражена им и известна нам, была бы однозначна: ямб! А с авторской волей, если она вменяема и не вступает в явное противоречие с формальными данными текста, необходимо считаться (более того, подчиниться ей).

Загадочны также короткие, малосложные стихи. Распознать метр некоторых из них – задача, решаемая непросто, если вообще решаемая. Таковы трех- и четырехсложники. "Бесприютный // Странник в мире" (А. Полежаев. "Песнь погибающего пловца"): первая строка похожа на анапест, вторая – на хорей, но ясно, что обе либо анапесты, либо хореи. Если первое, то "Странник в мире" имеет внеметрическое ударение на первом, слабом слоге. Если второе, то "Бесприютный" потерял ударение на первом, сильном слоге. И то и другое равно допустимо (однократное нарушение метрического правила). Но все-таки: одностопный анапест или двустопный хорей? Потребовалось бы тщательнейшее, сложное доказательство того, что это "все-таки" хорей, а не анапест, но и оно оказалось бы не абсолютно убедительным, а с долей гипотетичности. Справедливее признать, что в нашем стихосложении возможна биметрия, при которой стихотворный размер определяется альтернативно: либо хорей, либо анапест.

К метрическому репертуару силлаботоники примыкает особый стихотворный размер – дольник. В нем сильные слоги располагаются таким образом, что между ними могут разместиться и один, и два слабых. Старейшая разновидность дольника – русский гекзаметр, "дактилохореический" стих. Строка гекзаметра может либо совпасть с метром правильного шестистопного дактиля ("Смилуйся, слыша сие таково злоключение паше!"), либо, оставаясь шестистопною, укоротиться за счет того, что в таком-то ее месте или в таких-то местах между ударными ближайшими сильными слогами наличествует не два слога, как в дактиле, а один, как в хорее ("Много Богиня к сим словам приложила вещаний"). Оба примера взяты из "Тилемахиды" Тредиаковского. Ритмическая гибкость дольника обусловлена тем, что вариации, подобные приведенным, трудноисчислимы, чередуемость их не спланирована. К тому же в некоторых разновидностях дольника допускаются "скользящие анакрузы", т.е. метрически разные зачины строк. У В. Брюсова: "На нас ордой опьянелой // Рухнете с темных становий – // Оживить одряхлевшее тело // Волной пылающей крови" ("Грядущие гунны"). Здесь начальный ударный слог то второй, то первый, то третий по счету в стихе.

От гибкого дольника нужно отличать четкий логаэд. Это такой стих, в котором тоже сосуществуют двусложные и трехсложные стопы, но в строгом, константно-зафиксированном порядке. Допустим, две подряд хореические стопы, за ними одна стопа дактиля и две опять хорея: "Ты клялася верною быть вовеки, // Мне богиню нощи дала порукой; // Север хладный дунул один раз крепче..." (А. Н. Радищев. "Сафические строфы"; курсивом выделены дактили внутри хореев). Ритмическая вариативность логаэда сведена к минимуму, чередуемость сильных и слабых слогов непреложно предопределена и поэтому легко предсказуема; постоянство – "добродетель" логаэда, не в пример изменчивому дольнику. Озадачить могут разве что ударные слабые слоги: "Жизнь прерви, о рок! рок суровый, лютый" (А. Н. Радищев) – здесь мерещится не логаэдическая строка, подобная показанным выше, а сдвоенный хорей (два трехстопника), однако это иллюзия, поскольку второе слово "рок" приводится не на сильный, а на слабый слог.

Силлаботонику, одержавшую в XVIII в. победу, сопровождает альтернативный стих – несиллаботонический. Это и рецидивы предшествующих систем стихосложения, и книжные имитации народного дисметрического стиха, и литературные эксперименты чистой тоники, и – начиная с XIX в. (особенно же в XX в.) – верлибры. Силлаботоника создает для всех этих версификационных феноменов широкий и мощный фон, они же, в свою очередь, посягают на ее засилье-владычество, оправдывая себя стремлением смело преодолеть привычную инерцию стопного стиха. Многое при этом остается на уровне малоубедительных, хотя и эпатирующе дерзких экспериментов, но были и значительнейшие свершения на этом пути: например, новаторская тоника Маяковского, демонстративно не признававшего ямбов и хореев. Однако характерно, что, отвергая традиционные классические размеры ради нетрадиционных форм, поэт, тем не менее, сам довольно много писал и ямбами, и хореями, так что о полном разрыве с силлаботоникой в данном случае говорить нельзя.

Теоретиков стиха издавна интересовал вопрос о связи версификационных форм с жанром, эмоциональным строем, смыслом, содержанием стихотворного текста. Имеются ли, например, предпочтительные стихотворные размеры для оды, элегии, басни, песни? Для грустных или, напротив, веселых стихотворений? Для стихов о дороге, о застольях, о женской неверности? Или же любой размер равно годится для любых стихов, независимо от их жанровой природы, чувственного накала, образности, мотивов, смысла? Обо всем этом немало спорили. В последнее время особо пристальное внимание уделялось тому, что обозначается термином "семантический ореол метра". Глубокие разработки ряда соответствующих тем даны в трудах М. Л. Гаспарова, который полагает, что такая связь есть, но она носит не органический характер (т.е. в самой но себе природе пятистопного хорея как такового нет ничего, что предрасполагало бы данный размер для стихотворений с мотивом пути-дороги), а исторический (т.е. нужен убедительный изначальный образец – такой, как лермонтовское "Выхожу один я на дорог}'..."), чтобы потом появилось множество пятистопно-хореических стихов о дороге.

Разумеется, семантический ореол может окружать не только метр и неразрывно связанный с ним ритм, но и другие важнейшие компоненты, в первую очередь рифму. В некоторых случаях очевидна смысловая соотнесенность рифмующихся слов: деньтень (ночная тень); здесь налицо антонимичность, такое созвучие семантизировано, в отличие, например, от день – пень. Или: она лицемерит, а он ей верит; грянули морозы, и увяли розы, любовь волнует кровь. Тут не менее дает о себе знать несколько даже навязчивая, "избитая" смысловая соотнесенность. Но возьмем, к примеру, совершенно нестандартную рифму: высморкалБисмарка; ясно, что она допустима лишь при определенном (язвительном) отношении к этому историческому деятелю, т.е. и она семантизирована.

Слово рифма того же происхождения, что и ритм (корень единый, греческий), но значения разные. "Стройность", "соразмерность" – такому значению соответствует слово "ритм". Рифму же Тредиаковский определял как согласие конечных между собою в стихе слогов – клаузул. Имеется в виду созвучие или совпадение стиховых концовок, начиная с последнего ударного гласного в строках. А. Д. Кантемир делил рифмы на односложные, двусложные и трехсложные, или на "тупые", "простые" и "скользские" (табл. 7.2).

Таблица 7.2

Деление рифм (по А. Д. Кантемиру)

Тупые (односложные)

Простые (двусложные)

Скользкие (трехсложные)

Блоха – соха

Поклон – звон

Рубашка – Ивашка

Летаю – встретаю

Сколзают – ползают

Сам он пользовался исключительно "простыми".

"Тупые" рифмы теперь называют мужскими, "простые" – женскими, "скользкие" – дактилическими, а с ударениями далее чем на третьем от конца слоге – гипердактилическими: выселитсявиселица.

Мужская рифма и рифма односложная – не совсем одно и то же, так же как женская рифма и рифма двусложная. На материале XVII в. это особенно ясно. У А. Белобоцкого (поэт-силлабист) рифма принципиально односложная – обязательно совпадение в последнем слоге, а в предпоследнем – не обязательно, но мужская встречается редко (дела – была), чаще же соседствуют женские, дактилические, иногда и гипердактилические клаузулы (страшнымсмелым, небесногодругого, яростижестокости, каменныя – вечныя), что впоследствии вообще перестало считаться рифмой. У Симеона Полоцкого рифма принципиально двусложная, но не обязательно женская, может быть и мужской (ему – своему, ecu – принеси), и дактилической (стяжаниеисчезание), и разноударной (тебев небе).

В поэзии XX в. тоже были эксперименты с разноударной рифмой. Предпочтение отдавалось созвучиям с мужской и дактилической клаузулами: рифмовка типа бьют об двери лбыне поверил бы употребительнее, чем, скажем, созвучие выйдет – дед. Впрочем, еще Вяземский в шуточных стихах ухитрялся рифмовать: Кассандра – хандра, пишется – придется, треснуть – блеснуть. Но особое распространение век спустя получили не разноударные, а разносложные рифмы: врезываясь – трезвость (В. Маяковский), Антибукашкину – промокашки (А. Вознесенский).

Звуковая неточность рифмовки в разные эпохи понималась по-разному, и по-разному определялись мера и норма ее допустимости. Невозможно представить себе пуриста, который осудил бы грибоедовскую рифму Скалозубглуп за то, что тут не совпадают конечные буквы б и п. Вполне понятно, что б оглушилось в и и соответствие звуков получилось полное. Но у того же Грибоедова рифма выем – стихиям могла показаться современникам неожиданной и дерзкой из-за несовпадения заударных гласных, хотя ведь и они, редуцируясь, сближаются по звучанию. Что рифмуется у А. С. Пушкина с "латынь из моды вышла ныне?". Многие вспомнят: "Он знал довольно по-латы..." Но здесь стоило бы остановиться. Нельзя верить популярным современным изданиям "Онегина", где напечатано по-латыни. В академическом издании – по-латыне, это и оправдывает рифму с ныне, хотя, с другой стороны, и полатыне, и по-латыни произносятся одинаково. Лишь начиная с М. Ю. Лермонтова, рифма типа ныне – латыни была, по существу, узаконена.

Особую разновидность неточных рифм составили так называемые усеченные, т.е. такие, которые стали бы точными, если бы у одного из рифмующихся слов "усечь" часть концовки, недостающую у другого. Прежде всего это касается "лишнего" звука й. В мужских рифмах: красы – сый, высотысвятый; в женских: волны – полный; в дактилических: спаленкемаленький. Реже в этой роли выступали другие звуки: Потемкинпотомки, ровесник – песни. Значительно расширил круг усеченных рифм Маяковский: рассказтоска, развихрь – живых, орлами – парламент и др. "Запретных" усечений для него не было.

Звуковое обогащение и углубление рифмы традиционно мыслилось как тенденция к тождеству или подобию звуков слева от ударного гласного, начинающего рифму. В XX в. стали обращать меньше внимания на заударную часть рифмы, правую, позволяя в ней всякие неточности, – только бы в рифме перекликались левые, опорные и предопорные звуки. Брюсов отмечал заслуги футуристов в этом отношении, называл Маяковского, Пастернака, Асеева, приводил в пример пастернаковские рифмы продолжая – лужаек, померанцем – мараться, кормов – кормой, чердак – чехарда, подле васподливал, но при этом у тверждал, что "левизна" рифмы была свойственна Пушкину, предвосхитившему современные поиски в этой области: Пушкин был строг и точен в заударной части рифмы, но, как и многие его современники, проявлял внимание и к опорным, и к предопорным звукам.

Представляют интерес вопросы, связанные с грамматикой рифмы. Какие части речи с какими рифмуются и могут рифмоваться? Очевидно то, что существительное легко рифмуется с существительным, прилагательное – с прилагательным, глагол – с глаголом и т.д. (особенно если рифмующиеся слова в одинаковых грамматических формах – падежа, лица, числа). Это явление грамматически однородной или просто грамматической рифмы: кольцом – лицом, заменил – благословил. Но разумеется, рифму способны составить и разные части речи – существительное с глаголом, прилагательное с наречием: кристалл – различал, больного – снова. Подобные созвучия требуют от стихотворца несколько (порою намного) большей изобретательности. Бывают и специфические, редкие ситуации, когда в рифмовке участвуют служебные части речи, казалось бы, совершенно непригодные для рифмования – например, союз с кратким причастием: суждено – но; союз с существительным: и – любви; предлог с наречием и существительными: для – издаля – рубля – тля.

Служебным частям речи более свойственно образовывать составную рифму, примыкая к знаменательным словам. Некоторые композиции такого рода давно стали привычными: что же – Боже, могли бырыбы, ты ли – запыли. По встречаются и уникальные случаи, когда член рифмованной пары состоит не из двух, а из большего числа слов. У Бенедиктова наречие плюс две частицы рифмуются с существительным: почему ж бы – службы (в его переводе "Пана Тадеуша" А. Мицкевича). У Маяковского личное местоимение плюс усилительная частица плюс предлог рифмуются с собственным именем: я пи па...Северянина ("Облако в штанах"). А. П. Квятковский привел, правда, в качестве примера неудачной, рекордной по числу составляющих ее слов рифму Брюсова: невыговариваемые – товар, и вы, и мы, и я. В самом деле, это почти "невыговариваемая" составная рифма. (Разумеется, составная рифма может складываться и без помощи служебных слов – из знаменательных частей речи: где вы?девы, ведет река торгикаторги, нем он – демон. Вообще составная рифмовка таит в себе поистине неисчерпаемые ресурсы новых, неопробованных в поэзии созвучий.)

Самый больной и щепетильный для рифмы вопрос – это вопрос о том, насколько необходимо ее присутствие в русском стихе. Мировая литература дала замечательные образцы безрифменного – белого – стиха. Имеются они и в нашей поэзии. Раздавались голоса против рифмы, ее "засилья" в культуре стиха. Выступали и ее ревностные защитники, отводившие безрифменному стиху скромное место в стороне от основной линии развития нашей стиховой культуры. Явный перевес был, как правило, на стороне защитников рифмы.

Характеристика рифмования связана также с вопросом о порядке расположения концевых созвучий стихов друг относительно друга – о конфигурации рифм. В этой связи отмечено, что рифмы бывают парные, или смежные, т.е. располагающиеся в последовательности аабб, перекрестныеабаб, опоясывающиеабба. Культивируются также трехкратно и многократно повторяющиеся рифмы в самых различных вариантах и сочетаниях. Из простейших сочетаний (парной, перекрестной, опоясывающей рифмовки) складываются более сложные образования. Но это уже проблемы строфики, поскольку конфигурация рифм в стихотворном тексте именно строфическая (или астрофическая).

Строфа – это нечто вроде абзаца в стихотворном тексте, причем классическим следует считать такой случай, когда эти "абзацы" сравнительно невелики (приблизительный максимум – полтора десятка строк, минимум – двустишие) и идентичны друг другу по расположению рифмованных или нерифмованных клаузул. Удобнее, когда строфы выделяются графически (отступ, нумерация). Самый термин "строфа" взят из греческого, буквально означает "поворот": колесо сделало оборот – и последуют другие такие же обороты (именно такие же: вот почему строфам подобает быть взаимоподобными по конфигурации рифм). В русской классической лирике преобладают четырехстишные строфы – катрены, чаще других используется разновидность абаб.

Небесспорным является вопрос о том, корректно ли считать одной и той же строфической формой абзацы с одинаковой конфигурацией рифм. К примеру, тот же катрен абаб: ведь он может быть написан и двустопным амфибрахием, и, допустим, пятистопным хореем. Разные ли это будут строфы или одинаковые? Несходство, вопреки идентичному порядку рифмовки, слишком очевидно. Но можно настаивать и на том, что строфы все-таки одинаковые. Если мы строфику изучаем отдельно от метрики и наряду с ней, то собственно строфические характеристики вправе быть независимыми от метрических. Все упирается в то, как мы условимся: включать или не включать в понятие строфы метрические показатели. Настаивать исключительно на одном или на другом решении вопроса нет достаточных оснований. Допустимо считать все разновидности абаб одной строфой, не принимая во внимание метрические несходства между ними, хотя здесь возможно и другое решение.

И еще один спорный момент. Как быть, если отрезки стихотворного текста графически не выделены? Пушкинское "Я вас любил: любовь еще, быть может..." записано как восьмистишие абабвгвг. То ли это, в самом деле, восьмистишие, то ли два катрена. Имеются аргументы в пользу и того и другого решения. Хочется выделить абаб как самостоятельный катрен хотя бы потому, что в оставшемся тексте (втором катрене?) вгвг нет ни а, ни б, т.е. как первое, так и второе четверостишие имеет замкнутую в себе систему рифмовки. Но, с другой стороны, пушкинский "Утопленник" сознательно графически расчленен на восьмистишия типа абабвгвг, между ними (а не между четверостишиями) имеются отступы, так что вопрос усложняется. И подобных спорных случаев в русской поэзии немало. Например, двустишия типа аа, бб и т.д. (наверное, ввиду малого их объема) часто графически не выделяются, а записываются сплошным текстом. А бывает, напротив, и такое: поэт расчленяет текст на строфы, но организует его таким образом, что стихи одной строфы рифмуются со стихами другой строфы, как это сделано Лермонтовым в стихотворении "На севере диком стоит одиноко...". Тоже случай, когда авторская воля поэта расходится с нашими представлениями о негласных законах строфики.

Следует иметь в виду и возможность интонационной незамкнутости строфы – притом, что, как правило, строфы интонационно замкнуты. В таких сравнительно редких случаях мы говорим о явлении строфического переноса. Классический пример – пушкинское "...на скамью // Упала" в "Онегине", где на скамью завершает одну строфу, а упала начинает следующую. Из поэтов XX в. особую склонность к технике строфических переносов проявила Цветаева.

Заслуживает внимания вопрос о содержательности строфических форм. Дело в том, что многие из них вызывают определенные ассоциации, связывающие с ними ту или иную смысловую нагрузку. Отсюда представления об уместности или неуместности данной строфики в разработке определенных жанров, тем, мотивов и пр. Допустим, строфы рубай и газели годятся для воссоздания восточного колорита, сонет и секстина несут на себе некий отпечаток европейской образованности, опоясывающая рифмовка несколько изысканнее перекрестной, а перекрестная изысканнее парной, поэтому опоясывающая противопоказана стилизациям под народные русские песни, и пр.

Более того, с некоторыми строфами связываются представления об одном поэте, если он изобрел или облюбовал ту или иную строфическую форму. Согласно этому возникали обозначения типа "сапфическая строфа", "спенсерова строфа", "онегинская строфа". Все написанное онегинской строфой непременно ориентировано на образец пушкинского романа в стихах ("Пишу Онегина размером" – одна из начальных строк в "Тамбовской казначейше" Лермонтова). Почти все написанное терцинами вызывает ассоциации с "Божественной комедией" А. Данте. Катрен хбхб (иксами обозначаются незарифмованные строки – явление полурифмовки) чаще всего выступает знаком гейневской традиции. Уместно говорить о семантическом ореоле некоторых строфических образований. Иначе трудно объяснить, например, то, почему предсмертно-прощальные стихотворения ряда русских поэтов (среди них Державин, Добролюбов, Есенин) складываются из двух катренов перекрестной рифмовки, образуя восьмистрочную лебединую песнь.

До сих пор речь шла о строфах, одинаковых по объему и конфигурации рифм (в составе каждого данного стихотворного произведения). Это наиболее упорядоченная строфическая форма, и, конечно, она соблюдается далеко не всегда. В пределах одного текста, даже небольшого, возможны переходы от одних строф к другим, например у Некрасова: "В полном разгаре страда деревенская...". Сначала следуют один за другим отрезки ааб веб ггд еед и т.д., а в конце – два катрена перекрестной рифмовки. Бывают и стихи, вовсе не членимые на строфы. Их называют астрофическими. В беспорядке смешиваются парные, перекрестные и опоясывающие рифмы, двойные и тройные и т.д. В таких текстах тоже обычно имеются отступы, но они означают членение не на строфы, а, как в прозе, на неравные абзацы. Вот конфигурация рифм в первом "абзаце" пушкинской поэмы "Медный всадник": аабабввгвгдедежжзввз – от стиха "На берегу пустынных волн" до "И запируем на просторе". Здесь нет никакой упорядоченности в расположении рифм, ибо строф в поэме нет, как и в некоторых других пушкинских, лермонтовских, некрасовских поэмах. Читая астрофические стихи, интересно следить, не промелькнут ли в них где-то, хотя бы случайно, знакомые очертания какой-нибудь сложной строфической формы будь то сонет или онегинская строфа (последнюю можно найти в "Руслане и Людмиле"), Иногда ожидание оправдывается, и можно убедиться в том, что астрофия подчас таит в себе возможности вычленения тех или иных фигур строфики.

Богатейший строфический репертуар русского стиха формировался в основном в XVIII–XIX вв. Вырабатывались самобытные, осваивались чужеземные формы. Учитывая, что развитие шло от простого к сложному (а простейшие строфические образования показаны выше), имеет смысл, завершая обзор строфики, показать рифменные конфигурации некоторых сложных и наиболее "знаменитых" строф. Самый распространенный вариант одического десятистишия (децимы): абабввгддг (оды Ломоносова, Державина, поэтов-декабристов). Одна из возможных форм сонета: абба абба ввг дгд (безукоризненно строгая форма; практиковались и облегченные варианты). Подарок из Италии всей Европе – октава: абабабвв (Феофан Прокопович, А. С. Пушкин, С. П. Шевырев). Цепь терцин: аба бвб вгв ... юяю я (дантовская традиция в русской поэзии). Онегинская строфа: абабввггдееджж. А эту строфу назовем лермонтовской: абабаввггдд (поэмы "Сашка", "Сказка для детей", стихотворение памяти А. Одоевского; эту же строфу пробовал модифицировать Тургенев в поэме "Параша", ее же широко использовал Пальмин). Восточная газель аабавагада ... яа (в русской поэзии впервые у Фета, в переводе: "Гафиз убит..."; первые четыре строки в газели ааба полностью совпадают со строфическим рисунком восточного катрена рубай, введенного у нас в употребление позже – лишь в XX в.).

Мы обошли вниманием некоторые сверхсложные строфические образования, такие, как венок сонетов или секстина строгой формы. В практике русской поэзии попытки обращения к этим раритетам серьезных результатов не дали, оставшись чисто экспериментальными изысками. Справки о подобных строфических образованиях можно найти в "Поэтическом словаре" А. Квятковского.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
     

    Популярные страницы