Анализ отдельных произведений Б. Л. Пастернака

Роман "Доктор Живаго" (1945–1955)

Можно сказать, что Пастернак писал этот роман всю жизнь: отдельные его образы, мотивы, мысли, принципы, находки возникают еще в первых прозаических опытах 1909–1910 гг. В его современном виде роман начал складываться в конце 1945 г. Одновременно писались стихотворения, вошедшие позднее в его последнюю, стихотворную главу. Работа шла трудно, неоднократно прерывалась. Не раз менялись варианты названия произведения: "Смерти не будет", "Мальчики и девочки", "Иннокентий Дудоров" – пока весной 1948 г. не было найдено окончательное – "Доктор Живаго". Наконец 10 октября 1955 г. роман был завершен, однако мытарства автора на этом не закончились. Пастернак передал рукопись романа в редакции журналов "Новый мир" и "Знамя", но те с публикацией не спешили. Почти одновременно с этим рукопись попала в руки миланского издателя-коммуниста Дж. Фельтринелли, опубликовавшего роман за рубежом, после чего советские журналы отказали автору в печатании произведения. 23 октября 1958 г. Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе с формулировкой: "За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа". На родине поэта роман "Доктор Живаго" был опубликован лишь в 1988 г. в журнале "Новый мир" (№ 1–4).

Замысел романа выражен писателем в письме 1958 г. немецкому корреспонденту: в "Докторе Живаго" "все вертится вокруг смысла личности". Уже на первых страницах романа появляется философ Николай Николаевич Веденяиин, утверждающий, что до христианства историю творили народы, вожди, боги.

"И вот пришел легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо".

Для Пастернака человек ценен как индивид, личность. Эту мысль Веденяпина писатель почти дословно повторит устами Симы Тунцевой, сравнивающей Ветхий Завет с Новым. Ветхий Завет (дохристианский) говорит о народах, племенах; чудом там является обмеление моря, чтобы по нему мог пройти преследуемый народ. В Новом Завете описан обыкновенный человек, и чудом является сама его жизнь. Бог вочеловечился и своим примером, своей жертвой облагораживает людей, обожествляет человека. "Всякая стадность – прибежище неодаренности, все равно верность это Соловьеву, или Канту, или Марксу", – утверждает Веденяпин. "В Новой истории, – развивает его идеи Гордон, – нет народов, есть личности".

Пастернак, отталкиваясь от постулатов философских учений XX в., полагает, что каждая личность ведет работу "по разгадке смерти и ее будущему преодолению". "Духовное оборудование" человека на этом пути – "любовь к ближнему, идея свободной личности и идея жизни как жертвы". Этим индивид входит в "состав будущего", в других людей, и с этой точки зрения смерти не будет. При таком подходе явления, которые принято считать событиями мировой истории, оказываются нисколько не значительнее, чем частная жизнь отдельных людей. Однако и частная жизнь, в свою очередь, становится составной частью мирового бытия, озаряется высшим смыслом. Стирается грань между материальным и духовным, отсвет высшего падает на самое повседневное; осуществляется соединение "восторга с обиходом", "синтез живого со смыслом". В самом романе этот принцип художественного повествования сформулирован все тем же Веденяпиным, утверждающим, что в Евангелиях больше всего потрясает, как "Христос говорит притчами из быта, проясняя истину светом повседневности".

Сказанное объясняет сложности, которые ввели в недоумение многих читателей, да и критиков романа. Объективная история присутствует в книге исключительно для того, чтобы выяснить, как она способствует (или мешает) развитию личности. Ведущая тема – духовная жизнь индивида, проходящего тот же путь, что проделал сам автор за всю свою жизнь. Первоначальным толчком для развития мысли служит действительность: случайные встречи, люди, природа – они-то и даны стереоскопически, с потрясающими подробностями. Центральный стержень романа составляет мысль, выраженная в монологах, дневниках, письмах, заметках главного героя, его разговорах с другими персонажами. Вслед за этим вступают в права интуиция, прозрение; прорывается оболочка тайны бытия, не познанной умом высшей истины: рождаются стихи.

" У меня всегда было чувство единства всего существующего, связности всего, что живет, движется, проходит и появляется, бытия и всей жизни в целом. Я любил всевозможное движение всех видов, проявление силы, действия, любил схватывать подвижный мир всеобщего круговращения и передавать его".

Все явления и процессы сосуществуют и протекают в романе одновременно, по принципу симфонии, на что прямо указывается в пятой главе первой части. Основная тема – личность в русской истории XX в. – дополняется одной или несколькими побочными темами, то перекликающимися, то противоречащими друг другу, осложняется различными вариациями. Так начальная тема обогащается всем смыслом прозвучавших.

Сюжет романа начинается с описания двух смертей. Смерть матери героя содержит в себе нечто высшее – тайну жизни и смерти. Она сопровождается снежной бурей, вьюгой. Смерть отца связана с социальной запутанностью жизни. Глава "Девочка из другого круга" акцентирует внимание на социальной жизни дореволюционной России. История вдовы Гишар и ее дочери Ларисы, события в железнодорожном депо – полная противоположность духовной жизни Веденяпина, Громеко, Юрия Живаго и его друзей. Вот почему революционная борьба воспринимается автором и героем как справедливое дело, направленное на восстановление прав человека. Война и революция суть "назревшие неизбежности". Революция должна устранить противоречащие нормальной человеческой жизни (труду, музыке, красоте человеческого тела, любви, природе) кровь и страдания, выразительно описанные в военных сценах романа. Революция принимается и приветствуется в той мерс, в какой она направлена на очищение, на "духовное богатство каждого".

"Можно было бы сказать, – утверждает Юрий Живаго, – с каждым случилось по две революции, одна своя, личная, а другая общая. Мне кажется, социализм – это море, в которое должны ручьями влиться все эти свои, отдельные революции, море жизни, морс самобытности... Сдвинулась Русь-матушка, не стоится ей на месте, ходит не находится, говорит не наговорится. Сошлись и беседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания... Как во времена апостолов".

В этой картине революция – часть жизни, равноправная с ее другими сторонами, не догматизированная, не однолинейная; "прощание со старым" (как и названа пятая часть романа). Характерна первоначальная оценка героем октябрьских событий 1917 г.: "Какая великолепная хирургия! – восхищается доктор Живаго декретами Советской власти. – Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы!" Его привлекает в революции то, что она – результат самой жизни, а не теорий, в ней нет ничего помпезного, высокопарного, она вторгается в жизнь.

"Это Откровенно ахнуто, – продолжает Живаго. – Оно начато не с начата, а с середины, без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев. Это всего гениальнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое".

Последнюю фразу исследователи толковали различно. Тут и будущее осуждение, и восторг перед жизнью, где ничто не расчерчено, не спланировано заранее, а развивается спонтанно, по законам самой жизни. Вот почему Живаго согласен голодать и мерзнуть вместе с народом, чтобы утвердить для всех тот образ жизни, "дружественного существования", который он, Лара и Галиуллин вели в Мелюзеве ("Прощание со старым").

Однако весьма скоро герой убеждается, что "торжество разума, критический дух, борьба с предрассудками", присущие революции на первом этапе, сменились новыми догмами. Из средства раскрепощения человека революция превращается в конечную цель, вытесняя все другие проявления жизни: "Интересы революции и существование Солнечной системы для него одно и то же", – констатирует Юрий Андреевич ограниченность партизанского вождя Ливерия Микулицына. Именно здесь (пятая глава 11-й части) возникает традиционная для русской литературы после Ф. М. Достоевского тема насильственного насаждения счастья. По мнению героя и автора, человека нельзя сделать счастливым, лишив собственных представлений о счастье и навязав один-единственный идеал. "Молчаливыми строгими истуканами, из которых политическая спесь вытравила все живое, человеческое", стали когда-то хорошие люди, такие как Тиверзин и старший Антипов. Последний в своей увлеченности идеей не только не стремится увидеться с сыном, когда тот в чести, но готов расстрелять его, когда тот в беде; ищет кары для снохи с ребенком.

Воплощением трагедии человека, подменившего жизнь идеей, выступает в романе Павел Антипов-Стрельников. Задавшись целью уничтожить несправедливость, одной из жертв которой была его жена, Антипов отрекся от всего личного. Живя рядом с семьей, он ни разу не встретился с ней. Фанатичная преданность идее заставляла его быть беспощадным к любому, кто хотя бы в чем-то расходился с ним. Это требовало жестокости, и он проявлял ее, заслужив прозвище Расстрельников. Оставляя жизнь "на потом", Антипов не мог предположить, что и его взгляды когда-нибудь разойдутся с кем-то более могущественным или с очередной безликой директивой – и тогда с ним поступят так, как он поступал с другими инакомыслящими. Так и случилось. Чистый честный человек потерпел жизненный крах. Единственное, что ему остается, – самоубийство.

Так Пастернак подходит к теме насилия и крови. В романе неоднократно показано, как насильственное приведение людей к общему знаменателю вызывает их сопротивление. Подавление порождает ответное зло, новую кровь. Принципиально важна в романе сцена, когда доктор Живаго обнаруживает и у убитого красноармейца, и у раненого юнкера в ладанках один и тот же 90-й псалом для спасения жизни. Люди одной нации, одной веры убивают друг друга.

"Изуверства белых и красных соперничали по жестокости, попеременно возрастая одно в ответ на другое, точно их перемножали. От крови тошнило, она подступала к горлу и бросалась в голову, ею заплывали глаза".

В романе множество сцен заклания человеческих жизней ради идеи. Это уничтожение с красного бронепоезда целых деревень и поселков и растерзанные белыми родственники партизан, мытарства ни в чем не повинных женщин и детей по лесам, замученный в застенках генерала Вицына партизан, рассказ о расправе красноармейцев с деревней Васи Брыкина и деревни – со своими палачами.

Читая все новые и новые декреты Советской власти, доктор Живаго обнаруживает в них "на протяжении долгих лет не меняющиеся шалые выкрики и требования... нежизненные, неудобопонятные и неисполнимые". Все это приводит его к выводу, что для "вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок – единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды – это их самоцель". Идет суета "вечных приготовлений", но человек "рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!"

В отличие от своих добрых, но ограниченных друзей Дудорова и Гордона Юрий Андреевич не хочет лишиться духовной независимости, своей неповторимости. Тем более неприемлемо для него "возведенное в систему криводушие", когда надо "проявлять себя противно тому, что чувствуешь". Живаго живет по-пушкински естественно, считаясь только с высшим законом бытия и своей индивидуальностью – отсюда и сто фамилия.

Литературоведы давно и дружно установили значимые, "говорящие" фамилии и имена в романе. Так, "Живаго", с одной стороны, восходит к слову "жизнь" – главной ценности, утверждаемой в романе. С другой стороны, в церковнославянском тексте Евангелия есть выражение "Сын Бога живаго" (Мф. 16:16, Ии. 6:69), что позволяет автору придать роману сакральный смысл. Имя Юрий отсутствует в святцах и при крещении заменяется на Георгия. Как известно, именно Георгий Победоносец вступил в бой с Драконом зла и победил его. Что касается имени Андрей, то это не только первый призванный Христом ученик, но и, по преданию, проповедник христианского учения на Руси, в ознаменование чего им воздвигнут крест на Киевских горах.

Разумеется, не случайна и профессия героя. Из черновиков Пастернака видно, что он обдумывал несколько названий романа. Среди них было и "Опыт русского Фауста", философа, ищущего смысл жизни. Использовав в окончательном заголовке слово "доктор" (от "доктора Фауста"), Пастернак обозначил связь романа с философией. Сделав героя врачом, писатель обогатил эти оттенки точной передачей смысла романа: Живаго борется за жизнь против всего, что ее ограничивает. Есть в тексте и еще одно объяснение причин отказа от имени Фауст. Немецкий персонаж величествен, что совершенно не свойственно русскому национальному характеру. Не случайно Пастернак часто в разговорах с друзьями и знакомыми связывал своего героя со скромным доктором Чеховым, чье имя упоминается и в тексте романа.

С первых страниц произведения Живаго находится в трагическом противостоянии с реальностью. "Векую [для чего] отринул мя еси от лица Твоего, свете незаходимый?" – подобно Асафу из 73-го псалма дважды восклицает Юрий Андреевич. К нему вполне могут быть отнесены и слова из стихотворения "Гамлет", открывающего 17-ю часть романа: "На меня наставлен сумрак ночи". Подобно тому, как без ответа остается просьба Гамлета- Христа "чашу эту мимо пронести", не будет освобожден от страданий герой романа: "идет другая драма" – драма XX столетия. Толстовская идея фатальности истории, захватившая М. А. Булгакова, оказавшая влияние на автора "Тихого Дона", не была чужда и Пастернаку. "Продуман распорядок действий и неотвратим конец пути" – говорится в "Гамлете". И все же преодолеть неотвратимость, победить смерть можно, по Пастернаку, естественной, полнокровной, духовной жизнью.

На долю Юрия Андреевича выпадает смерть любимой матери, одиночество, мобилизация на фронт, тяжелая поездка с семьей на Урал, похищение в партизанский отряд, побег из отряда, опасность наказания за дезертирство, потеря любимого человека, семьи, болезнь. Перенести все эти события ему помогает природа. Блоковская метель, вьюга, сопровождающие многие печальные события в романе, в то же время зовут героя к тайне. Антитеза метели – свеча воплотится в романе во множестве вариантов. Мрачный дневник доктора с аллегорическим названием "Игра в людей" смягчится картиной тихой осени (глава пятая части шестой). Тягостное путешествие Громеко и Живаго в Варыкино проходит под аккомпанемент борьбы весны и вьюги (часть седьмая), закончившейся описанием восходящего солнца, таянием воды, запахом черемухи, громом водопада, в буквальном смысле заглушившего человеческую суету и крики. Гарантией вечного сохранения жизни служат слова о том, что "только природа оставалась верна истории".

Другой великой ценностью этой жизни наряду с природой является любовь. Юрию Андреевичу с его деликатностью и мягкостью везет на любовь. Нежное чувство испытывает к нему Тоня Громеко, мать его детей. Характерно, что, описывая их отношения, Пастернак особо подчеркивает: с возникновением чувства к женщине у Юрия возникает и потребность быть ее защитником, взять на себя ее тяготы. Она, говорится в романе о Тоне, "с этих пор вдруг стала казаться Юре худой и слабой, хотя была вполне здоровой девушкой", и "он преисполнился к ней тем горячим сочувствием и робким изумлением, которое есть начало страсти". То же относится и к Ларе. Слушая рассказ Ларисы Федоровны о выпавших на ее долю страданиях, Юрий Андреевич "приходит в отчаяние от опоздания" их знакомства, жалеет, что его не было рядом с Ларой, "чтобы предотвратить случившееся".

"Я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся, – признается доктор Ларе. – Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни не открылась им".

Сам Юрий Андреевич не безгрешен, мучается от вины и перед Тоней, и перед Ларой. Но именно понимание "красоты жизни", многообразия чувств не позволяет ему выбрать единственный путь. Примечательно, что он не требует этого и от любимой. Живаго не ревнует Ларису Федоровну к Антипову, понимая, что высшее чувство, которое испытывает Лара к этому человеку, прекрасно. Здесь и лежит различие между Ларой и Антониной, различие, осознанное самой Тоней в письме мужу: "Я родилась на свет, чтобы упрощать жизнь и искать правильного выхода, а она, чтобы осложнять ее и сбивать с дороги". Вот почему, получив бесхитростное письмо Юрия Андреевича с фронта, где он говорил об Антиповой, Тоня взревновала и оскорбилась за себя.

Лариса воплощает в себе русское национальное начало, то самое, которое зародилось в фольклоре (заметим, что "Ларины главы" предваряются песней Кубарихи о ягодке-красавице-рябине), воплотилось в цельности пушкинской Татьяны, осложнилось надломленностью героинь Достоевского ("Я надломленная, я с трещиной на всю жизнь", – говорит о себе Лара). Тайна ее очарования так и не раскрыта полностью в романс ("Умом Россию не понять"), а лишь намечена. Это "простая и стремительная линия, какою вся она одним махом обведена кругом сверху донизу Творцом", плавность и гармония (Живаго замечает, что Лариса с одинаковой естественностью читает книги, носит воду, убирает дом), "царственная, дух захватывающая притягательность".

Любовь для нее – всякий раз небывалое чувство, "веяние вечности", "откровение и узнавание все нового и нового о себе и жизни". Все действия героини преломляются в сознании Живаго, ее собственных оценках, диалогах влюбленных, а то и непосредственно в авторских лирических отступлениях:

"О, какая это была любовь, вольная и небывалая, ни на что не похожая! Они думали, как другие напевают. <...> Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нравилась окружающим еще, может быть, больше, чем им самим. Незнакомым на улице, выстраивающимся на прогулке далям, комнатам, в которых они селились и встречались. Ах, вот это, это ведь и было главным, что их роднило и объединяло! Никогда, никогда, даже в минуту самого дарственного, беспамятного счастья не покидало их самое высокое и захватывающее: наслаждение общей лепкою мира, чувство отнесенности их ко всей картине, ощущение принадлежности к красоте всего зрелища, ко всей вселенной".

Ларисе доверил автор ключевые слова "Окончания":

"Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это, пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги, вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части".

Писатель сравнивает Лару с разрушительной стихией, с электричеством, опаляющим током любви. Соединение счастья и страдания, красоты, плавности движений и безумства чувств позволяют Живаго, говоря о Ларе, соединить ее с русским пейзажем, с вечно живой далью.

"И эта даль – Россия, его несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величественными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предвидеть!"

Лара – это сама жизнь. И потому осмысление ее сущности переходит в гимн бытию:

"О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и любить жизнь! О, как всегда тянет сказать спасибо самой жизни, самому существованию, сказать это им самим в лицо!"

Так практически утверждается в романе еще один путь победы над смертью – любовь. Даже "опустившийся", по мнению друзей, а на деле не пожелавший кривить душой и ставший "насмешкой над этим социалистическим миром, его оскорблением" Юрий Андреевич обрел любящее существо – Марину. И от всех троих женщин он имеет детей. После него в Европе остались Шура и Маня, в Москве – Капа и Клаша, в гуще народной жизни – Таня.

Все годы его трагической жизни Юрия Андреевича поддерживало творчество, стихи. Рассуждения об искусстве и непосредственно "Стихотворения Юрия Живаго" составляют важнейшую часть романа, выполняя в нем самые разные функции, и первая из них – передача внутреннего мира героя, тончайших оттенков состояния его души. Таковы стихотворения "Весенняя распутица" и "Разлука", воссоздающая ощущение пустоты после отъезда Лары (глава восьмая 14-й части). Однако многие стихотворения, соприкасаясь с мыслями и чувствами доктора, отталкиваясь от них, оказываются значительно шире, несут философский смысл. Эту особенность стихов Живаго подчеркивает и сам Пастернак, вкладывая в уста героя следующее наблюдение:

"Он писал вещи, посвященные ей, но Лара его стихов и записей... все дальше уходила от истинного своего первообраза, от живой Катенькиной мамы <...> Кровное, дымящееся и неостывшее вытеснялось из стихотворений, и вместо кровоточащего и болезнетворного в них появлялась умиротворенная широта, подымавшая частный случай до общности всем знакомого".

Не случайно Живаго приходит к выводу, что "искусство, в том числе и трагическое, есть рассказ о счастье существования". Искусство, по Пастернаку, "размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Большое, истинное искусство, то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает". Последнее слово весьма значимо. Откровение Иоанна (Апокалипсис) – это рассказ о Страшном Суде и вечной жизни. В приведенных словах Живаго подчеркнута мысль о том, что каждая эпоха, как бы она ни была мрачна и страшна, продолжает бытие, жизнь. Классической метафорой этого является стихотворение "Зимняя ночь", своего рода лейтмотив романа (автор даже обдумывал в качестве одного из вариантов названия романа "Свеча горела"). Свеча, этот слабый огонек, впервые появившийся в романе во время любовного объяснения Ларисы с Антиповым, воплотившийся для Юрия в образе любимой женщины (глава восьмая 14-й части), становится в стихотворении знаком непобедимости жизни:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Умерший в Москве в 1929 г. (по официальной терминологии в "год великого перелома"), Юрий Живаго сам стал свечой, сгоревшей во имя Жизни, повторив в очередной раз круг всемирной – христианской – истории. Возможность такого широкого толкования дают в романе все те же стихотворения 17-й части. Живаго уже нет, но он жив (воскрес) в природе, детях, памяти Гордона и Дудорова, переживших ужасы войны, ГУЛАГа и, как следует из "Эпилога", убедившихся в правоте когда-то укоряемого ими друга. К ним пришла свобода души – то, что составляло стержень характера Живаго. С ними стихи Юрия. Литературоведы давно отметили, что, начавшись "Гамлетом" с его сомнениями в возможности пережить драму бытия, эта часть романа завершается "Гефсиманским садом", заключительная строфа которого не оставляет сомнений в будущем:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты...

Таким образом, события, уложенные в романе в рамки 26 (с 1903 под 1929) или – с "Эпилогом" – 42 лет, воспринимаются как этап извечной борьбы добра и зла, вписываются в историю Христова учения, понимаемого Пастернаком как утверждение на земле гуманизма. При этом Пастернак мастерски переносит евангельские события и церковные предания на русскую почву. В раздумьях о Блоке (глава 10-я части третьей) и в стихотворении "Рождественская звезда" библейские реалии соединены с русскими сугробами, степью, гнездами грачей, скирдой соломы и прочими деталями национального пейзажа. В традициях русского фольклора создан и образ Георгия Храброго (Победоносца) в стихотворении "Сказка". В российской реальности эпохи Гражданской войны прозревает ум доктора борьбу Бога с дьяволом, перенесенную даже в природу:

"Доктору казалось, что поля он видит тяжко заболев, в жарком бреду, а лес – в просветленном состоянии выздоровления, что в лесу обитает Бог, а по полю змеится насмешливая улыбка диавола".

Олицетворением добрых сил, ангелом-хранителем выступает в романе таинственно-непостижимый Евграф, воплощением дьявола-искусителя – Комаровский.

Какая же роль отведена в этой мистерии XX в. Юрию Андреевичу? Казалось бы, само происхождение фамилии героя не оставляет сомнений: Сына Божьего, Христа. В долготерпении Живаго, его страданиях, принципиальном отрицании насилия и утверждении доброты все соответствует облику Христа в его русском варианте (князь Мышкин из романа Ф. М. Достоевского "Идиот"). Камнем преткновения для многих критиков стал "индивидуализм" героя. Начиная с членов редколлегии "Нового мира", отказавшихся печатать роман, и вплоть до современных зоилов Живаго обвиняют в том, что он лишен общественного начала, что он утверждает только свою свободу, не жертвует собой во имя ближних, хотя стоит приглядеться – и такие случаи тоже найдутся в романе. В нем содержится глубокий и в то же время исчерпывающий ответ обвинителям. Отдавая предпочтение перед всеми русскими писателями А. С. Пушкину и А. П. Чехову, Живаго говорит об их "русской детскости":

"Изо всего русского я... больше всего люблю <...> их застенчивую неозабоченность насчет таких громких вещей, как конечные цели человечества и их собственное спасение. Во всем этом хорошо разбирались и они, но куда им было до таких нескромностей – не до того и не по чину! Гоголь, Толстой, Достоевский <...> до конца были отвлечены текущими частностями артистического призвания, и за их чередованием незаметно прожили жизнь, как такую же личную, никого не касающуюся частность, и теперь эта частность оказывается общим делом и подобно снятым с дерева дозревающим яблокам сама доходит в преемственности, навиваясь все большею сладостью и смыслом".

Именно это и происходит с Живаго. Утверждая все то, о чем говорилось выше (природу, любовь, творчество, свободомыслие), Живаго своим примером побуждал других жить по высшим законам бытия, тем самым преодолевая мысль выдающегося европейского философа Сёрена Кьеркегора о трагическом одиночестве человека и его обреченности. Существует некоторая критическая точка, справедливо отмечает современный критик и философ В. Суриков, где личность, вырывающаяся из пут множества, "начинает свое движение вспять к множеству. Пастернаковский, спасающийся в частной жизни индивидуалист в состоянии спасти и весь мир"[1].

"Но и так, почти у гроба, / Верю я, придет пора, / Силу подлости и злобы / Одолеет дух добра", – писал Борис Пастернак в стихотворении "Нобелевская премия". Эта мысль и составляет общественный, философский и эстетический пафос романа "Доктор Живаго".

  • [1] Цит. по: Московский вестник. 1990. № 3. С. 230.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >