Проблема познаваемости истории. История и истина

Проблема познаваемости истории — центральная проблема при поиске ответа на вопрос, чем является история — наукой или культурной практикой.

Цель любой науки, в том числе исторической, — истина, то есть получение знания, адекватного действительности.

В этом смысле знаменитая установка немецкого историка Леопольда фон Ранке, что задача истории — выяснить, "как все было на самом деле", совершенно правильна. Если реконструкция исторической реальности, установление истины не являются целями историка, то его деятельность теряет смысл. Любое историческое исследование осуществляется под лозунгами: "сказать правду", "установить подлинную историю", "правдиво описать", "закрыть белые пятна" и т.д. Без стремления постичь истину нет истории и историков.

Однако здесь возникают две проблемы. Первая: стремление историков "постичь объективную истину" противоречит их субъективной деятельности. За время существования истории как отрасли научного гуманитарного знания историки несчетное количество раз демонстрировали, что "точно установленная истина" — не более чем проекция идеологических установок, политического заказа, воздействия национальных и националистических идей, а также культурных дискурсов эпохи. Разоблачение лжи историков, обслуживавших свои политические режимы и национальные правительства в XX в., сильно подорвало в обществе доверие к истории как науке. Сегодня ангажированность политиками интенсивно показывают историки стран постсоветского пространства, что уже дало основания говорить о "войнах памяти" или "войнах историографий". Историкам в будущем будет трудно избавиться от клейма работников зловещего Министерства правды романа-антиутопии Джорджа Оруэлла "1984", чьим лозунгом было: "Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым".

История сегодня дискредитирована как наука из-за се участия в политической борьбе. Подорвана вера общества в способность истории постигать и транслировать истину. Бороться с этой ситуацией можно только ростом профессионализма, совершенствованием методов постижения истории, публичной критикой и разоблачением политически ангажированных работ, борьбой с фальсификациями в угоду политической конъюнктуре.

Но здесь возникает вторая проблема: общество далеко не всегда заинтересовано в раскрытии объективной истины. От историков не всегда ждут настоящей правды. Общество хочет от них идеологического обеспечения своих целей, желаний — проще говоря, чтобы историки говорили и писали то, что в данный момент считается правдой в силу политических, культурных, национальных и т.д. причин. Установленная историками истина бывает и не востребована, оказывается "ненужной правдой". Общество гораздо охотнее воспроизведет исторический миф, чем скучную или, того хуже, опасную правду.

В историографии существует масса случаев, когда учеными-историками давно установлена совсем иная картина, чем та, которая присутствует в школьных учебниках, национальной и государственной мифологии. Но истина известна только узкому кругу ученых, общество же внимает мифу, растиражированному в учебниках, а "40 миллионов школьных учебников не могут ошибаться" [1]. Историк, разоблачающий такой нужный людям миф, может даже вызвать негативную реакцию и общества, и властей предержащих. Недаром русский историк и преподаватель В. Б. Кобрин говорил, что "историк — это опасная профессия".

Однако вопрос о постижении исторической истины не сводится только к проблеме зависимости ученых от политической конъюнктуры. Существует и объективная трудность познания истории. Она пишется по источникам, а по многим сюжетам источники до нас просто не дошли или дошли в ограниченном виде. То есть существуют объективные трудности установления исторической истины.

В этом смысле история похожа на рассыпанный паззл: была цельная картина, и она распалась на кусочки. Историки попытались собрать картину заново, но часть кусочков паззла исчезла. А из оставшихся трудно собрать историческое полотно "так, как было". Иногда просто неизвестно, к чему относится тот или иной кусок паззла, куда его поставить. А из других складывается картина, которая на самом деле в целом была совсем иной. Все зависит от того, сколько кусочков рассыпанного паззла нам удалось собрать, то есть от количества, состояния, достоверности исторических источников.

Существует много тем и сюжетов, о которых мы ничего не знаем и не узнаем никогда, если не будут найдены новые источники. Соотношение события и источников информации об этом событии можно классифицировать следующим образом:

  • 1) мы даже не подозреваем масштабов нашего неведения об этом событии;
  • 2) мы знаем, что событие было, и догадываемся, насколько ограниченно и фрагментарно наше знание, но не более того;
  • 3) мы представляем общую картину, но нам не хватает информации по отдельным, возможно, важным деталям и сюжетам;
  • 4) информация источников позволяет воссоздать представление о событии, соответствующее реальности;
  • 5) информации настолько много, и она настолько противоречива, что установить истину и реконструировать историческую реальность затруднительно.

Такое положение вещей характерно для многих исследований, начиная с XVII в., когда в архивах в значительном количестве сохранилась делопроизводственная документация. На добросовестное исследование даже маломасштабного сюжета могут уйти годы архивных исследований.

Как мы видим, из пяти вариантов ситуации источниковая база только в одном случае позволяет нам попытаться восстановить объективную, истинную картину прошлого. А в четырех случаях это в принципе невозможно по объективным причинам. Ученые куда чаще сталкиваются с проблемой недостатка (или избытка) информации, чем с возможностью достижения адекватного научного результата.

Между тем мало иметь адекватное количество источников — и чтобы можно было полностью раскрыть тему, и чтобы хватило физических сил обработать весь этот источниковый массив.

Для историка очень остро стоит проблема понимания источника. Главный ее аспект — перевод языка источника на язык науки.

Под проблемой перевода имеется в виду прежде всего несовпадение категорий и терминов источников и современной науки. Средневековые короли не знали, что они проводят реформы, что при их дворе действуют политические партии, что они живут при феодализме. Все эти термины придумали историки. С их помощью они классифицируют, систематизируют и анализируют исторический материал. Но ведь за каждым термином стоит содержание. И когда историки говорят, что Иоанн Грозный проводил реформы, они, находясь иод влиянием "магии" этого термина, начинают (в соответствии с современным представлением о реформах) искать творцов реформ, программу реформ, правительство реформаторов и т.д. Между тем в XVI в. все это искать бесполезно: ни царь, ни его бояре вовсе не осознавали себя реформаторами.

В то же время мы не отказываемся от современной научной терминологии и категориального аппарата: без них анализ невозможен. Нельзя напрямую использовать терминологию источников и переносить ее в современную науку. Например, российский историк М. Кром в исследовании "Была ли политика в России XVI в.?" [2] справедливо указывает, что политики в современном понимании не было. Аналогичная сфера общественно-политической жизни называлась "дело земское" (внутренняя политика) и "дело государево" (внешняя политика). Эго все верно, но сложно представить себе научное исследование, в котором бы вместо понятия "внешняя политика Иоанна Грозного" использовалось определение "дело государево Иоанна Грозного". Никакой эвристической перспективы такая терминологическая замена не дает.

Решение этой проблемы не найдено. По меткому замечанию французского историка Мишеля Фуко, изымая "операционный стол", на котором происходит препарирование понятий, мы не можем отделаться от "вполне определенной, трудно уловимой неловкости", обусловленной подозрением, что изъятие этого стола породит еще худший беспорядок, "чем беспорядок неуместного и сближения несовместимого" [3]. При этом возможность решения проблемы не имеет даже теоретического обоснования.

Как же в таком случае с учетом всех этих сложных моментов решать вопрос о проблеме познаваемости истории и достижении истины в истории? Ответ прост: историк должен в любом случае стремиться к истине.

Стремление к истине, к адекватному постижению истории есть высшая ценностная категория истории как науки.

Другое дело, что при этом мы должны отдавать себе отчет в том, что "вся правда" в ряде случаев будет недостижима.

Мы должны пытаться как можно ближе приблизиться к истине, при этом понимая, что что-то неизбежно останется под покровом тайны, а что-то может быть сформулировано только в виде гипотез и предположений.

  • [1] Тэй Д. (Макинтош Э.). Дочь времени. Дело о похищении Бетти Кейн. М.: ACT, 2010.
  • [2] Кром М. іV/. Была ли политика в России XVI в.? // Одиссей : человек в истории. М. : ИВИ РАН, 2005. С. 283-303.
  • [3] Фуко М. Слова и вещи: археология гуманитарных наук. СПб.: A-cad. 1994. С. 30.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >