ОЧЕРК РАЗВИТИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО МЕТОДА В ЗАПАДНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ XX ВЕКА

В результате изучения материала студент должен:

знать

  • • ход развития исторического метода в XX в.;
  • • особенности понимания задач истории в различных национальных историографиях;
  • • основные интеллектуальные течения, оказавшие влияние на методологию историографии в XX в.;
  • • основные научные школы и труды в области методологии XX в.;
  • • причины кризиса исторической науки в конце XX в. и формы его проявления;

уметь

  • • объяснить основные факторы формирования исторического метода в XX в.;
  • • описать процесс формирования Школы "Анналов";
  • • раскрыть проблему формирования "новых направлений в исторической науке";
  • • объяснить роль интеллектуального контекста в формировании Новой исторической науки;
  • • обосновать варианты и перспективы выхода исторической науки из кризиса, порожденного постмодернистским вызовом и лингвистическим поворотом;

владеть

  • • навыками объяснения историографических фактов в социально-политическом контексте;
  • • навыками классификации исторических нарративов по направлениям исторической науки.

Ключевые слова: проблема легитимности исторической науки, герменевтика, Школа "Анналов" (Новая историческая наука), расширение территории истории, цивилизационный подход, постмодернистский вызов, лингвистический поворот, междисциплинарность.

От Методической школы к Школе "Анналов".

Проблема легитимности исторической науки в первой трети XX века

Прежде всего необходимо рассмотреть интеллектуальный климат эпохи. В этом контексте укажем на творчество значительных мыслителей первой трети XX в. — Вильгельма Дильтея, Зигмунда Фрейда, Освальда Шпенглера, Макса Вебера, Бенедетто Кроче, Мартина Хайдеггера, Йохана Хёйзинги и др.

Согласно одному из основателей герменевтики, немецкому философу и психологу Дильтею (1833—1911), новая методология истории должна показать, что в основе исторического познания лежит духовный опыт человечества; поступательное движение истории рассматривается как передача опыта предшествующих поколений. Опыт прошлого остается в языке, памятниках культуры, социальных институтах. Отсюда тезис, отправной для герменевтики: в изучении истории акцент должен делаться на раскодировании духовного опыта прошлого, дешифровки источников. Базовой категорией для Дильтея стало понимание, реконструкция значения и смыслов, содержащихся в исторических источниках.

"Жизнь, — писал Дильтей, — постигает себя в понимании благодаря историчности и общему характеру исторической природы". Поэтому историк может погрузиться в объект своего исследования [1].

Для историков Дильтей важен прежде всего работой "Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации", вышедшей посмертно. Говоря о своем методе, Дильтей писал, что при интерпретации следует рассматривать понятия, которыми оперировали люди прошлого, как результат логических операций, обусловленных общей картиной знаний конкретной эпохи. В то же время "в истории ничего не может быть выведено как результат данных условий, создающих естественную систему. В истории все индивидуально, т.е. полно жизни: люди и народы" [2]. Например, "особый по своему характеру греческий дух придает своим творениям, своим мысленным образованиям и образам своей фантазии формы и окраску, которые не могут быть выражены в понятиях. Здесь научное восприятие дополняется эстетическим, которое как бы окрашивает каждое положение греческих мыслителей" [3]. Таким образом, идеи Дильтея, давая обоснование историческому методу, в то же время содержали и определенные сомнения в объективности и научности данного метода.

Другим ученым, способствовавшим усилению этих сомнений в среде интеллектуалов первой трети XX в., стал Фрейд (1856—1939). Определенное влияние на историков оказали философско-исторические взгляды Фрейда и его психоаналитический метод. Суть подхода Фрейда к истории в том, что искусство, культура, религия, общественный договор и другие исторические явления — не более чем сублимация инстинктов, эротических фантазий, эдипова комплекса. Фрейд считал, что филогенез повторяет онтогенез, т.е. проводил аналогию между процессами, протекающими в индивидуальной психике и в развитии человеческого рода. Любопытны попытки отдельных последователей Фрейда дать на основе психоаналитической методики связную картину жизни того или иного исторического деятеля (скажем, исследование Эриха Фромма о Гитлере), но большого развития в дальнейшем эти подходы не получили, став только частью, одним из методов исторической психологии.

Для историков оказался более значим другой аспект психоанализа Фрейда — его утверждение о присутствии в человеке "бессознательного", которое в значительной степени предопределяет его деятельность и поступки. Следовательно, для историка, не имеющего возможности рационально понять даже самого себя, с логической точки зрения невозможно понять и мотивацию другого человека, а следовательно, объективно провести историческую критику и реконструкцию [4].

В этом контексте имели значение построения немецкого философа Хайдеггера (1889—1976). Для историков Хайдеггер прежде всего важен постановкой проблемы "герменевтического круга" [5]. Герменевтический круг для исторического исследования будет выглядеть примерно так: историк приступает к исследованию источника, имея в сознании априорные представления о предмете изучения, в ходе исследования он пытается корректировать представления, реконструируя психологию и культуру эпохи, мировоззрение и мотивацию создателя источника. Полное понимание возможно тогда, когда исследователь определит свои пред-мнения (с точки зрения их происхождения и культурной традиции), т.е. мыслительные наброски, существовавшие в его сознании до начала работы, и избавится от их голоса, заглушающего источники. Однако это невозможно, поскольку реконструкцию психологии и культуры человека прошлого историк делает, опираясь на свои пред-мнения о них, следовательно, ему нужно опять корректировать свою позицию, по эта корректировка возможна только исходя из собственных представлений и т.д.

Из герменевтического круга вырваться нельзя, равно как нельзя избавиться от своего мышления. Можно вечно ходить по кругу, снимая пред-мнения и постепенно приближаясь к недостижимой истине.

Большое влияние на интеллектуальный климат первой половины XX в. оказал немецкий социолог и философ Вебер (1864 — 1920). Его сочинения "Национальное государство и народно-хозяйственная политика" (1895), "Протестантская этика и дух капитализма" (1905); "Хозяйство и общество" (1921) и др. до сих пор не утратили своего научного значения и считаются классическими. Основным методом исторической реконструкции для Вебера было понимание. Но понимание для Вебера не является категорией в первую очередь психологической — в своей основе оно рационалистично: с его точки зрения, в конструировании идеальных типов базовым является целерациональное действие, т.е. то действие, которое субъективно ориентировано на рациональное применение средств, адекватных субъективно однозначным и ясно сознаваемым целям [6] (например, образованию западноевропейского капитализма). Но при этом сам Вебер подчеркивает, что целерациональность — методологическая, а не онтологическая установка исследования социальных действий.

Понимание для Вебера — это средство анализа действительности, а не сама действительность, т.е. это модель, созданная исследователем (социологом). Согласно его логике, она описывает типическое в социальных процессах, но не восстанавливает их ход. По Веберу, этот метод нельзя рассматривать как "веру в фактическое преобладание рационального начала над жизнью. Ибо он ровным счетом ничего не говорит о том, насколько рациональные соображения определяют фактическое действие в реальности" [7].

Иначе говоря, "бюргеры-протестанты", "западноевропейский капитализм" и другие понятия — не более чем интеллектуальный конструкт социолога. По Веберу, другого описания событий, кроме условных конструкций, и быть не может. Мы всегда смотрим на прошлое "с высоты птичьего полета". Поэтому Вебер специально "дразнил" историков, которые считали, что история не знает сослагательного наклонения и что они занимаются исследованием только того, что было, объективно восстанавливая факты. Вебер утверждал, что, поскольку написание истории — это причинно-аналитическое предприятие, необходимо представить, каким было бы событие без определенного акта или элемента, связанного с ним. Известен вопрос: что было бы с мировой историей, если бы афиняне проиграли Марафонскую битву?

Таким образом, Вебер всячески подчеркивал, что история как научное предприятие не реконструирует реальность прошлого, а моделирует ход событий. Такой подход напрямую наносил удар классической методологии, которая при всех оговорках предназначалась все же не для моделирования, а для изучения реального прошлого.

Отличный от Методической школы подход к истории дан в трудах итальянского философа и историка Кроче (1866—1952). Его классический труд "Теория и история историографии" [8] издан в 1915 г. (на русском только в 1998 г.). В нем содержится резкая критика позитивизма, который не оставляет места "ни для человека, ни для истории человека" [9]. Кроче призвал понимать историю не как хронику событий, а как "историю чувств и духовной жизни" [10]. История трактовалась Кроче под влиянием немецкой классической философии как история духа, при этом он подчеркивал, что история — органическая часть прошлого и настоящего каждого народа, поскольку индивид, творящий историю, стремится пережить и переосмыслить прошлое в настоящем. Но с этой точки зрения сам процесс исторического мышления представляет собой философское осмысление сегодняшнего дня: историческое суждение есть отнесение интуиции единичного ко всеобщему и потому невозможно без философских категорий.

В отличие от неокантианцев (роль трансцендентальных факторов, реализация абсолютных ценностей), объяснение причин исторических событий он видит внутри самого процесса мысли, а не во всеобщих законах (позитивисты, марксисты). По Кроче, исторический факт — это духовный акт, па который не могут повлиять какие-либо внешние причины, а влияют лишь имманентные развитию духа факторы — Провидение и свободная воля индивида, который руководствуется ей в своих поступках как совокупностью определенных общественных ценностей и установок.

Таким образом, Кроче одновременно нападал на методистов с двух сторон: собственно философской (история — прежде всего история духа, обобщения, категории свободы воли и пр.) и герменевтической — ведь, по его мнению, всякая подлинная история всегда современна, мы познаем ту историю, которую важно знать в данный момент [11].

В чем-то близкий взгляд на историю выражен в трудах голландского философа, культуролога и историка Хёйзинги (1872—1945). В 1920-е годы Хёйзинга выдвинул учение об историческом познании как об особом роде самопознания цивилизации, к которой принадлежит историк [12], что, собственно, и позволило ему превратить сам объект познания — человеческое прошлое в модель игрового пространства. Его книги "Homo Ludens. Опыт определения игрового элемента культуры" и "В тени завтрашнего дня" [13] — вызов позитивистским представлениям о мире.

В 1929 году Хейзинга в программной статье "Об определении понятия истории" заявил: "История — это духовная форма, в которой культура отдает себе отчет о своем прошлом" [14] — таким образом, традиционные критерии научности истории отрицались.

Наряду с Хёйзингой одним из основателей культурологии считается немецкий философ и историк Шпенглер (1880—1936), автор знаменитой книги "Закат Европы". Разумеется, Шпенглер важен для историков прежде всего как один из основателей цивилизационного подхода в исторической науке (см. параграф 6.3). Однако с точки зрения проблемы легитимности исторической науки не менее важны положения Шпенглера "о принципиальной невозможности научного познания историком иных культур, помимо его собственной, — замкнутых в себе монад, обладающих глубокой специфичностью и непроницаемых для взгляда извне" [15].

В "Закате Европы" (1918) Шпенглер прямо заявляет, "что наука есть всегда естественная наука" и "нет никакой науки истории". Логика здесь очень простая: исторические и естественнонаучные данные принципиально различны: "одни всегда повторяются, другие — никогда. Одни суть истины; другие — факты". Шпенглер пишет, что, "сколь бы родственными ни казались “случайности” и “причины” в картине повседневности, в глубине они относятся к разным мирам".

Шпенглеру принадлежит интересная мысль о том, что чем крупнее историк, тем меньше он историк; действительно, в его изложении историк есть фактограф [16].

Отвечать на вызовы других дисциплин пришлось именно французским историкам. Почему именно им? Почему и во второй трети XX в. Франция оставалась центром формирования историко-методологической мысли?

Для того чтобы попытаться ответить на этот вопрос, необходимо представлять, в каких условиях развивалась историческая наука того времени. К примеру, восприятие истории как отрасли собственно научного знания и институализация истории как научной дисциплины в Англии и США стали утверждаться довольно поздно, много позднее, чем в континентальной Европе. Достаточно сказать, что докторские степени по истории (Ph. D.) в Соединенном Королевстве стали выдавать только с 1917 г., Комитет по изучению исторических источников при Королевском историческом обществе (аналог российской Археографической комиссии) был создан лишь в 1918 г., а профессиональных историков стали официально готовить в специально созданном центре при Лондонском университете только в 1921 г.

Объяснение такому положению исторической науки следует искать в особенностях интеллектуальной и культурной жизни английского (да и американского общества): государство здесь меньше вмешивалось в интеллектуальную жизнь и не создавало того социального и политического заказа, который способствовал институциализации истории как науки. Однако в период, когда эта институализация все же началась, - 1910 -1920-е гг. — позитивизм в своих ортодоксальных проявлениях уже давно сошел с интеллектуальной сцены. Поэтому крупнейшие английские историки (Альберт Поллорд, Джордж Протеро, Джордж Тревельян), равно как их американские коллеги (Чарльз-Остин Бирд, Чарльз Додд) изначально и не спорили с тем, что история больше близка к литературе и искусству, чем к науке, или с тем, что историческая терминология носит символический характер, будучи продуктом сознания историков.

Глава Кембриджской исторической школы Джон Бери (1861—1921) подчеркивал, что "историю необходимо изучать ради нее самой". Англоязычные историки готовы были признать, что историк творит субъективно, не воспроизводит факты прошлого, но создает их, исходя из собственных идей и представлений своего времени [17].

Можно констатировать, что в англоязычных странах проблемы защиты истории как науки просто не существовало, поскольку историки и не считали ее наукой в строгом смысле этого слова. Зависимость истории от социально-политических факторов и ее постоянная изменчивость признавались органическими и тревоги не вызывали. Так, один из теоретиков английской исторической науки того времени Герберт Баттерфилд (1900—1979) утверждал, что настало время пересмотреть вигскую интерпретацию истории (либеральную), которая выполнила свою задачу, дав британцам возможность осознать преемственность демократического общества с историческим прошлым, и подчеркивал, что каждое поколение должно писать свою историю заново [18].

В Германии проблема научности истории тоже не стояла, но по иным причинам. Дело в том, что немецкие историки не ощущали никакого кризиса. В 1920-х — начале 1930-х гг. немецкая наука институционально сильно выросла — достаточно сказать, что число исторических кафедр увеличилось более чем вдвое. В послевоенный период история и историки чувствовали себя востребованными обществом. Однако корни такой востребованности заключались в своеобразном социальном заказе, который выполняло большинство историков в этот период.

Общество ожидало от историков преодоления национального унижения, объяснения причин поражения в Первой мировой войне и краха Германской империи. Большая часть университетской профессуры, настроенной изначально в национал-консервативном духе, видели в этих условиях свою задачу в утверждении национальных святынь (немецкой культуры, германского духа, Германской империи и т.п.). Среди наиболее видных немецких историков этого периода следует назвать Вернера Зом- барта (1863—1941), Адальберта Валля (1871 — 1957), Иоганнеса Галлера (1865 1947), Герхарда Риттера (1888—1967), Германа Онкена (1869 1945) и других.

Примечательно, что в условиях Веймарской республики либеральные историки практически были лишены возможности получить кафедры в большинстве немецких университетов. Лишь с огромным трудом властям удалось создать в Берлинском университете кафедру истории социализма, демократии и политических партий, руководителем которой стал близкий к социал-демократам филолог Густав Мейер. Вполне объяснимо, что в этих условиях немецкие социологи (от Вебера, Курта Брейзига до Шпенглера) из-за их политической левизны не просто не вызывали доверия у большинства историков, но даже не рассматривались как субъект возможной полемики.

Можно сказать, что немецкая корпорация историков ввиду теоретической глухоты и увлеченности в работе на национальную идею, так же как и англоязычная, не видела необходимости спорить с оппонентами исторической науки.

Таким образом, большинство немецких историков объективно было в числе тех немецких интеллектуалов, кто подготовил нацистскую революцию. Многие историки активно приветствовали приход Гитлера к власти и крах Веймарской республики. Впрочем, очень быстро ведомство Розенберга показало немецким историкам, что их представления о немецкой культуре имеют мало общего с нацистскими. Характерно, что один из первых ударов со стороны государства был направлен на школу Фридриха Мейиеке, воспевшего немецкий историзм как высшее проявление мировой культуры.

Если в Веймарской республике историки могли позволить себе жить в "башне из слоновой кости", то в нацистской Германии существование независимых ученых власти терпеть не могли и не хотели. Рано или поздно большинство крупных немецких историков вступило с правящим режимом в конфликт, и к 1943 г. многие академические заведения и научные журналы оказались закрыты, а историческая наука — разгромлена. Естественно, что в эти годы немецким историкам тоже было не до методологических штудий.

В Италии 1920-х — начала 1940-х гг. зависимость исторической науки от политических процессов была не меньшей, чем в Германии. В некотором роде участие историков в формировании фашистской идеологии в этой стране было даже большим. Известно утверждение Дуче: "Вне истории человек — ничто". Крупнейший итальянский историк Джоакино Вольпе (1876 1971) в соавторстве с Муссолини создает знаменитый очерк истории фашизма для итальянской энциклопедии.

Историческая наука в фашистской Италии получает огромное государственное финансирование: на бюджетные деньги открывается большое количество университетских и научно-исследовательских институтов. Естественно, что все эти научные учреждения находятся под контролем государства, подчиняясь Центральной джунте исторических исследований, возглавлявшейся Чезаре Мария Де Векки, который одновременно был и министром "национального воспитания" [19].

В то же время следует отметить, что таких репрессий, как в Германии, против историков в Италии не было, и хотя с 1935 г. все историки-профессора обязаны были быть членами фашистской партии, в фашистских научно-исследовательских институтах работало немало ученых, которые антифашистских взглядов не скрывали. С Вольпе и с фашистским видением итальянской истории активно полемизировал Кроче, который после крушения фашизма стал лидером воссозданной либеральной партии.

Таким образом, в итальянской историографии этого периода история — это прежде всего поле идеологической и политической борьбы. Вольпе, Кроче и их сторонников при разности отношения к существовавшему политическому режиму объединяло представление об истории как форме самопознания нации.

Это связано, конечно, и со спецификой итальянской исторической науки, добрая половина деятелей которой изучала недавнюю историю - Рисорджименто (освободительное движение в Италии против иноземного господства и за объединение страны в XVIII-XIX вв.). В этой ситуации для итальянских историков разработка теоретического аппарата исторической науки также не была актуальной.

Под напором с разных сторон некоторые историки (главным образом англоязычные — Бирд, Карл Беккер, Колингвуд) уже решили сдаться и признать, что историк творит субъективно, не воспроизводит фактов прошлого, но создает их исходя из собственных идей и представлений своего времени [17].

Основным оплотом позитивистской науки оставалась французская историография, последователи Методической школы Ланглуа и Сеньобоса. В качестве одного из видных деятелей первой половины XX в. можно указать на французского медиевиста Луи Альфана, автора известной работы "Введение в историю" (1946). Приведем всего лишь одну цитату: "Там, где молчат источники, нема и история; где они искажают, искажает и историческая паука. В любом случае — и это, по-видимому, главное - она не импровизирует" [21].

Разумеется, такое восприятие истории как науки с ограниченными возможностями, игнорирующей вызовы со стороны других гуманитарных и социальных наук, вело к сокращению количества институтов исторической науки во Франции — постепенной сдачей позиций истории на поле гуманитарного знания. Тут- то и появилась Новая историческая наука, ведшая борьбу на два фронта: против нападок на историю и против "старой позитивистской истории".

  • [1] Цит. по: Русакова О. Ф. Философия и методология истории в XX веке : школы, проблемы. идеи. Екатеринбург : Изд-во Уральского отделения РАН, 2000. С. 112.
  • [2] Дильтей В. Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации. М.: Университетская книга ; Иерусалим : Gesharim, 2000. С. 11.
  • [3] Там же.
  • [4] См.: Румянцева М. Ф. Философское понимание индивидуальности как предпосылка становления антропологически ориентированной истории // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации : тезисы докладов и сообщений науч. конф. [4 6 февраля 1998 г.). М.: Изд-во РГГУ, 1998. С. 26 31.
  • [5] Хайдеггер М. Бытие и время. М. : Изд-во Республика, 1993. С. 391—406. Ср.: Русакова О. Ф. Философия и методология истории в XX веке ... С. 120.
  • [6] Русакова О. Ф. Философия и методология истории в XX веке ... С. 133.
  • [7] Цит. но: Гайденко П. П., Давыдов Ю. Н. История и рациональность : социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М. : Политиздат, 1991. С. 63. Ср.: Русакова О. Ф. Философия и методология истории в XX веке ... С. 133—134.
  • [8] Кроче Б. Теория и история историографии : пер. с ит. М.: 111 кола Языки русской культуры. 1998.
  • [9] Гарин Э. Хроника итальянской философии XX века : пер. с ит. М. : Прогресс, 1965. С. 15. Ср.: Павлова Т. В. Послесловие // Кроче Б. Теория и история историографии. С. 188.
  • [10] Цит. по: Павлова Т. В. Послесловие. С. 188.
  • [11] Ср.: Там же. С. 188-190.
  • [12] Гуревич А. Я. Марк Блок и "Апология истории" // Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1973. С. 176.
  • [13] Хёйзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Прогресс-Академия. 1992.
  • [14] Цит по: Тавризян Г. М. Йохан Хёйзинга: кредо историка // Хёйзинга Й. Homo Ludens... С. 414.
  • [15] Гуревич А. Я. Марк Блок и "Апология истории". С. 176.
  • [16] Шпенглер О. Закат Европы. М.: Мысль, 1993. Т. I. С. 314—315.
  • [17] См.: Гуревич А. Я. Марк Блок и "Апология истории". С. 176.
  • [18] Историография Нового и Новейшего времени стран Европы и Америки : учеб, пособие для студентов / под ред. П. И. Дементьева, А. И. Патрушева. М.: Простор. 2000. С. 63.
  • [19] Историография Нового и Новейшего времени стран Европы и Америки. С. 113.
  • [20] См.: Гуревич А. Я. Марк Блок и "Апология истории". С. 176.
  • [21] Цит по: Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа "Анналов". М.: Индрик, 1993. С. 37.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >