Россия и Запад: преодоление разрыва. Методологические дискуссии и центры влияния в советской и российской исторической науке последней трети XX века

К середине 1960-х гг. либерализация исторической науки дошла и до проблем теории и методологии истории. Знаковым фактом стало совещание Секции общественных наук Президиума АН СССР, прошедшее в январе 1964 г. В докладе П. Н. Федосеева и Ю. П. Францева ставилась задача преодоления догматического подхода к теории истории, который связывался с культом личности Сталина; Гефтер обосновывал различие между "историческим материализмом и собственно методологией истории" с ее "специфическим" материалом; в выступлениях А. В. Гулыги и М. Б. Храпченко подчеркивалось значение категории "ценности" в историческом исследовании. Итогом заседания стало принятие постановления Президиума Академии наук СССР (Секция общественных наук) "О разработке методологических вопросов истории", в котором предлагалось усилить разработку вопросов теории и методологии истории [1].

"Методологии истории" как научной дисциплине была возвращена легитимность, в 1964 г. создан сектор методологии института Истории АН СССР [2], с конца 1960-х гг. стали выходить первые обобщающие труды но "марксистской" методологии истории [3], в конце 1960-х — начале 1970-х гг. вышел в свет целый ряд сборников статей по проблемам методологии и теории истории, в которых рассматривались различные, в том числе дискуссионные, вопросы [4].

Примечательно, что сам по себе факт дискуссий по проблемам исторической методологии после десятилетий "теоретической немоты" прямо связывался их участниками с установками XX съезда КПСС и осознанием "отставания теории истории от конкретного исследования" [5]. Участник одной из методологических дискуссий тех лет В. С. Городецкий прямо признался, что он "ровно пятьдесят лет тому назад в последний раз работал в семинаре но методологии истории академика Ланпо-Данилевского" и с тех пор к этим вопросам не возвращался [6]. Признание того факта, что единую марксистскую теорию истории еще предстоит создать [7], по сути означало отказ от прежнего методологического догматизма эпохи "Краткого курса" [8]. Вообще теоретические споры, которые вели советские философы и методологи (Б. Ф. Поршнев, А. И. Ракитов, К. Д. Петряев, Л. А. Журавлев, Гулыга и другие) в конце 1960-х — 1980-е гг. но поводу различных элементов марксистской мифологии истории (теория, методология, методика) создавали более благоприятный фон для интерпретации взглядов представителей "немарксистской" историографии. В частности, появилась возможность для постепенного смягчения позиции советских философов и историков по отношению к теоретическому наследию дореволюционной науки, в частности, к историко-методологическим работам Лаппо-Данилевского, Н. И. Кареева, Ключевского и других.

В оценке дискуссий 1960-х — начала 1970-х гг. можно согласиться с Гуревичем, который заявил, что "их освобождающее и стимулирующее воздействие на интеллектуальную жизнь было огромно: многое из догматизма сталинской эпохи было отброшено или пересмотрено" [9].

В этой связи нельзя не отметить роль Михаила Яковлевича Гефтера (1918 1999), который руководил упомянутым сектором методологии института Истории АН СССР и стоял у истоков расширения границ "санкционированной свободы" в исторической науке. Профессионально Гефтер занимался многоукладностыо предоктябрьской России, народничеством, проблемой генезиса ленинской мысли.

С отказом от идеологии "Краткого курса" на историческую науку вновь стали влиять системы идей, формировавшиеся в смежных отраслях знания и, прежде всего, в филологии. Надо сказать здесь, что судьба филологической науки сложилась в сравнении с исторической более удачно: во-первых, не было таких потерь, во-вторых, не было такой оторванности от основного русла мировой науки. Не случайно филология тех лет дала несколько крупных имен и исторической науке. Назовем только два наиболее известных — М. М. Бахтина и Ю. М. Лотмана.

Здесь не место разбирать судьбы филологии и литературоведения отметим только, что существуют довольно аргументированные историконаучные построения, связывающие западную герменевтику с русской филологической школой.

Михаил Михайлович Бахтин (1895—1976) в 1918 г. окончил историко-филологический факультет Петроградского университета. Основные идеи ("философия языка", "философия поступка") он сформулировал в 1920-х гг., однако в памятном для науки 1929 г. был, как и многие другие ученые, арестован и сослан; началась длительная эпопея мытарств Бахтина. Основные его произведения: "Проблемы творчества Достоевского (1929; книга, переработанная им и издававшаяся позднее под названием "Проблемы поэтики Достоевского"), "Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса" (1965; написана в основном к 1940 г., переработана в 1960-е гг.), "Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа" (1959—1961; "Эстетика словесного творчества", 1986). Кроме этого, в 1920—1930-х гг. выходили работы Бахтина "под маской" — под псевдонимом или под фамилиями друзей. Наиболее известная из них — В. Н. Волошинов ("Марксизм и философия языка", 1929). В чем основные идеи Бахтина? По существу, они перекликаются с идеями Хайдеггера и Ганса-Георга Гадамера.

Язык, согласно Бахтину, — совокупность принятых в культуре и выраженных в знаковом материале значений и смыслов. Человек "означивает" мир. Но слово для Бахтина — акт индивидуального творчества, заданного так называемым социальным кругозором, т.е. той областью значений, которая отведена индивидуальному сознанию эпохой и культурной ситуацией. Поэтому, создавая любой текст, человек вступает в диалог с традицией, и с этой точки зрения любой текст диалогичен. Поэтому "всякое высказывание" — "звено в очень сложной цепи других высказываний", вступающее с ними в те или иные отношения, когда "всякий говорящий сам является в большей или меньшей степени отвечающим" [10]. Этот подход Бахтин применяет прежде всего к литературному материалу, но понятно, что он применим к любому тексту, любому источнику.

На историков наибольшее влияние оказала книга Бахтина, посвященная Франсуа Рабле [11] и написанная примерно в то же время, что и известная книга о Рабле Февра. Бахтин, вооруженный своей философией языка, шел дальше Февра в изучении творчества Рабле. Если Февр рассматривал феномен Рабле в контексте "официальной", высокой культуры, то Бахтин попытался выявить иной контекст — народно-смеховую культуру. Согласно Бахтину, этот тип культуры, противостоящий официальной церковной, в творчестве Рабле перемещается из пространства фольклора и карнавала в пространство большой литературы. Такой подход, по словам Бахтина, позволил ему услышать смех человека 1532 г. его собственными ушами, а не ушами историка XX в. [12] Отметим, что логика построения Бахтина — логика "модели", ориентированной на философию языка и его философию поступка. В этом смысле текст Рабле самодостаточен для анализа, для построения модели средневековой культуры (хотя Бахтин, разумеется, привлекает и иные источники).

Юрий Михайлович Лотман (1922—1993) в 1950 г. окончил филологический факультет ЛГУ. С 1954 г. работал в Тартуском университете, основатель тартуской семиотической школы. С начала 1960-х гг. Лотман разрабатывает структурально-семиотический подход к изучению различных текстов культуры.

Основные положения, введенные Лотманом: первичная моделирующая система (язык) создает вторичную моделирующую знаковую систему ("языки культуры", "культурные коды"), под которой понимаются различные типы текстов, относящиеся к разным жанрам: изобразительному искусству, литературе, кинематографу и т.п. Трудов Лотмана и его сторонников, опирающихся на эту систему, бесконечно много, и их проблематика обширна — от семиотики кино до анализа текстов (Радищева, Руссо, Мабли и других).

Лотман с позиций исследования ментальности изучал такие стороны русской жизни, как брак, дуэль, смерть и др., в обществе XVIII в. — первой половины XIX в. В частности, Лотман констатирует поворот в русском обществе по отношению к смерти в последней трети XVIII в., который связывает с раскрепощением дворянства и распространением идей Просвещения. Так, эпидемия самоубийств связывается с атеистической философией, а дуэли — с освобождением от власти государства [13].

Следует подчеркнуть и значение школы Лотмана, распространившей семиотический метод на новые области исследования. Среди наиболее известных последователей Лотмана — Борис Андреевич Успенский (род. 1937), работы которого связаны с русской средневековой историей и культурой. Согласно установкам Успенского, средневековое общество рассматривается как коллективная личность со своим языком, в рамках системы значений которого творится и осмысляется исторический процесс. При этом исторический опыт коллективной личности предопределяет будущее истории, поскольку, основываясь на своем понимании (интерпретации прошлого), личность "творит" будущее. Характерно в этой связи исследование Успенского, посвященное расколу в русской церкви ("Раскол и культурный конфликт XVII в."). Действительно, важнейшим фактором, ограничивающим в московском обществе распространение информации, и прежде всего печатной книги, был фактор идеологический. Письменная фиксация текста традиционно воспринималась в русской православной культуре как акт, носивший сакральный характер. Поэтому, согласно представлениям, господствующим в умах русского общества, печатная книга просто не могла оставаться вне контроля государства и церкви. Как справедливо подчеркивал Успенский, "не только конкретный текст, имеющий какой-то определенный смысл, но и язык как способ выражения разнообразных смыслов мог восприниматься как ересь" [14]. В этом смысле раскол XVII в. явился важнейшей предпосылкой "петровской революции" в области книжного дела не только потому, что, ослабляя позиции церкви, открывал дорогу секуляризации культуры, но и потому, что реформа Никона, внесшего правку в богослужебные книги, положила начало постепенному изменению сознания русского общества — отхода от понимания книжного слова как области сакрального.

Определенное влияние на историческую науку оказали и концепции Льва Николаевича Гумилева (1912—1992). В работах "Этногенез и биосфера земли" (1990), "От Руси до России" (1992) автор развивает теорию этногенеза, в том числе применительно к российской истории.

В рамках этой теории Гумилев видит мировую историю как взаимодействие этносов, развивающихся по определенному им порядку возрастания и убывания пассионарности. Взрывы пассионарности объясняются вспышками на солнце, а ход этногенеза — влиянием ландшафта и других географических факторов на популяцию.

В методологии Гумилева чрезвычайно важно, что "этногенезы во всех фазах — удел естествознания, но изучение их возможно только путем познания истории, содержащей материал, подлежащий обработке методами естественных наук" [15]. Таким образом, ученый предлагает совершенно иной, чем у историков, способ "прочтения" мировой истории.

Важным направлением методических штудий советской историографии конца 1960—1970-х гг. стала количественная история, которая на первый взгляд выглядела с идеологической точки зрения более безопасно, нежели семиотика или теория этногенеза. В частности, отметим сборник "Математические методы в исторических исследованиях" (1972), положивший начало интенсивным исследованиям в этой сфере.

В предисловии к этому сборнику один из видных деятелей науки 1960— 1980-х гг. Бессмертный остановился на оценке количественных методов с философской и, можно сказать, даже с идеологической точки зрения: "Сторонники неокантианской интерпретации общественного развития, как правило, отрицают плодотворность применений математико-статистических методов в исторических трудах. Рассматривая историю как совокупность индивидуальных и неповторимых явлений, они, естественно, не признают важности количественных исследований. Некоторые историки неопозитивистского направления, наоборот, склонны абсолютизировать роль математических методов. Статистический анализ представляется этим ученым основным познавательным инструментом, который чуть ли не автоматически раскрывает суть общественных феноменов. Советские историки, опирающиеся на научную марксистскую методологию, далеки от обеих этих крайностей... в применении историками количественных методов правомерно видеть не “открытие” нового пути исторического познания, а лишь новый шаг по уже известному направлению в разработке историко-познавательных приемов. Этот шаг имеет, однако, исключительное значение. ... Назовем, например, детальное изучение сложных взаимозависимостей в истории общества, сопоставление роли одновременно действующих факторов, измерение тесноты социальных связей, выбор критериев классификации, установление достоверности полученных выводов и пределов возможных ошибок и проч. и проч." [16].

Это высказывание демонстрирует, какое значение советская историография придавала количественной истории. Как и почти все в советской пауке, дело было поставлено на государственно-плановую основу. В конце 1960-х гг. при историческом отделении Академии наук была создана Комиссия по применению исторических методов и ЭВМ в исторических исследованиях (во главе с академиком Иваном Дмитриевичем Ковальченко), которая координировала работу этого направления [17]. Казалось, что математика должна подтвердить исторический материализм. Особую активность в этом направлении развил уже упомянутый академик Ковальченко [18], автор книги "Методы исторического исследования" (1987, существует переиздание).

Концепция Ковальченко заключалась в том, что, помимо общих законов социально-экономического развития (понимаемых в рамках традиционной марксистской формационной теории), существуют законы с вероятностной детерминацией, или законы-тенденции, имеющие вероятностную природу [19]. Эти модели и требуют количественного просчета, который и должны обеспечить математические методы исследования.

В Ленинграде "количественное" направление развивалось прежде всего на кафедре источниковедения исторического факультета ЛГУ, возглавлявшейся С. Г. Кащенко [20]. ЭВМ, компьютерный анализ был задействован Кащенко и его сторонниками для решения ряда конкретно-исторических проблем (в частности, речь вновь шла о реформе 1861 г. [21]).

К историкам, пытавшимся предлагать методологические новации в рамках господствующей философско-идеологической доктрины, следует причислить и Барга. Михаил Абрамович Барг (1915—1991) — новист, специалист по истории Англии XVI—XVII вв., ведущий в России специалист по истории английской буржуазной революции [22]. Важные для нас работы Барга — "Категории и методы исторической науки" (1984), "Эпохи и идеи: становление историзма" (1987). Методологические штудии Барга представляют собой наиболее характерный пример попыток сочетать несочетаемое — исторический материализм и теорию ментальностей. Показательна в этом смысле книга "Эпохи и идеи: становление историзма", посвященная проблеме зарождения и развития исторической мысли [23]. Логика Барга довольно противоречива. Он указывает, что база для развития историзма (под которым понимается развитие исторической мысли) — менталитет людей той или иной эпохи, со сменой же менталитета менялась и историография. В этом смысле идеи Барга созвучны современным исследованиям в области исторической памяти (см. параграф 10.4). При этом исключительно парадоксальным представляется утверждение Барга о том, что историческая мысль нашла завершение в "марксистском историзме" [24]. Интересно, что в действительно замечательной библиографии Барга почти нет ссылок на советские работы, исполненные искомого историзма [25].

Этот пример показывает, что, несмотря на железный занавес, на советскую историографию было и прямое "западное влияние": прежде всего, через историков, поле деятельности (объект исследования) которых неизбежно предполагал знакомство с западной историографией, особенно через историков европейского Средневековья, которое было основным полигоном Школы "Аналлов". В этом контексте надо прежде всего указать на Арона Яковлевича Гуревича (1924—2006), который в духе Школы "Анналов" развивал антропологический подход к истории средневекового Запада [26]. Одно из первых его исследований — книга "Проблемы генезиса феодализма" (1970).

Уже в ней проявился новаторский подход автора. Как писал Гуревич, "генезис феодализма, аграрные отношения и структура земельной собственности, судьбы крестьянства — таковы были темы, углубление в которые в конце концов побудило, более того, вынудило обратиться к коллективной психологии и представлениям о мире и о себе людей, являвшихся субъектами социальных процессов той эпохи, ибо без уяснения их мировоззрения, культуры оказалось невозможным понять их экономическое поведение" [27].

Не будет преувеличением сказать, что творчество Гуревича было своеобразным связующим звеном российской историографии с мировой наукой.

  • [1] История и социология. М., 1964. С. 336—339.
  • [2] Юдельсон А. В. Методологический поиск советских историков в 1960-е гг.: к вопросу об "оттаявшем" во время исторической "оттепели" // Образы историографии : сб. ст. М. : Изд-во РГГУ. 2000. С. 158.
  • [3] См. подробнее: Ростовцев Е. А. А. С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа. С. 258—286.
  • [4] См.: История и психология / под ред. Б. Ф. Поршнева. Л. И. Лнцыферовой. М, 1971; Историческая наука и некоторые проблемы современности: статьи и обсуждения. М.: Наука, 1969; Источниковедение : теоретические и методические проблемы : сб. ст. М.: Наука, 1969: Философские проблемы исторической науки. М. : Наука, 1969: Современные тенденции в буржуазной философии и методологии истории. М.: И ВИ АН СССР, 1969 и др.
  • [5] См.: [Гефтер М. Я.] Вступление // Историческая наука и некоторые проблемы современности : статьи и обсуждения. М.: Наука, 1969. С. 5.
  • [6] Городецкий В. С. [Выступление при обсуждении доклада А. С. Арсеньева "Историзм и логика в марксистской теории* на заседании сектора методологии Института Всеобщей истории АН СССР 6 декабря 1966 г.) // Историческая наука и некоторые проблемы современности : статьи и обсуждения. М.: Наука, 1969. С. 362.
  • [7] См.: Уваров А. И. Гносеологический анализ теории в исторической науке. Калинин : Изд-во Калининского ун-та, 1973. С. 14—19.
  • [8] Подробнее о значении методологических поисков советских ученых см. в: Юдель- сон А. В. Методологический поиск советских историков в 1960-е гг.: к вопросу об "оттаявшем" во время исторической "оттепели" // Образы историографии : сб. ст. М. : Изд-во РГГУ. 2000. С. 147 172.
  • [9] Гуревич А. Я. Двоякая ответственность историка // Проблемы исторического познания : материалы междунар. конф. [19—21 мая 1996 г., Москва) М., 1999. С. 13.
  • [10] Цит. по: Александрова Р. И. Бахтин Михаил Михайлович // Философы России XIX— XX столетий : биографии, идеи, труды : библиографический словарь. М., 1995. С. 54.
  • [11] Бахтин А/. А/. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Худ. лит., 1965.
  • [12] См.: Русакова О. Ф. Философия и методология истории в XX веке ... С. 225.
  • [13] Лотман Ю. А/. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства. СПб.: Изд-во Искусство — СПб., 1994.
  • [14] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт XVII в. // Успенский Б. А. Этюды по русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 321.
  • [15] Цит по: Итс Р. Ф. Несколько слов о книге Л. Н. Гумилева "Этногенез и биосфера Земли" // Гумилев Л. II. Этногенез и биосфера земли. Л.: Гндрометеоиздат, 1990. С. 7.
  • [16] Бессмертный Ю. Л. Некоторые вопросы применения математических методов в исследованиях советских историков // Математические методы в исторических исследованиях : сб. ст. М.: Наука. 1972. С. 4-5.
  • [17] См.: Милов Л. В. Предисловие // Число и мысль : сб. ст. М.: Знание, 1986. Вып. 9. С. 4.
  • [18] См.: Могильмщкий Б. Г. Академик РАН И. Д. Ковальченко как методолог истории (к 80-летию со дня рождения) // Отечественная история. 2003. № 6. С. 127-148.
  • [19] Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. С. 81.
  • [20] См.: Кащенко С. Г. Статистические методы в исторических исследованиях (Статистическое описание) : учеб, пособие. Л.: Изд-во ЛГУ, 1989.
  • [21] Дегтярев А. Я. Новгородская деревня в реформе 1861 г.: опыт изучения с использованием ЭВМ / А. Я. Дегтярев, С. Г. Кащенко, Д. И. Раскин. Л.: Изд-во ЛГУ, 1989; Кащенко С. Г. Реформа 19 февраля 1861 г. на Северо-Западе России : количественный опыт анализа массовых источников. М., 1995; Его же. Отмена крепостного права в Псковской губернии : опыт компьютерного анализа условий реализации крестьянской реформы 19 февраля 1861 г. СПб.: Изд-во СП6ГУ. 1996.
  • [22] См.: Бар/ М. А. Великая английская буржуазная революция в портретах ее деятелей. М.: Мысль, 1991.
  • [23] Барг М. А. Эпохи и идеи: становление историзма. М.: Мысль, 1987.
  • [24] Там же. С. 3.
  • [25] Там же. С. 342-349.
  • [26] Наиболее известные книги А. Я. Гуревича: "Категории средневековой культуры" (М., 1972), "Культура и общество средневековой Европы глазами современников" (М., 1989), "Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства" (М.. 1990). Среди историографических работ А. Я. Гуревича центральное место занимает книга "Исторический синтез и Школа “Анналов”" (М., 1993).
  • [27] Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры // Гуревич А. Я. Избранные труды. М., 1999. Т. 2. Средневековый мир. С. 37.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >