Memory studies

Выше мы уже затрагивали проблему соотношения истории и исторической памяти, подчеркивая, что историческая наука — лишь одна из форм знаний о прошлом. Механизм формирования исторических представлений в массовом сознании изучают memory studies (исследования памяти).

Memory studies — междисциплинарное направление исследований, в центре внимания которого — историческое сознание, коллективная память отдельных социальных групп и человечества в целом. В фокусе memory studies механизм формирования и передачи представлений о прошлом, видения истории, как в современном социуме, так и в различных эпохах и цивилизациях.

Методология memory studies носит междисциплинарный характер: помимо историков, на этом исследовательском иоле активно работают социологи, философы, филологи, политологи, психологи. Можно с уверенностью констатировать, что memory studies одно из наиболее интенсивно развивающихся направлений современного социогуманитарного знания на Западе (со своей научной периодикой, тематическими конференциями, учебными курсами и пособиями). Все более популярным становится это направление и в России.

Основные теоретические понятия и методологический аппарат, которые используются в области изучения исторической памяти, обусловлены развитием истории и смежных социальных наук (классические работы Мориса Хальбвакса, Ле Гоффа, Бенедикта Андерсона, Эрика Хобсбаума, Поля Рикёра, Яна Ассмана и других). Начало "мемориального бума" и возникновения memoiy studies в 1980-е гг. связано с деятельностью "анналистов" третьего и четвертого поколения школы — здесь следует указать, прежде всего, на ставшую теперь классической работу Гене "История и историческая культура средневекового Запада" (1980) [1] и проект Пьера Нора "Места памяти" [2]. Если работа Гене интересна системным применениtм метода контент-анализа по отношению к историческим нарративам, бытовавшим в средневековой Европе, то работа Нора важна введением в научный оборот термина "место памяти".

Согласно концепции Нора, в современную эпоху, которую историк называет "мемориальной", "места памяти рождаются и живут благодаря чувству, что спонтанной памяти нет, а значит, нужно создавать архивы, нужно отмечать годовщины, организовывать празднования, произносить надгробные речи" [3]. В трактовке Нора любой существующий или воображаемый объект, который получает мемориальную нагрузку, становится местом памяти.

"Место памяти" — всякое значимое единство материального или идеального порядка, которое воля людей или работа времени превратили в символический элемент наследия памяти некоторой общности [4].

Таким образом, круг мест памяти очень широк: это может быть исторический герой (например, Жанна Д'Арк), место (например. Пантеон), документ (например, Верденский договор), событие (например, битва при Хастингсе), исторический нарратив (например, "Большие французские хроники") и многое другое. Проект под руководством Нора — попытка создания истории современной коллективной памяти Франции, раскрытой через ее репрезентации в местах памяти.

Понятие мест памяти тесно связано с другими определениями, используемыми в memory studies: конструирование наций, образ чужого, воображаемое прошлое. В их основе — идея о том, что представления о прошлом, национальной истории, окружающем мире созданы в тех или иных целях, зависят от ментальности конкретной социальной группы, идеалов будущего, исходя из которых конструируется прошлое. Таким образом, для memory studies центральные проблемы — проблемы региональной и национальной идентичности, формирования мифов национальной памяти.

В этой связи важным является понятие объекта исторической памяти, которое позволяет рассмотреть представления о прошлом через призму конкретных источников формирования исторической памяти.

Объект исторической памяти — любой исторический феномен (событие, герой, явление), оценочная / смысловая характеристика которого содержится в источнике формирования исторической памяти (устная традиция, письменные источники, коммеморации, аудиовизуальные источники и т.п.).

Использование этого понятия, во-первых, позволяет выявить те локальные объекты исторической памяти (события или исторических персонажей), которые присутствовали в круге источников, формировавших память конкретной эпохи, а во-вторых — прояснить отношение, образ данных объектов, которые транслировались в источниках, созданных с разных идеологических позиций (исходя из различного видения будущего). Это, в свою очередь, помогает выявить места консенсуса исторической памяти, конфликтные объекты и болевые точки памяти [5]

Например, анализ нарративных источников (художественная литература, публицистика, учебная литература и др.) формирования исторической памяти, проведенный в рамках одного из исследовательских проектов Санкт-Петербургского университета по разным тематически-хронологическим выборкам среди наиболее популярных в 1965—2008 гг., выявил следующий круг наиболее популярных объектов исторической памяти: Иоанн Грозный, Петр I, Екатерина Великая, Отечественная война 1812 г., Александр Пушкин, Лев Толстой, Октябрьская революция 1917 г., Ленин, Гражданская война, Сталин, Великая отечественная война.

Среди конфликтных объектов — Иван Грозный и Сталин, которым даются оценки прямо противоположные в зависимости от принадлежности текста к конкретной идеологической концепции — позитивные в рамках государственно-патриотического / консервативного дискурса и, безусловно, негативные в рамках концепций либеральной или социально- демократической направленности. К местам консенсуса национальной памяти можно отнести деятелей русской культуры, прежде всего Пушкина и Толстого, а также две отечественные войны — 1812 г. и 1941 — 1945 гг. К болевым точкам следует отнести такие объекты, как Петр I, Екатерина Великая, Октябрьская революция, Ленин, Гражданская война, которые не имеют однозначной оценочной привязки к той или иной концепции и получают противоречивые оценки в рамках одной концепции [6].

В литературе выдвинут ряд интересных гипотез о характере российской исторической памяти и массового исторического сознания. В их числе, например, вывод о том, что единое историческое и этническое массовое сознание в Древней Руси возникает не во время формальной общности, а позже, во времена политической раздробленности — во второй половине XIII в. — начале XIV в., т.е. тогда, когда нарративные и документальные источники на всех частях восточнославянской этнической территории фиксируют самоназвание "русины", или "русские", а определение местным населением страны, в которой живут, "Русью", или "русской землей", языка — "русским" [7].

Любопытно, что исследователей привлекает в основном "история памяти" допетровской Руси, а последующих эпох — в гораздо меньшей степени. Осмелимся предположить, что причина такой ситуации не только в большей охватности (в сравнении с поздними периодами) Источниковой базы, но и в том, что допетровская Русь в значительной степени — место консенсуса современной исторической памяти. Переломное для исторического сознания россиян петровское время и XVIII в. в целом в настоящее время находятся на периферии мемориальных исследований, за немногими исключениями (см. прежде всего работы О. Г. Агеевой о политике памяти петровского времени [8] и А. В. Зорина о формировании имперских мифов национального сознания в екатерининскую эпоху [9]).

Богатейшее исследовательское поле — историческое сознание XIX в., — несмотря на появление первых обобщающих работ на эту тему, также на сегодняшний день остается мало вспаханным. Притом что как раз в XIX в., но меткому выражению В. Г. Белинского (которого, в свою очередь, цитирует исследовательница, одна из немногих специалистов по этой проблематике Т. А. Сабурова), "история сделалась как бы основанием и единственным условием всякого живого знания: без нес стало невозможным постижение ни искусства, пи философии. Мало того, само искусство теперь сделалось преимущественно историческим" [10]. Однако это и затрудняет системное исследование исторического сознания эпохи. Наиболее удачными пока кажутся работы, связанные с отдельными объектами / источниками формирования памяти (историография, литература, архитектура и живопись, школьные / учебные тексты и пр.), например исследование практик коммемораций, в котором наглядно показывается, как формирование пространства коммемораций переходило от государства к обществу [11].

При этом историческая память XX в. привлекает внимание исследователей в значительно большей степени, нежели предшествующее столетие. Однако в этой сфере есть своя специфика, связанная как раз с тем, что воспоминания о недавнем прошлом зачастую носят травматический характер, а изложение неразрывно связано с национальной и политической идентификацией самого исследователя [12].

XX век — та область исторической памяти, где мемориальные исследования естественным образом соприкасаются с работами в области устной истории. Кроме новых типов источников (аудиовизуальных), возникают и социологические базы данных, требующие специального учета. В определенной степени для историографии важны те же объекты, что и для исторической памяти в целом, — например, войны (прежде всего Первая и в особенности Вторая мировая), революции 1917 г. или политические репрессии. Однако многие локальные объекты, которые, несомненно, занимают ведущие позиции в современном историческом сознании (например, политические деятели, такие как Ленин и Сталин), пока остаются терра инкогнита мемориальных исследований.

Несмотря на внешнюю интенсификацию memory studies в российской историографии, эго направление долгое время находилось в арьергарде академических исследований. С этой точки зрения можно говорить о догоняющем характере отечественных мемориальных штудий — кстати, в этом одна из причин фактического отсутствия российских монографий по отечественной тематике.

Определяющей и пока далекой до достижения целью научных штудий остается создание "карты памяти" россиян с древнейших времен до начала XXI в. Такая карта памяти должна включать прежде всего обоснованную выборку источников формирования исторических представлений и круг объектов исторической памяти на различных этапах истории российского общества. Разумеется, что создание такой карты памяти невозможно без прояснения механизмов формирования исторической политики / политики памяти. В этом контексте достижения memory studies прямо способствуют достижениям так называемой публичной истории.

  • [1] См. русский перевод: Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада : пер. с фр. М.: Языки славянской культуры, 2002.
  • [2] См. краткое изложение основных результатов проекта и перевод отдельных глав исследования на русском языке: Францня-Память : пер. с фр. / П. Нора [и др.). СПб. : Изд-во СП6ГУ. 1999.
  • [3] Нора II. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Франция-Память. С. 26.
  • [4] Хапаева Д. Р. Прошлое как вызов истории // Франция-Память. С. 321.
  • [5] Удачным примером использования этого инструментария является диссертация Д. А. Сосницкого. См.: Сосницкий Д. Л. Историческая память о допетровской Руси в России второй половины XIX — начала XXI вв.: дис.... канд. ист. наук. СПб.. 2015.
  • [6] В проекте "Структурные конфликты в историческом сознании россиян как потенциальная угроза национальной безопасности: историко-социологический анализ" (СПбГУ, 2008 2009 гг.) принимали участие Цыпкин Д. О.. Шибаев М. А.. Карбаинов Н. И., Балаченкова А. П., Ростовцев Е. А., Соловьев Д. В.. Хохлова А. М., Шилов Д. II. Кмнчарона А. В., Павлов С. В.. Петрова Е. В., Ржешевская А. К).. Росугубу И. А., Сидорчук И. В., Сосницкий Д. А. Научный консультант — Дворниченко А. Ю.
  • [7] Флоря Б. II. О некоторых особенностях развития этнического самосознания восточных славян в эпоху Средневековья — раннего Нового времени // Россия — Украина: история взаимоотношений. М.: Школа Языки русской культуры, 1997. С. 12.
  • [8] Агеева О. Г. "Величайший и славнейший более всех градов на земле" — град святого Петра : Петербург в русском общественном сознании начала XVIII века. СПб.: Блиц, 1999.
  • [9] Зорин А. Кормя двуглавого орла : литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М.: НЛО, 2001.
  • [10] Цит. по Сабурова Т. А. От минувшего к грядущему : "связь времен" в историческом сознании русской интеллигенции XIX века // Цепь времен : проблемы исторического сознания : сб. ст. / под ред. Л. П. Репиной. М.: ИВМ РАН, 2005. С. 198.
  • [11] Еремеева С. А. Монументальные практики коммемораций в России XIX — начала XX века// Образы времени и исторические представления: Россия — Восток — Запад / под ред. Л. П. Репиной. М.: ИВИ РАН, Общество интеллектуальной истории, Кругъ, 2010. С. 911- 927.
  • [12] Ушакин С. А. "Нам этой болью дышать"? О травме, памяти и сообществах //Травма : пункты / под ред. С. Ушакина, Е. Трубиной. М.: НЛО, 2009. С. 5—41.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >