Техника современных политических мифов (Э. Кассирер)

Немецкий философ Кассирер считал, что современные политические мифы, если разложить их на составляющие, ничего нового не содержат. Все они хорошо известны. Теория поклонения герою Карлейля и тезис о фундаментальном различии рас Гобино уже обсуждались многократно. Однако все эти обсуждения оставались в известном смысле просто академическими. Чтобы превратить старые идеи в сильное и могущественное политическое оружие, надо адаптировать их к новым аудиториям. "Хотя почва для мифов XX столетия была подготовлена, она не смогла бы принести свои плоды без умелого использования новой технологии"[1].

Предпосылки для этого возникли после Первой мировой войны. Тогда все нации, участвовавшие в войне, столкнулись с одними и теми же фундаментальными трудностями. Они начали сознавать, что даже для победивших война ни в одной области не дала действительного разрешения собственных проблем. Международные, социальные и человеческие конфликты становились все более и более напряженными и чувствовались повсеместно. Однако в Англии, Франции и Северной Америке всегда оставалась некоторая надежда разрешить эти конфликты обычными и нормальными путями. В Германии же дела обстояли иначе. Изо дня в день конфликты становились все более острыми и запутанными. Лидеры Веймарской Республики делали все возможное, чтобы справиться с этими проблемами дипломатическими сделками или законодательными мерами, но все усилия оказывались исчерпанными. Так возникала почва для возникновения политических мифов.

Даже в первобытных обществах, где мифами пропитаны все сферы человеческой жизни и чувств, миф не всегда действен и всемогущ. Он достигает своей полноты лишь тогда, когда людям приходится сталкиваться с чем-то необычным и опасным. Б. Малиновский, который в течение многих лет жил среди туземцев Trobrian Islands и дал глубокий анализ их мифических представлений и магических ритуалов, неоднократно настаивал на этом, указывая, что даже в первобытных обществах использование магии ограничено особыми обстоятельствами. В обычных условиях, когда нужны сравнительно простые технические средства, человек не прибегает к помощи магии. Миф появляется лишь тогда, когда человек оказывается перед задачей, находящейся далеко за пределами его возможностей. Однако всегда остается сфера, на которую не влияет ни магия, ни мифология и которая может быть описана как вечная (происходящая раз в столетие). Здесь человек полагается лишь на свое разумение, а не на власть магических ритуалов и формул. "Когда туземец должен создать орудия, – говорит Малиновской, – он не обращается к магии. Он строго эмпиричен, то есть научен в выборе своего материала, в способе, которым он закаляет, отбивает и оттачивает свой клинок. Он полагается целиком на свое умение, на свой разум и свое терпение. Не преувеличивая, можно сказать: при достаточности знаний туземец исключительно полагается на себя. Аборигены Центральной Австралии обладают настоящей наукой – традицией под исключительным контролем опыта и разума, совершенно не подверженной влиянию мистических моментов.

Существует множество правил, передаваемых из поколения в поколение, указывающих способы жизни в небольших убежищах, добывания огня трением, собирания пищи, приготовления ее, любовных и спорных отношений. Вековая традиция пластична, избирательна, разумна, хорошо обустроена. Это видно из того, что туземец адаптируется ко всему новому и использует подходящий материал"[2].

Везде, где не требуется особенных, исключительных усилий, особого мужества, выносливости, не обнаруживается никакой магии или мифологии. Однако развитая магия и мифология появляются тогда, когда есть опасность, что исход будет неопределен.

В равной мере описание роли магии и мифологии в первобытном обществе вполне применимо и к высокоразвитым стадиям политической жизни человека. В безнадежных ситуациях ему свойственно обращаться к безрассудным средствам. Сегодняшние политические мифы суть такие же безрассудные средства. Если подводит разум, то остается ultima ratio, власть сверхъестественного, таинственного. Первобытные общества не живут по писаным законам, уставам, конституциям, биллям о правах и не управляются политическими хартиями. Однако даже самые примитивные формы социальной жизни показывают нам ясную и твердую организацию, члены таких сообществ ни в коей мере не подвержены анархии или неразберихе. Наиболее примитивными обществами, о которых мы знаем, вероятно, являются те тотемические сообщества, которые мы находим среди туземных племен Америки, северной и центральной Австралии и которые тщательно изучены и описаны в работах. В них нет сложной, утонченной мифологии, сравнимой с мифологиями греческой, индийской или египетской. Нет поклонения личным богам и обожествления сил природы. Они удерживаются другой, более могущественной силой: ритуалом, основанным на мифических представлениях, на вере в животных предков. Каждый член группы принадлежит к особому тотемическому клану и ограничен цепью жесткой традиции: он обязан воздерживаться от определенных видов пищи, должен строго соблюдать правила экзогамии и эндогамии, в определенное время в жестком и неизменном порядке выполнять ритуалы, которые являются представлениями о жизни тотемических предков. Все это не навязывается членам племени силой, а обусловливается фундаментальными и мифическими представлениями, власть которых не ставится под сомнение.

Позднее появляются другие политические и социальные силы. Мифическая организация общества постепенно вытесняется рациональной. В мирные времена, в периоды относительной стабильности эта рациональная организация легко сохраняется и является дополнительным фактором безопасности. Однако в политике состояние равновесия никогда полностью не устанавливается. Такое равновесие является подвижным, а не статичным. В политике, как на вулкане, надо быть готовым к внезапным потрясениям и извержениям. Рациональные силы человека в критические минуты социальной жизни, обычно оказывающие сопротивление возникновению традиционных мифических представлений, уже не так уверены в себе. В такие минуты миф снова набирает силу и действительно не побежден и не покорен. Он всегда начеку, притаившись во тьме, ожидает благоприятной возможности, как только другие связующие силы социальной жизни человека по той или иной причине теряют свою силу и больше не в состоянии сражаться с демоническими мифами.

Французский ученый Э. Дутте дал краткую дефиницию мифа. Боги и демоны, которых мы находим в первобытных обществах, – это персонификация коллективных желаний. Миф – коллективное персонифицированное желание. Автор, конечно, не знал и не думал о наших политических проблемах. Он рассуждал как антрополог, занимающийся изучением религиозных церемоний и магических ритуалов отдельных туземных племен Северной Африки. В то же время формула автора могла быть использована как наиболее лаконичное и четкое выражение современной идеи лидерства и диктаторства. Потребность в лидере возникает тогда, когда коллективное желание достигло непреодолимой силы, и все надежды на выполнение этого желания обычным и нормальным способом провалились. В такие времена это желание не только остро ощущается, но и персонифицируется; оно стоит перед человеком в конкретной, индивидуально выраженной форме. Прежние социальные институты (закон, правосудие, конституция) категорически отвергаются. Остается мистическая сила, авторитет лидера. Воля лидера есть высший закон.

Ясно, что персонификация коллективного желания не может происходить в высокоорганизованной цивилизованной нации так же, как в туземном племени, хотя цивилизованный человек тоже подвержен бурным страстям и в кульминационный момент своей страсти склонен поддаваться иррациональным импульсам. Однако даже в этом случае он не может полностью отрицать требование разумного. Его вера требует определенных "резонов", на основе которых он должен создать "теорию" для оправдания своих убеждений. Теория при этом не примитивна, а, напротив, очень сложна.

Легко понять предположение дикаря, что все человеческие и природные силы концентрируются и конденсируются в отдельном человеке. Колдун, если он знает магические заклинания и понимает, как пользоваться ими в нужное время и в нужном порядке, становится властителем всего. Он может отвести всякое зло, может поразить любого врага. Он управляет всеми силами природы. Все это настолько далеко от современного понимания, что кажется совершенно невежественным. Однако если современный человек больше не верит в природную магию, то это не значит, что он избавился от веры в некоторого рода "социальную магию". Если коллективное желание совпадает с их собственными в полной мере, люди легко договариваются о том, что нужен только человек, который может решить назревшие проблемы.

В данном случае ощутима связь с теорией поклонения герою Карлейля. Эта теория обещает рациональное оправдание для определенных представлений, которые по своему происхождению и тенденции были чем угодно, по не рациональными. Т. Карлейль подчеркнул, что поклонение герою было необходимым элементом человеческой истории и оно не может перестать существовать, пока не перестанет существовать сам человек. "Во все эпохи истории мира мы найдем Великого Человека, который был незаменимой сутью своей эпохи, молнией, без которой горючее никогда не загорелось бы"[3]. Слово великого человека есть мудрое целебное слово, в которое все могут поверить.

Однако Карлейль не считал свою теорию окончательной политической программой. Его романтическая концепция героизма достаточно далека от представлений наших политических "реалистов". Современные политики вынуждены использовать более радикальные средства. Они решают проблему, которая во многих отношениях напоминает квадратуру круга. Историки говорят нам, что человечество в своем развитии прошло через две различных фазы: Homo magus (век магии) и Homo faber (век техники). Если мы допустим такого рода историческое различие, то наши современные политические мифы действительно покажутся нам чем-то странным, парадоксальным, так как в них мы видим смесь этих двух видов активности, которые, по-видимому, исключают друг друга. Современный же политик вынужден их совмещать в себе. Именно это необычное сочетание является одной из наиболее поразительных черт наших политических мифов.

Миф всегда описывался как результат бессознательной деятельности и как свободный продукт воображения. Однако здесь мы находим миф, созданный согласно плану. Новые политические мифы не возникают сами по себе, не являются плодами богатого воображения. Они – искусственные образования, выдуманными очень искусными и коварными ремесленниками. Развить новую технику мифа было предназначено нашему собственному великому техническому двадцатому веку. С этого времени миф мог создаваться только в том смысле и согласно тем же самым методам, что и любое другое современное оружие – пулемет или самолет.

Возникло нечто новое решающей важности, что изменило всю форму нашей социальной жизни. Именно в 1933 г. политический мир начал беспокоиться из-за перевооружения Германии и возможных международных последствий этого. Фактически такое перевооружение началось многими годами раньше и прошло почти незамеченным. Действительное перевооружение было post factum и являлось только необходимым следствием умственного перевооружения, осуществляемого политическими мифами.

Первым шагом, который нужно было сделать, – это изменение в функции языка. Исследуя развитие человеческой речи, мы обнаруживаем, что в истории цивилизации слово выполняет две совершенно различные функции, которые можно определить как семантическое (смысловое) и магическое. Даже среди так называемых примитивных языков семантическая функция слова никогда не опускается, без нее нет человеческой речи. В первобытных обществах магическое слово имеет господствующее и подавляющее влияние. Оно не описывает вещи или их взаимовлияния, а пытается произвести эффект и тем самым изменить ход природных явлений. Это не может быть сделано без тщательно разработанного магического искусства. Только колдун или священнослужитель в состоянии управлять могущественным оружием. Ничто не может устоять против его силы. "Магическими песнями и заклинаниями можно даже Луну убрать с небес", – говорит жрица Медея в "Метаморфозах" Овидия.

В современном мире все это повторяется в довольно курьезном виде. Если мы изучим наши современные политические мифы и их использование, то к нашему величайшему удивлению обнаружим не только переоценку всех наших этических ценностей, но и трансформацию человеческой речи. Магическое слово заняло более высокое положение относительно семантического. Если теперь удается прочитать немецкую книгу, опубликованную в последние 10 лет, не политическую, а теоретическую, затрагивающую философские, исторические или экономические проблемы, то обнаруживается непонимание немецкого языка. Изобретены новые слова, даже старые используются в новом смысле: их значения претерпели глубокие изменения. Если раньше это изменение зависело фактически от употребления слов в дескриптивном (описательном), логическом или семантическом смысле, то теперь слова используются как магические, которые предназначены создавать определенные впечатления и возбуждать определенные эмоции. Наши обычные слова наполнены новомодными чувствами и дикими страстями.

Э. Кассирер ссылается на словарь, в котором тщательно перечислены все те новые термины, которые были созданы нацистским режимом, и это ужасный перечень. По-видимому, существовало только несколько слов, переживших общее смысловое разрушение. Авторы делают попытку перевести новые термины на английский язык. К несчастью или счастью, невозможно дать адекватный перевод этих слов на английский язык. Для них характерно не столько объективное содержание, сколько эмоциональная атмосфера, окружающая и запутывающая истинный смысл. Эта атмосфера должна быть прочувствована, ее нельзя перевести без перенесения из одного общественного сознания в другое.

Вот пример. Из глоссария Кассирер понял, что в последнем немецком употреблении существует резкое различие между двумя терминами Siegfriede и Siegerfride. Даже немецкому уху нелегко уловить это различие. Эти два слова звучат довольно похоже и, по-видимому, обозначают одно и то же. Sieg означает победу, Friede – мир (покой). Может ли сочетание этих двух слов создавать совершенно разные значения? В современном немецком употреблении есть существенная разница между этими двумя терминами: Siegfriede есть мир посредством немецкой победы; Siegerfeiede означает прямо противоположное и используется для обозначения мира, который диктовался бы чужими завоеваниями. Люди, которые изобрели эти термины, были мастерами своего дела в политической пропаганде. Их цель состояла в возбуждении диких политических страстей простейшими средствами. Даже изменение слога в слове часто бывает достаточно для достижения цели. Если мы слышим новые слова, то ощущаем в них всю гамму человеческих эмоций: ненависти, гнева, бешенства, надменности, презрения, заносчивости и пренебрежения.

Искусное использование магического слова – это еще не все. Чтобы слово имело полноценное воздействие на человека, оно должно дополняться введением новых церемоний. Также тщательно, систематически и успешно действовали политические лидеры. Каждая политическая акция имеет свой особый ритуал.

Поскольку в тоталитарном государстве нет частной сферы, независимости политической жизни, бытие человека внезапно наполняется потоком новых обычаев, которые так же регулярны, так же жестоки и безжалостны, как и ритуалы, которые мы находим в первобытных обществах. Каждый класс, каждый пол, каждый возраст имеет свой собственный свод ритуалов. Никто не может пройти но улице и поприветствовать своего соседа или друга без учета ритуала. Точно так же, как в примитивных обществах, небрежность в использовании предписанных ритуалов означает нищету и смерть. Это становится преступлением против величия лидера или тоталитарного государства.

Эффект этих новых ритуалов очевиден. Нет ничего более подходящего для полного усыпления всех деятельных сил, способности осмысления и критической проницательности, уничтожения чувства личности, индивидуальной ответственности, чем постоянное, однообразное и монотонное выполнение одних и тех же ритуалов. Фактически во всех первобытных обществах господствуют и управляют ритуалы, индивидуальная ответственность отсутствует. Здесь существует только коллективная ответственность. Не индивиды, а группа – реальный "нравственный субъект". Клан, семья и все племя ответственны за действия всех членов сообщества. Если совершено преступление, оно не вменяется в вину отдельному человеку. Преступление – некоторым образом социальная болезнь всей группы. Никто не может избежать ее. Месть и наказание также всегда направлены на группу в целом. Кровная месть – одна из высших обязанностей, направленная на отмщение убийце. Достаточно убить члена его семьи или племени. В некоторых случаях, как, например, в Новой Гвинее или у африканских сомалийцев, подвергается мести старший брат, а не сам обидчик.

За два столетия наши представления о жизни дикарей, сопоставленные с жизнью цивилизованных людей, в корне изменились. В XVIII в. Ж.-Ж. Руссо дал свое описание жизни дикарей и состояния природы. Дикарь жил один в свежести своего родного леса, следуя своим инстинктам и удовлетворяя свои элементарные желания. Он испытывал величайшее благо, благо абсолютной независимости. К сожалению, прогресс антропологического исследования, совершившийся в течение XIX в., полностью разрушил эту философскую идиллию. Описание Руссо превратилось в прямую противоположность.

"Дикарь, – пишет Э. Хартланд, – далеко не является свободным и неограниченным созданием, как воображал Руссо. Напротив, он ограничен со всех сторон обычаями своего народа; он связан цепями древней традиции... Эти оковы принимаются им как нечто само собой разумеющееся... он никогда не стремится разрушить их... По отношению к цивилизованному человеку довольно часто можно применить те же самые наблюдения; но цивилизованный человек слишком беспокойный, слишком жаждет изменений, стремится вопрошать, ставить под сомнение свое окружение, чтобы долго оставаться в состоянии вынужденного молчаливого согласия"[4].

Мы научились тому, что современный человек, несмотря на его неугомонность и, вероятно, именно из-за его неугомонности, не преодолел состояния жизни дикарей. Поставленный под удар тех же самых сил, он легко может быть отброшен назад к состоянию молчаливого согласия. Он больше не ставит под сомнение свое окружение, а принимает его как нечто само собой разумеющееся.

Из всех печальных испытаний последних лет это, скорее всего, наиболее страшное. Его можно сравнить с испытанием Одиссея на острове Цирцеи. Хотя данное испытание еще хуже. Цирцея превратила друзей и спутников Одиссея в разнообразные животные формы, а здесь образованные и интеллигентные, честные и стойкие люди неожиданно были отстранены от величайшей человеческой привилегии: они перестали быть свободными и деятельными персонажами. Выполняя одни и те же ритуалы, они начинали чувствовать, думать и говорить одинаково. Их жесты, оживленные и бурные, все же лишь искусственно и фальшиво имитировали настоящую жизнь. На самом деле ими двигала сила извне. Они, как марионетки в театре кукол, не знали, что веревочки этого театра и всей личной и социальной жизни человека приводят в движение политические лидеры.

Для понимания этой проблемы есть один решающей важности момент. Методы принуждения и подавления всегда использовались в политической жизни, но в большинстве случаев эти методы были нацелены на материальные результаты. Даже наиболее страшные системы деспотизма довольствовались навязыванием определенных законов действия и не затрагивали чувства, суждения и мысли людей. Справедливо, что в великих религиозных сражениях самые яростные усилия делались для того, чтобы управлять не только действиями людей, но также их сознанием. Эти попытки неизбежно проваливались и только усиливали чувство религиозной свободы. Теперь действие современных политических мифов совершенно иное: они не требуют или запрещают. Они предпринимают попытку изменить людей, чтобы была возможность регулирования и контролирования их поступков. Политические мифы действуют как паук, который старается парализовать свои жертвы, прежде чем напасть на них. Люди становятся жертвами без какого-либо серьезного сопротивления. Они побеждены и подчинены прежде, чем осознали, что фактически произошло.

Обычные средства политического угнетения были бы недостаточны для создания такого эффекта. Даже при тяжелейшем политическом давлении люди не перестают жить своей собственной жизнью. Сфера личной свободы всегда остается областью, оказывающей сопротивление такому давлению. Классические этические идеи античности утверждали и укрепляли свою силу среди хаоса и политического упадка древнего мира. Сенека в эти времена жил при дворе Нерона, что не помешало ему дать в своих трактатах и моральных письмах резюме возвышеннейших идей стоической философии, идеи автономии воли и независимости мудрого человека.

Наши современные политические мифы разрушают все эти идеи и идеалы прежде чем они начинают работать. Им не приходится бояться какого-либо противодействия. В нашем анализе книги Гобино мы исследовали методы, при помощи которых разбивалось это противодействие. Миф расы действует подобно сильной коррозии и преуспевает в разложении и разрушении всех основных ценностей.

В понимании этого процесса необходимо начинать с анализа термина "свобода". Свобода – один из самых неясных и неопределенных понятий не только в философском, но и в политическом языке. Как только мы начинаем соотносить понятие свободы воли, оказываемся вовлеченными в запутанный лабиринт метафизических вопросов и антиномий. Все знают, что один из наиболее употребляемых и злоупотребляемых лозунгов – политическая свобода. Все политические партии уверяли нас, что являются истинными представителями и блюстителями свободы, но всегда определяли этот термин в своем собственном значении и использовали его в своих частных интересах. Этическая свобода, по сути, значительно более простая вещь. Она свободна от всех двусмысленностей, которые, по-видимому, неизбежны и в метафизике, и в политике. Люди действуют как свободные действующие силы не потому, что обладают. Не отсутствие мотива, а характер мотивов отмечает свободу действия. В этическом смысле человек является свободным деятелем, если эти мотивы зависят от его собственного суждения и его собственного убеждения в том, чем является нравственный долг. Согласно Канту свобода есть эквивалент автономии. Она означает не "индетерминизм", а скорее особый вид детерминации. Она означает, что закон, которым мы руководствуемся в своих действиях, не навязывается извне, а задается нравственным субъектом.

Этическая свобода, как говорил Кант, – не факт, а постулат. Она не дана, но задана. Она не талант, которым наделена человеческая природа, но, скорее, задача, и наиболее трудная задача, которую человек может поставить себе. Она не данность, но требование, этический императив. Исполнять это требование становится особенно трудно во времена суровых и опасных социальных кризисов, повсеместного разрушения общественной жизни. В такие времена индивид начинает испытывать глубокую неуверенность в своих собственных силах. Свобода не является естественным наследием человека. Чтобы обладать ею, мы должны создать ее. Если бы человек просто следовал своим естественным наклонностям, он не добивался бы свободы, а скорее выбрал бы зависимость. Значительно легче зависеть от других, чем думать, судить и решать за самого себя. Это объясняет тот факт, что в индивиде и в политической жизни свобода часто является значительно большим бременем, чем привилегией. В крайне трудных условиях человек пытается сбросить с себя это бремя. Именно здесь подключаются тоталитарное государство и политические мифы. Новые политические партии обещают, по крайней мере, уход от этой дилеммы. Они скрывают и разрушают самый смысл понятия, и в то же время освобождают людей от всякой личной ответственности.

Сказанное подводит нас к еще одному аспекту проблемы. В нашем описании современных политических мифов не достает одной черты. Как мы отмечали, в тоталитарных государствах политические лидеры должны взять на себя все те функции, которые в первобытном обществе осуществлялись магами, которые были абсолютными правителями, лекарями, обещали исцелить все социальные пороки. Однако этого было недостаточно. В племени дикарей колдун имел еще одну важную функцию. Homo magus являлся в то же самое время и homo divinans. Он раскрывает волю богов и предсказывает будущее. Прорицатель имеет прочное место и играет совершенно необходимую роль в первобытной социальной жизни. Даже на высокоразвитых стадиях политической культуры он все еще полностью обладает своими прежними правами и привилегиями. В Риме, например, никогда не принималось никакого важного политического решения, не начиналось никакое трудное дело, в том числе сражение, без согласия авгуров и предсказателей, гадающих по внутренностям животных. Когда римская армия посылалась в бой, ее всегда сопровождали эти предсказатели, которые были неотъемлемой частью военного штаба.

Даже в этом отношении наша современная политическая жизнь внезапно возвратилась к формам, которые, по-видимому, были повсеместно забыты. Конечно, у нас нет первобытного типа ворожбы, предсказания будущего по жребию, мы уже не наблюдаем полет птиц, не осматриваем внутренности убитых животных. Мы развили значительно более утонченный и тщательно разработанный метод предсказания будущего, метод, который претендует на то, чтобы быть научным и философским. Однако если наши методы изменились, то сама вещь ни в коем случае не пропала. Современные политики очень хорошо знают, что огромные массы гораздо легче движутся силой воображения, чем явной физической силой, и в полной мере используют это знание. Политик в некотором смысле становится публичным предсказателем. Пророчество – это существенный элемент в новой методике управления. Даются самые невероятные или даже невозможные обещания, снова и снова предсказывается золотой век (второе пришествие).

Довольно любопытно, что это новое искусство предсказания будущего впервые появилось не в немецкой политике, а в немецкой философии. В 1918 г. появляется "Закат Европы". Скорее всего, никогда прежде книга не имела бы такого сенсационного успеха. Она была переведена почти на все языки и читалась всеми – философами и учеными, естественниками, историками и политиками, студентами и образованными людьми, торговцами и человеком с улицы. Что было причиной такого беспрецедентного успеха, каковы были те магические чары, которыми околдовала своих читателей эта книга? Причину этого парадокса, успеха Шпенглера, по нашему мнению, нужно искать скорее в названии книги, чем в ее содержании. В названии "Закат Европы" была та искра, которая воспламенила воображение читателей произведения Шпенглера. Книга была опубликована в июле 1918 г., в конце Первой мировой войны. В это время многие, если не все, поняли: что-то непрочно в высокопревозносимой западной цивилизации. Книга Шпенглера в четкой и резкой форме выражала эту тревогу. Это была не совсем научная книга. О. Шпенглер презирал и открыто бросал вызов всем методам науки. "Природа, – заявлял он, – исследуется научно, а история поэтически". Однако даже не это является действительным смыслом произведения Шпенглера.

Поэт живет в мире своего воображения, и великий религиозный поэт, подобный Данте или Мильтону, также живет в мире пророческого видения. Он не принимает эти видения за реальность, не делает из них философии истории. Это был случай Шпенглера, гордившегося основанием нового метода, при помощи которого исторические и культурные события могли быть предсказаны тем же самым образом и с той же самой точностью, с какой астроном предсказывает затмение Солнца и Луны. "В настоящей книге впервые делается смелая попытка предсказать ход истории. Замысел ее предопределить судьбу культуры, притом единственной, которая в настоящее время на земле считается совершенной, именно – судьбу западноевропейской культуры в ее не вытекших еще стадиях"[5]. Эти слова дают нам ключ к произведению Шпенглера и его необычному влиянию. Если бы было возможно не только рассказывать историю человеческой цивилизации, но заранее определять и будущий ход, то огромный шаг, конечно, заблаговременно был бы сделан. Ясно, что человек, который говорит подобным образом, не был лишь ученым, историком или философом. Согласно Шпенглеру возникновение, закат и падение цивилизаций не зависят от так называемых законов природы. Они детерминируются более высокой властью – властью судьбы. Судьба, а не каузальность, есть движущая сила в человеческой истории. Возникновение мира культуры, как говорит Шпенглер, всегда есть мистический акт, веление судьбы. Такие акты совершенно непостижимы для наших бедных, абстрактных, научных или философских представлений. "Культура рождается в момент, когда великая душа пробуждается из протодуховности вечно детского человечества, и отделяется форма из бесформенного, ограниченная и смертная вещь из безграничного и бессмертного... Она умирает, когда эта душа осуществила сумму своих возможностей в языках, догмах, искусствах, государствах, науках и возвращается в протодушу"[6].

Здесь мы находим возрождение одного из древнейших мифических мотивов. Почти во всех мифологиях мира встречается идея неизбежности, безжалостности и безвозвратности судьбы. Фатализм, по-видимому, не отделим от мифической мысли. В гомеровских поэмах даже боги должны подчиняться судьбе, которая действует независимо от Зевса. В десятой книге "Государства" Платон дает известное описание "прялки Необходимости", от которой зависят вращения небесных тел. Веретено вращается от колен Необходимости, в то время как Судьбы дочери Необходимости – Lachesis, Clotho и Atropos – сидят на тронах: Lachesis поет о прошлом, Clotho – о настоящем, Atropos – о будущем.

Все это – платоновский миф, а Платон всегда делал четкое разделение между мифической и философской мыслью. Однако у некоторых из наших современных философов это различение, по-видимому, окончательно стирается. Они дают нам метафизику истории, которая обнаруживает все характеристики мифа.

Мы были поглощены исследованием философии итальянского Ренессанса, когда впервые прочли "Закат Европы" Шпенглера. Больше всего поразило близкое сходство между книгой Шпенглера и некоторыми астрологическими трактатами, которые были прочитаны. Конечно, Шпенглер не делал никакой попытки вычитывать будущее цивилизации по звездам, но его предсказания точно такого же типа, что и астрологические. Астрологи Ренессанса не удовлетворялись выяснением судьбы отдельных людей. Они применяли свой метод в том числе и к великим историческим и культурным феноменам. Один из этих астрологов был осужден церковью и сожжен на костре, потому что предсказал гороскоп Христа и из его рождения близкое падение христианской религии. Книга Шпенглера была фактически астрологией истории – произведением предсказателя, который раскрывает свои мрачные видения.

Но как можно связать произведение Шпенглера с политическими пророчествами более поздних времен? На первый взгляд, такого рода параллель, по-видимому, чрезвычайно сомнительна. О. Шпенглер был пророком зла; новые политические лидеры желают возбудить в своих приверженцах самые непомерные надежды. О. Шпенглер говорил о закате Запада, они же говорили о завоевании мира немецкой расой. Конечно, это не одно и то же. О. Шпенглер не был приверженцем нацистского движения. Он был консерватором, восхищавшимся и превозносившим старые прусские идеалы, а программа новых политиков совсем не апеллировала к ним. Тем не менее работа Шпенглера стала одним из первых произведений национал-социализма. Каков был вывод, который Шпенглер сделал из своего основного тезиса? Он горячо протестовал, когда его философия называлась философией пессимизма, заявляя, что сам никакой не пессимист. Справедливо, что наша западная цивилизация обречена раз и навсегда. Однако бесполезно оплакивать этот очевидный и неизбежный факт. Если наша культура погибла, то все же остается многое другое для настоящего поколения и, вероятно, значительно более хорошее.

"О великой живописи или великой музыке для западных людей уже не может быть и речи... Единственно экстенсивные возможности остаются им. Да, для здорового и энергичного поколения, которое полно безграничных надежд, я не вижу, что это невыгодное положение – открыть своевременно, что некоторые из этих надежд должны кончиться ничем... Справедливо, что исход может быть трагичным для некоторых индивидов, которых в их решающие годы одолело убеждение, что в сферах архитектуры, драмы, живописи для них ничего не осталось, чтобы ими овладеть. Какое значение это имеет, если они действительно погибнут! Теперь, наконец, работа веков делает западноевропейца способным увидеть место его собственной жизни в отношении к общей схеме культуры и проверить его собственные силы и намерения. И я могу только надеяться, что людей нового поколения эта книга может заставить посвятить себя технике вместо лирики, морю вместо кисти, политике вместо эпистемологии. Лучшего они не могут сделать"[7].

Техника вместо лирики, политика вместо эпистемологии – этот совет философа человеческой культуры мог быть легко понят. Новые люди убеждались, что они выполняли пророчество Шпенглера. Они понимали его в своем собственном смысле. Если наша культура – наука, философия, поэзия и искусство – умерли, начнем все заново. Испробуем наши обширные возможности, создадим новый мир и станем правителями этого мира.

Та же самая общая тенденция появляется и в работе современного немецкого философа, который, на первый взгляд, имел очень мало общего со Шпенглером и развил свою теорию совершенно независимо от него. В 1927 г. М. Хайдеггер опубликовал первый том своей книги "Sein und Zeit". М. Хайдеггер был учеником Эдмунда Гуссерля и считался одним из выдающихся представителей немецкой феноменологической школы. Позиция этой книги была диаметрально противоположна духу философии Гуссерля, который начал с анализа принципов логического мышления. Вся его философия зависит от результатов этого анализа. Его высочайшей целью было сделать философию "точной наукой", основать ее на непоколебимых фактах и несомненных принципах. Такого рода тенденция совершенно чужда Хайдеггеру, который не допускает, что существует что-нибудь похожее на "вечную" истину, платоновскую "область идей" или строгий логический метод философского мышления. Все это объявляется неуловимым, ускользающим, трудным для понимания. Тщетно пытаемся мы обосновать логическую философию, мы можем дать только философию экзистенциальную. Такого рода экзистенциальная философия не претендует на то, чтобы выявить объективную и вообще признаваемую истину. Ни один думающий человек не может дать нам больше, чем истину своего собственного существования, и это существование имеет исторический характер. Оно ограничено особыми условиями, в которых индивид живет. Изменить эти условия невозможно. Для выражения этой мысли Хайдеггер был вынужден создать новый термин. Он говорит о "заброшенности" человека в мир. Быть заброшенным в поток времени – фундаментальная и не поддающаяся изменению черта нашего человеческого существования. Мы не можем выпрыгнуть из этого потока и не можем изменить его направление. Нам приходится принять исторические условия своего существования. Мы можем попытаться понять и интерпретировать их, но не можем изменить их.

Это не значит, что такие политические доктрины имеют прямое отношение к развитию политических идей в Германии. Большая часть этих идей возникла из совершенно различных источников. Они имеют очень "реалистический" и не "спекулятивный" смысл. Однако новая философия действительно ослабляла и медленно подтачивала силы, которые, возможно, могли оказать сопротивление современным политическим мифам. Философия истории, которая состоит из мрачных предсказаний заката и неизбежного разрушения нашей цивилизации, и теория, которая видит в заброшенности в мир человека одно из его основных свойств, отказывающей во всякой надежде на активное участие в конструкции и реконструкции культурной жизни человека, отрекается от своих собственных фундаментальных теоретических и этических идеалов. Она может быть использована как гибкий инструмент в руках политических лидеров.

Возвращение фатализма в наш современный мир приводит к еще одному общему вопросу. Мы гордимся нашей естественной наукой; но не должны забывать, что естественная наука есть самое последнее достижение человеческой мысли. Даже в XVII в., в великом веке Галилея и Кеплера, Декарта и Ньютона, наука ни в коей мере не имела прочных позиций, а все еще должна была бороться за свое место под Солнцем. Во время Ренессанса так называемые оккультные науки, магия, алхимия и астрология все еще доминировали и даже находились в очередном периоде расцвета. Первый великий астроном-эмпирик Кеплер был в состоянии описать движения планет в точных математических терминах. Однако крайне трудно было сделать этот решающий шаг. Для Кеплера это была борьба не только против своего времени, но и против самого себя. Астрономия и астрология все еще были неотделимы. Сам Кеплер был назначен астрологом при Верховном совете Праги и в конце своей жизни стал астрологом Валленштейна. Способ, которым он, наконец, освободил себя, есть одна из наиболее важных и приводящих в восхищение глав в истории современной науки. Он никогда окончательно не порывал с астрологическими представлениями и объявил астрономию дочерью астрологии, сказав, что не подобает дочери отрекаться и оскорблять свою мать. До XVII–XVIII вв. было невозможно провести черту между эмпирической и мистической мыслью. Научная химия в современном смысле этого термина не существовала до времени Бойля и Лавуазье.

Как могло быть изменено это положение дел? Как естественная наука после бесчисленных тщетных усилий в конце концов разрушила магические чары? Принцип этой великой интеллектуальной революции лучше всего может быть описан словами Бэкона, одного из основателей современной эмпирической науки. Победу над природой можно одержать только повиновением. Целью было сделать человека хозяином природы, но это должно быть понято правильно. Человек не может поработить или покорить природу. Чтобы управлять ею, он должен уважать ее, подчиняться ее основным правилам. Человек должен начинать с освобождения себя самого, он должен избавиться от своих заблуждений и иллюзий, от своих человеческих идеосинкразий и фантазий. В первой книге своего "Нового Органона" Бэкон пытался дать систематический обзор этих иллюзий. Он описывал различные виды идолов и пытался показать, как преодолеть их, чтобы проложить путь, который приведет к истинной эмпирической науке.

В политике мы еще не нашли этого пути. Из всех человеческих идолов политические являются самыми опасными и устойчивыми. Со времен Платона все великие мыслители делали величайшие усилия в попытках найти рациональную теорию политики. В XIX в. ученые были убеждены, что они, наконец, нашли правильный путь. В 1830 г. Конт опубликовал первый том своего сочинения, которое начинается с анализа структуры естественной науки; идет от астрономии к физике, от физики к химии, от химии к биологии. Согласно Конту естественная наука есть только первый шаг. Его действительной целью и высочайшим намерением было стать основателем новой социальной науки и внедрить в эту науку такой же точный способ рассуждения, такой же индуктивный и дедуктивный методы, какими мы их находим в физике или химии.

Неожиданное возникновение политических мифов в XX в. показало нам, что эти надежды Конта, его учеников и приверженцев были преждевременны. Политика все еще далека от того, чтобы быть позитивной наукой, не говоря уже о точной науке. Нет сомнений, что более поздние поколения будут оглядываться на многие из наших политических систем с тем же самым чувством, с каким современный астроном изучает астрологическую книгу или современный химик алхимический трактат.

В политике мы еще не нашли прочную и надежную почву. Здесь, по-видимому, не существует никакого ясно установленного космического порядка, нам всегда угрожает опасность снова впасть в хаос. Мы возводим возвышенные стройные системы взглядов, но забываем сделать их основания надежными. Вера в то, что человек при помощи искусного использования магических формул и ритуалов может изменить ход природы, преобладала в человеческой истории в течение сотен и тысяч лет. Вопреки всем неизбежным крахам и разочарованиям человечество все еще упрямо, усиленно и безнадежно цепляется за эту веру, поэтому не стоит удивляться, что в наших политических действиях и политических мыслях магическое все еще сохраняет свои позиции.

Однако когда небольшие группы действительно пытаются навязать свои желания и фантастические идеи великим нациям и всему политическому сообществу, они могут преуспеть в этом за короткое время и даже достигнуть огромных побед, но эти победы останутся эфемерными, ибо, прежде всего, логика социального мира точно такая же, как логика мира физического. Существуют определенные законы, которые не могут нарушаться безнаказанно. Даже в этой сфере мы должны следовать совету Бэкона и научиться тому, как следовать законам социального мира, прежде чем сможем предпринимать усилия по управлению им.

Чем может помочь философия в борьбе против политических мифов? Наши современные философы, по-видимому, давно отказались от всякой надежды повлиять на ход политических и социальных событий. Г. В. Ф. Гегель имел высочайшее мнение о ценности и достоинствах философии. Тем не менее именно он заявлял, что философия всегда приходит слишком поздно, чтобы переделать мир. Следовательно, точно так же глупо воображать, что любая философия может переступить свое настоящее время, как и то, что индивид может выпрыгнуть из своего собственного времени.

Если бы это изречение Гегеля о сове Минервы, которая вылетает в сумерки, было верным, философия была бы обречена на абсолютный квиетизм, на совершенно пассивную позицию по отношению к исторической жизни человека. Она должна была бы просто признавать и объяснять данную историческую ситуацию и преклоняться перед ней. В этом случае философия была бы ничем иным, как видом интеллектуальной праздности, бесполезности. Однако представляется, что это находится в противоречии и с общим характером, и с историей философии. Лишь одного классического примера Платона было бы достаточно, чтобы доказать несостоятельность такого взгляда. Великие мыслители прошлого не только "свое собственное время предвосхищали в мысли", им очень часто нужно было мыслить за пределами своего времени и вразрез с ним.

Без этого интеллектуального и нравственного мужества философия не могла бы выполнить свою задачу в культурной и социальной жизни человека.

Однако разрушение политических мифов находится вне пределов возможностей философии. Миф в известной степени неуязвим. Он властвует в рациональных аргументах, его нельзя опровергнуть силлогизмами. Однако философия может оказать другую важную услугу, заставив нас понять противника. Для того чтобы бороться с врагом, мы должны знать его. Это один из самых первых принципов разумной стратегии. Знать – означает не только иметь информацию о его недостатках и слабостях. Это означает знать его силу. Когда мы впервые услышали о политических мифах, мы нашли их столь абсурдными и смешными, что нас едва ли можно было убедить воспринимать их всерьез. Теперь нам стало ясно, что это было огромной ошибкой. Мы не должны совершать ту же самую ошибку второй раз. Мы обязаны тщательно изучить истоки, структуру, методы и технику политических мифов, видеть противника лицом к лицу, чтобы знать, как бороться с ним.

Чему мы научились в тяжкой школе нашей современной политической жизни, так это тому, что человеческая культура ни в коей мере не является чем-то прочно установившимся, какой мы некогда предполагали ее. Великие мыслители, ученые, поэты и художники, которые заложили основы нашей западной цивилизации, часто были убеждены, что они строили на века. Когда Фукидид обсуждал свой новый исторический метод, который он противопоставил прежнему мифическому пониманию истории, он говорил о своей работе как о "вечном обладании". Гораций называл свои поэмы монументом более прочным, чем бронза, который не может быть разрушен бесчисленными годами и полетами веков. Однако, кажется, мы должны смотреть на создания великих мастеров человеческой культуры значительно скромнее. Они не являются ни вечными, ни неопровержимыми. Наша наука, наша поэзия, наше искусство и наша религия являются только верхним покровом значительно более древнего слоя, который уходит в глубочайшие глубины. Мы всегда должны быть готовы к дикому толчку, который может потрясти наш культурный мир и наш социальный порядок до самых оснований.

Чтобы показать отношение между мифом и другими великими культурными силами, мы можем, вероятно, употребить сравнение, заимствованное из самой мифологии. В вавилонской мифологии мы находим легенду, которая описывает творение мира. Нам рассказывают, что Мардук, высочайший бог, прежде чем начать свою работу, должен был принять участие в страшном сражении. Он должен был победить и покорить змея Тиамата и других драконов тьмы. Он убил змея и связал драконов. Из частей тела монстра Тиамата он создал мир и придал ему форму и порядок. Он сделал небеса и землю, созвездия и планеты и установил их движения. Его последней работой было творение человека. Таким образом возник космический порядок из первозданного хаоса, и он будет сохраняться на все времена. "Слово Мардука, – говорит вавилонский эпос о творении, – вечно, его приказ неизменим, ни один бог не может изменить то, что вышло из его уст".

Мир человеческой культуры может быть описан словами этой вавилонской легенды. Он не мог возникнуть, пока не была сражена и преодолена тьма мифа. Однако мифические монстры не были истреблены. Они были использованы для творения нового универсума и все еще продолжают жить в этом универсуме. Силы мифа были подавлены и покорены высшими силами. Пока эти силы – интеллектуальные, этические и художественные – находятся в полной мощи, миф укрощен и покорен, но как только они начинают терять свою силу, хаос приходит снова. Миф начинает вновь подниматься, восставать и питать тело культурной и социальной жизни человека.

  • [1] Кассирер Э. Техника современных мифов // Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 1990. № 2. С. 58.
  • [2] Малиновский Б. Магия, наука и религия // Магический кристалл: сб. М., 1992. С. 40.
  • [3] Карлейль Т. Теперь и прежде / сост., подг. текста и прим. Р. К. Медведевой. М.: Республика, 1994. С. 4.
  • [4] Хартланд Э. Жанр: мифы и легенды. М., 2007. С. 51.
  • [5] Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. С. 5.
  • [6] Там же. С. 292.
  • [7] Шпенглер О. Закат Европы. С. 260.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >