"...Они ничего не боятся и все покоряют"

Быстрое “взросление” американской экономики после Гражданской войны было также тесно увязано с бурным развитием и совершенствованием банковской системы. Принятое новое законодательство придало ей дополнительную устойчивость, число банков к 1900 г. стремительно возросло, а их депозиты увеличились во много раз¹⁶. Постепенно параллельно с вывозом товаров набирала силу и американская кредитная экспансия, хотя внешняя задолженность США и в начале XX в. оставалась весьма солидной. Только в 1900 г. США разместили за рубежом 500 млн долл, (больше всего в Канаде и Мексике)¹⁷. Всего же с 1897 по 1914 г. американские инвестиции за рубежом выросли в пять раз, с 700 млн долл, до 3,5 млрд¹⁸. Крупные промышленные тресты и картели (такие, как “Стандард Ойл”) сами активно искали унии с банками, справедливо считая, что именно она облегчит им выход на зарубежные рынки и закрепление на них путем активного размещения капиталов в строительство, торговлю, добычу полезных ископаемых, машиностроение и т. д.

Финансово-промышленный капитал США, полагая (и не без основания), что ресурс рынков американского континента может быть исчерпан раньше, чем удастся найти противоядие от периодических сокращений потребительского спроса и бедности в радиусе “прямого вйдения”, с конца XIX в. с возрастающей настойчивостью вел наступление в “дальнем зарубежье”. После “маленькой победоносной войны” с Испанией (1898), аннексии Кубы, Пуэрто-Рико, Гуама, Гавайских островов и Филиппин Америка очень основательно приступила к подготовке широкомасштабной операции на Дальнем Востоке. Этот регион был отнесен к числу “спорных территорий”, где преобладание любой из великих держав не могло быть признано окончательным. “Наиболее подходящими для них (для американских концернов. — В. М.), — писал в донесении посол России в Вашингтоне А. П. Кассини министру иностранных дел М. Муравьеву в марте 1900 г., — являются едва еще не початые рынки Китая, Японии и Кореи”¹⁹. На этом направлении Соединенные Штаты неотвратимо должны были столкнуться с интересами уже давно обосновавшихся здесь держав, в частности России, отношения с которой начали обретать довольно причудливый характер (взаимное недоверие вперемешку с остаточным дружелюбием), по сей день вызывающий недопонимание и как следствие — порой взаимоисключающие трактовки.

Дипломатии обеих стран в поисках той комбинации, которая дала бы им шанс устойчиво вести свою линию, не опасаясь натолкнуться в том или ином случае на жесткое сопротивление, оказались в итоге на распутье. И в Санкт-Петербурге, и в Вашингтоне на уровне политических элит не было желания видеть друг в друге недругов, и там и тут не вынашивали каких-либо тайных замыслов с целью подрыва внутренних устоев. И все же холодок ощущался все сильнее, причем главное обстоятельство обнаружило себя в узнаваемости целей и мотивов как одной, так и другой стороны. Более того, судя по источникам, столкновение между державами, разделенными пограничной линией Берингова пролива, виделось почти неизбежным. Различия в их политических и государственных системах играли при этом не столь существенную, как может показаться, роль. Рост взаимной настороженности и напряженности возникал из коллизии сформировавшихся в самосознании народов обеих стран взглядов на свое предназначение в мире и на безопасность в геополитическом, экономическом, демографическом, культурно-историческом и (не в последнюю очередь) религиознонравственном значении этого понятия.

Движение американцев в западном, а русских в восточном направлении сопровождалось параллельной пропагандой точки зрения на историческую миссию самоопределяющихся в поисках национальной цели народов, соответственно США и России. В одном случае в Соединенных Штатах, как пишет об этом современный американский исследователь Дональд Уайт, социал-дарвинисты, найдя, что естественный отбор наделил американцев высочайшим интеллектом, энергией и патриоте тизмом, объявили их обязанностью “овладеть без всяких ограничений таким пространством на земле, которое им под силу”²⁰. В другом случае носителем всемирно-исторической идеи предлагалось видеть Россию, которой также предсказывалась, как об этом писал П. Н. Милюков, “великая миродержавная роль”²¹. Разумеется, такое совпадение в осмыслении и пропаганде мессианской роли своей страны выразителями национальной идеи соответственно в США и России второй половины XIX в. не могло остаться без последствий.

Бесчисленное число раз повторяемая констатация своеобразия и даже противоположности характера социально-экономического и политического развития России и США — верная сама по себе — отодвинула “в тень” высказанное еще А. де Токвиллем положение о существующих с давних времен не столь уж больших различиях поведенческих стереотипов россиян и американцев в важнейшей сфере их исторической жизнедеятельности — внешнеполитической. Ведь речь идет о самоустроении, если употребить термин В. И. Ключевского, на географическом пространстве сообразно природно-климатическим, этнодемографическим, геополитическим и экономическим условиям и интересам²².

И в самом деле, пора сказать, что алгоритм пространственного расширения, территориальной экспансии США и России в XVIII—XIX вв. обнаруживает много общего. Это, в свою очередь, позволяет говорить о параллелях в формирования идеи национальной идентичности и национального мироощущения, естественным образом увязанных с мировым развитием и порождаемыми им рисками и возможностями. Можно ли в таком случае забывать о заданных самой историей имперских умонастроениях, которые были присущи этосу обоих народов? Кстати сказать, поставленный еще П. Б. Струве именно так вопрос невольно наводит на размышления об издержках современной полемики о природе и характере внешней политики обеих стран в современную нам эпоху перемен, смены ценностных ориентиров и политических трансформаций. Прежде и чаще всего эти издержки и непомерная горячность спорящих проявляются в избыточности критицизма специфической роли обеих стран в мире, когда пытаются в далеком прошлом искать существующие и несуществующие источники и мотивы злонамеренности как той, так и другой, тенденциозно или намеренно предвзято излагая версии их деструктивной (во все времена), эгоистической, противоречащей гуманным началам международной политики.

Однако вернемся к сути проблемы “подвижной границы”, этого воплощения непрерывно прирастающего могущества США, приблизившего их в начале XX в. к положению лидирующей державы. Всем ясно, что путь к этой цели не был беспорочным, оставаясь вместе с тем абсолютно естественным, органичным для нации, которая еще только сотворяла себя²³. Самая же существенная сторона дела состояла в том, что показатель динамичного внутреннего роста не оставлял выбора — внешняя экспансия со времен Э. Джексона прочно вошла в самую суть национальной идеи, превратившись в мерило “жизненных отправлений” (термин П. Б. Струве) молодого государства. Так, не без преклонения перед американской удалью, в километрах освоенных земель оценивают внешнеполитические успехи предыдущих поколений американские аналитики наших дней. Наблюдая тот же процесс в начале XX в., П. Б. Струве констатировал повышенный тонус внешнеполитической активности Соединенных Штатов: “Они ничего не боятся и все покоряют”²⁴.

Приведем длинную цитату из А. М. Шлезингера-мл. Она необходима, в частности, для последующего понимания значения идеологической атрибуции современного российско-американского диалога. Шлезингер писал о появлении (“на протяжении жизни последнего поколения”) в США серьезной аналитической теории американского империализма: «Она утверждает, что еще до завоевания независимости у американцев было... нечто большее, чем изначальный инстинкт экспансии; у них было цельное вйдение империи. К 1783 г. Вашингтон уже назвал новорожденную республику “поднимающейся империей”». “Расширять сферу” призывал и Дж. Мэдисон в 10-м номере “Федералиста”²⁵. В 14-м номере он говорил о “расширенной в своих пределах республике”, как “о единой великой, уважаемой и процветающей империи”. Как бы ни расходились между собой А. Гамильтон и Т. Джефферсон, Джон Куинси Адамс и Э. Джексон в других вопросах, они сходились в одном — необходимости территориальной, культурной и экономической экспансии. Соединенные Штаты, “зародившиеся как империя, — писал историк Р. У. Вэн Элстайн, — по самой своей сути расширяющаяся имперская держава”²⁶.

Другой современный историк, Брюс Майроф, заявивший о себе интересной работой об американских политических лидерах и сфокусировавший внимание на колоритной и во многом символичной фигуре Александра Гамильтона, первого министра финансов Соединенных Штатов и ближайшего сподвижника Джорджа Вашингтона, отметил, что лидер федералистов лелеял грандиозную мечту: возглавить американские вооруженные силы, которые, будучи поддержанными британским флотом, могли бы (англофобия должна уступить место принципу целесообразности) изгнать испанцев из их колоний и сделать англоамериканцев хозяевами Северной и Южной Америк. Майроф заключает: “Империя, которую Гамильтон мечтал создать с помощью Англии, должна была дать невиданные преимущества американским финансовым институтам и принести ему (Гамильтону. — В. М.) славу и величие”²⁷.

Обратим еще раз внимание на тезис относительно значения “огромности территории”, которая, по мысли авторов “Федералиста” (Александр Гамильтон, Джеймс Мэдисон, Джон Джей), сама по себе давала особые преимущества американской нации и одновременно ко многому ее обязывала²⁸. Высказанный в 1787 г., этот тезис по сути был сродни тому, о чем примерно в то же время писала русская императрица Екатерина II в знаменитом отрывке “О величии России...”²⁹ Очень характерное совпадение мыслей столпов республиканизма и российской самодержицы. Не менее существенным представляется сходство в том, как осуществлялась территориальная экспансия обеих стран. Общим было то, что она развивалась поначалу как привидение под руку центральной власти континентального пространства в форме главным образом переселенческих, миграционных движений на “свободные земли”. “Встреч солнца” для русских и “вслед за солнцем” для американцев. И там и тут присоединение и освоение новых земель землепроходцами, трапперами, собирание территории мотивировалось глубокими экономическими и прочими вполне прагматическими мотивами, но облекались, как правило, в броские идеологические одежды религиозного, культурного, морально-этического и политического мессианства³⁰. И там и тут это мессианство уже изначально предполагало идею “избранности” народа-носителя, его превосходства над нецивилизованными либо отставшими в развитии соседями.

Но родившееся в Америке понятие “подвижной границы” только там обрело значение государственного символа на все времена. Историк Фредерик Джексон Тёрнер в 1893 г. в своем ставшим почти мгновенно необычайно популярным докладе “Значение границы в американской истории” объявил экспансию на Запад фундаментальным фактором американской жизни, не только обеспечившим ресурсами и сплотившим американцев, но и сделавшим их динамичной нацией инициативных, решительных, неуспокаивающихся людей³¹. Тот факт, что Тёрнер в первом же абзаце своего выступления перед собранием американских историков в разгар напугавшего всю Америку экономического кризиса обрушил на присутствующих “новость” о конце заселения Запада, отнюдь не противоречил общему оптимистическому пафосу доклада. Из него следовало только одно — американцы, натолкнувшись на препятствие, найдут способ, как его преодолеть. Тёрнер апеллировал к воображению американцев, к их уверенности в самих себя, к исконному чувству неотъемлемой зависимости благосостояния и свободы всех и каждого от раздвигающихся границ, их безостановочной изменчивости в западном направлении. Постоянство идей “границы”, как это верно отметил американский исследователь Говард Кушнер, нашло свое отражение и подтверждение в концепции Тёрнера, обеспечив ей долгую жизнь вплоть до планов покорения Луны и Марса.

Притязания на установление контроля над североамериканским континентом — и более того — над всем Западным полушарием во второй половине XIX в., благодаря теории “границы” получив санкцию самой истории, превратились в то, что Карл Густав Юнг называл вероисповеданием, бессознательным коллективным убеждением, наподобие религии. К этому следует добавить необычайно развившееся чувство собственного достоинства (переходящее даже в самолюбование) и гордости за страну в связи с достижениями в экономике, технологии и науке, правовой системе, в сфере образования. Американец твердо усвоил, что ему нет равных на континенте, и вместе с мифологизированной историей фронтира в его сознание и фольклор вошел образ покорителя “Дикого Запада”, символизировавший неудержимое движение на Запад к “земле обетованной”. Последняя простиралась, в принципе, дальше кромки Тихоокеанского побережья и дальше очерченных договорными соглашениями границ с Новой Испанией на юго-западе и Англией на севере и северо-востоке. Заполнение геополитических “пустошей” становилось частью национального менталитета.

“Золотая лихорадка” в Калифорнии (позднее и на Аляске), открытие трансконтинентальной железной дороги (1869), соединившей Нью-Йорк и Сан-Франциско, и превращение Калифорнии и Орегона в крупнейшие торгово-транспортные терминалы мирового значения, высокодоходные фруктовые фабрики, необычайно выгодные территориальные приобретения и впечатляющие внешнеполитические успехи внушали доверие к философии “деятельной жизни”, ставшей народным идеалом и вызовом Старому Свету. Одновременно Zeitgeist (дух времени — наиболее употребляемое просвещенными американцами в конце XIX — начале XX в. понятие) обозначало, как считалось, чувство оптимизма, веру в прогресс, культ естественнонаучного знания, промышленных технологий и мечты о беспредельных возможностях для поисков успеха. Но этот перечень был бы не полон без упоминания еще одной важной черты нового мышления — представлении о ситуации на североамериканском континенте как об исключительно внутреннем деле Соединенных Штатов³². Границы “расселения” нации идентифицировались не с географическим, а геополитическим пространством (включая и буферные зоны безопасности), обозначаемым понятием “империя”. Причем ни то, ни другое никто не пробовал заранее зафиксировать. Учение о “предопределении судьбы” (Manifest Destiny) с этим было попросту несовместимо³³. Ожидаемая коммерца- лизация Азии превращала Тихий океан в глазах американцев рано или поздно во внутреннее море³⁴.

Со времени появления в 1950 г. замечательной книги Генри Нэша Смита “Целина: американский Запад как символ и миф” идут споры о том, чьи интересы стояли за политикой американского экспансионизма — коммерческих кругов или аграриев³⁵. Есть, однако, мнение, что эти споры носят схоластический характер. Но если принять во внимание, чем с конца XVIII в. была торговля продовольствием для Соединенных Штатов, экономика которых вплоть до конца XIX столетия сохраняла преимущественно аграрный тип развития, то станет ясно, что это различие имеет существенное значение. Город еще тешил себя мыслью об экономической самодостаточности и конкурентоспособности за счет технологического прогресса. Для американских же фермеров, занимавшихся тем, что называлось “степным промышленным скотоводством”, завоевание внешних рынков всегда было и остается условием sine qua non экономического процветания, а для крупных монополистов-землевладельцев и связанных с ними денежным капиталом вовлечение новых земель в “аграрный клин” и установление контроля за потребительским рынком внутри страны и за рубежом — залогом их долгожительства и процветания. Реализация идеала Джефферсона — создание великой фермерской республики, — как справедливо замечает В. О. Печатнов, предполагало необходимость территориальной экспансии³⁶. И если эта мечта оказалась мифом, то сам вопрос с повестки снят не был, перевоплотившись в один из приоритетов индустриального общества.

Едва ли справедливо ограничиться констатацией “почвенности” взглядов Джефферсона на внешнюю политику американской республики. Сами по себе эти взгляды были сложнее и многограннее, неся в себе начало, ставшее в дальнейшем ведущей идеологемой американской дипломатии, — сакрализацию демократических свобод и республиканских институтов в том виде, в котором они сформировались в США. Два американских автора, Роберт Таккер и Дэвид Хендриксон, справедливо отмечают, что все это, однако, не означает, что Джефферсон видел мир под властью Соединенных Штатов. Но то, что он хотел, чтобы мир был похож на Соединенные Штаты, — несомненно. Более того, его не покидала тревога, что победа Американской революции неокончательна, пока в других странах господствуют монархия или диктаторские режимы³⁷.

Но в конкретно-исторических условиях XIX столетия на первом плане еще долго оставались меркантильные приоритеты аграриев — освоение новых территорий и закрепление на заморских рынках продуктов американских сельских товаропроизводителей. Идеологизированный тезис историка Фредерика Джексона Тёрнера о “подвижной границе” или экспансии как главном и непременном условии демократии и процветания в Америке по существу заимствован им у Джефферсона, мысленно расселявшим вольных землепашцев по всему Западному полушарию по мере вытеснения главных конкурентов могучей поросли американских сынов свободы — испанцев, французов, англичан, русских и разрозненных групп туземного населения³⁸. В мироощущении простолюдина-поселенца в приграничье с его воинствующим джингоизмом и напористостью сквозила стихийная потребность следовать упованиям отцов-основателей³⁹.

Автор: Мальков Виктор