Введение. От истории и социологии к исторической социологии

История и социология — два ингредиента, из которых можно составить два коктейля: социальную историю, если взять много истории и немного социологии, и историческую социологию, если взять много социологии и немного истории.

Отцы-основатели социологии О. Конт, Э. Дюркгейм, Г. Спенсер занимались историей серьезно, М. Вебер — профессионально. Дюркгейм даже считал, что история и социология обречены стать единой наукой: «Мы (социологи. — ред.) помогаем выявлению самой причинности в истории, когда убеждаем историка выйти за пределы его обычной перспективы, заглянуть за рамки выбранной для исследования специфической страны или периода и заняться общими вопросами, поставленными теми специфическими фактами, которые он наблюдает. Но как только история начинает сравнивать, она становится неотличимой от социологии. И наоборот, социология не только не может обойтись без истории, но на самом деле нуждается в историках, которые могут быть социологами. Пока социолог будет чужаком, вторгающимся в область историка, чтобы получить интересующие его данные, он будет лишь скользить по поверхности. Только историк знает историю настолько, чтобы быть способным использовать исторические данные. Следовательно, не будучи непримиримыми, эти две дисциплины имеют естественную тенденцию к сближению, и все указывает на то, что они предназначены соединиться в общую дисциплину, в которой элементы истории и социологии будут совмещены и объединены. Это кажется ненормальным, что тот, кто должен выявлять данные, не владеет методами сравнения, для которых именно эти данные подходят; а тот, кто сравнивает данные, не имеет понятия, как они были получены. Воспитание историков, которые знают, как смотреть на исторические данные социологически, равно как развитие социологов, владеющих всеми методами историков, — вот цель, которую мы должны преследовать»^[1].

Мало кто разделяет убеждение Дюркгейма, что две дисциплины действительно нуждаются друг в друге. Поэтому отношения между социологией и историей чаще характеризуются либо равнодушием, либо нарочитой отчужденностью. Многие историки не верят в объяснительную силу социологических теорий и осуждают социологов за поверхностное отношение к историческим фактам. Со своей стороны, социологи иронизируют над историками за антикварный интерес к историческим деталям, ползучий эмпиризм и поверхностный анализ. В период между двумя мировыми войнами социологи сознательно отвернулись от постановки исторических и философских проблем, полагая, что историзм и метафизические спекуляции только мешают социологии развиться в полезную науку. Однако мировой кризис 1930-х гг. и вторая мировая война показали, что рассмотрение социальных проблем в исторической перспективе может быть продуктивным. Обращению к истории способствовало и то, что некоторые социологи не принимали функционализм, ставший доминирующей теорией в 1950-х гг., за его, как они полагали, невнимание к социальной динамике и конфликтам и неспособность постичь сложные конфликтные отношения послевоенного мира. Чтобы проанализировать конфликты, они ввели в социологию сравнительно-историческую перспективу. Благодаря этому с конца 1950-х гг. между историей и социологией стали развиваться продуктивные контакты.

Увлечение историей было настолько сильным, что некоторые ученые вновь, как 100 лет назад Дюркгейм, стали мечтать о слиянии истории и социологии в единую науку. «Я лично согласен с Дюркгеймом, — говорил известный американский социолог И. Валлерстайн. — Просто я не могу себе представить, что какой-либо социологический анализ может иметь силу без помещения данных полностью в рамки их исторического контекста, также я не могу себе представить, что можно проводить исторический анализ без использования концептуального аппарата, который мы назвали социологией. Но если это так, есть ли вообще место для двух отдельных дисциплин? Это кажется мне одним из основных стоящих перед нами вопросов, поскольку мы обсуждаем будущее социологии и социальных наук в целом в двадцать первом столетии».

В результате увлечения социологов в конце 1950-1980-х гг. историей и возникла историческая социология, или историко-эмпирическая социология. Эти годы, называемые теперь «золотым веком макросоциологии», отмечены известными работами П. Андерсона, Р. Арона, Р. Бен- дикса, И. Валлерстайна, Р. Карнейро, Р. Коллинза, Б. Мура, Т. Скочпола, Н. Смелзера, А. Стинчкомба, Ч. Тилли, С. Н. Эйзенштадта, Н. Элиаса. Датой институционализации исторической социологии считается 1983 г., когда в рамках Американской социологической ассоциации возникла специальная секция исторической социологии.

• 1960-1980-е гг. отмечены также появлением интереса историков к социальных наукам, прежде всего к социологии. Взаимное увлечение вызвало на Западе широкую международную дискуссию об отношении между историей и социологией, в которой приняли участие представители обеих дисциплин, и породило настоящий журнальный бум. В 1958 г. был основан журнал «Сравнительные исследования общества и истории» («Comparative Studies in Society and History»), в 1963 г. — «История труда» («Labor History»), в 1967 г. — «Журнал социальной истории»
• («Journal of Social History»), в 1970 г. — «Журнал междисциплинарной истории» («Journal of Interdisciplinary History»), в 1975 г. — «Журнал истории семьи» (Journal of Family History»), «Социальная история» («Social History»), «История и общество» («Gesghichte und Gesellschaft), в 1976 г. — «История социальной науки» («Social Science History»), в 1988 г. «Журнал исторической социологии» («Journal of Historical Socilogy») и др. В 1960-1980-е гг. наблюдался расцвет социально-исторических исследований; эти годы по праву можно назвать «золотым веком социальной истории». Таким образом, из союза социологии и истории родились социальная история и историческая социология. В чем специфика каждой из дисциплин?

В фокусе социальной истории, в отличие от традиционной истории с ее преимущественным интересом к политическим событиям, действиям великих личностей, в 1960-1980-е гг. находятся структу ры, процессы и общество. 11апример, традиционный историк, изучая бюрократию, акцентирует свое внимание на чинах и званиях, формах одежды и распорядке службы, жалованье и пенсиях, служебных злоупотреблениях отдельных чиновников и на других важных, но частных, событийных вопросах. Социальный историк интересуется тем, как эволюционировала бюрократия как социальная и властная структура, как она взаимодействовала с обществом. верховной властью, как она управляла — взирая или невзирая на лица, следуя закону или указаниям начальников и т. п. Традиционный историк-урбанист изучает историю отдельных городов (Петербурга, Москвы, Ставрополя): как они возникали и развивались, кто и почему их основывал, кто ими управлял, благоустраивал и т. д. Социального историка история отдельного города не интересует: он исследует процесс урбанизации — динамику числа городов и горожан, изменение функций городов, схем застройки, архитектурных стилей, профиль социальной и профессиональной структур городского населения, миграции, взаимодействие города и деревни и т. д. Традиционные историки изучают историю государства и политики через деятельность отдельных лиц, которые стояли у кормила власти и принимали решения. Внимание социального историка привлекают другие проблемы — взаимодействие государства с обществом, влияние общественности на политику, участие в политическом процессе различных социальных групп и т. п.

Вообще в социальной истории чрезвычайно велик интерес к обществу, к составляющим его структурам —сословиям, классам, социальным слоям, к протекающим в нем процессам, социальным и политическим движениям — рабочему, женскому, демократическому. Социальный историк изучает историю, отталкиваясь не от государства и великих людей, а от общества. «В центре внимания социальной истории, — говорится в американском словаре исторических понятий, — находятся социальные группы, их взаимоотношения, их роли в экономических и культурных структурах и процессах; она часто характеризуется использованием теорий общественных наук и количественных методов». В 1990-е гг. социальные историки под влиянием культурной истории с ее пристальным вниманием к истории восприятия и опыта, к формам осмысления действительности, к истории языка и менталитета расширили свой предмет и включили в него, кроме структур, процессов и общества, также и человека — изменение в системе ценностей, жизненных представлений, норм и образцов поведения. Включив в историческую социальность культурный аспект, новейшая социальная история превратилась в социокультурную историю.

Изменение предмета изучения повлекло за собой изменение методологии и языка. Традиционный историк опирается главным образом на герменевтические методы (внутренняя и внешняя критика источника) и говорит языком источника. Социальные историки в своей методологии совершили аналитический поворот в двух отношениях. Во-первых, обратились к социальным наукам за понятиями (вроде «сословия» или «класс»), моделями (типа «традиционное» или «индустриальное общество», «феодализм» и «капитализм»), идеальными типами (наподобие «протестантская этика», «бюрократия») и теориями (например теория модернизации). Благодаря этому получил распространение междисциплинарный подход, границы между науками стали прозрачными. Во-вторых, начали создавать большие базы данных, использовать количественные методы и компьютеры для их обработки с помощью количественных методов. В результате существенно возрос информационный потенциал исторической науки и достоверность полученных выводов. В-третьих, под влиянием культурной истории социальные историки в 1990-е гг. более чем прежде стали учитывать роль дискурсивных (речевых) практик в формировании исторических источников, которые они используют для реконструкции исторической действительности, и роль собственных методик, представлений и понятий, которые также влияют на полученные результаты.

Апофеозом развития социальной истории явилось издание шеститомной «Энциклопедии социальной истории Европы: 1350-2000 гг.» в 2000 г. в США, подготовленной ведущими зарубежными социальными историками.

Исторические социологи, как свидетельствуют исследовательская практика и социологические словари, ставят либо теоретические задачи — изучение социальных изменений и тенденций в развитии общества, выявление общих вневременных закономерностей, развитие новой теории, способной обеспечить более убедительные и исчерпывающие объяснения исторических явлений и структу р, либо верификационные задачи — проверка какой-либо социологической теории или некоторых частных гипотез на исторических данных, либо прикладные задачи — использование существующих концепций и объяснений для анализа исторических данных. При этом предметом анализа может служить одно, несколько обществ или отдельная сфера общественной жизни.

В силу своих специфических задач историческая социология отличается от социальной истории более интенсивным и всесторонним использованием социологического инструментария и осуществляет это двумя путями: 1) переосмыслением исторического материала, собранного и описанного на языке исторической науки, в социологических понятиях и концепциях и 2) познанием исторических явлений с самого начала, от постановки проблемы и сбора данных, с помощью социологического инструментария.

В первом случае социологические понятия как бы перекраивают, преобразовывают, переобозначают исторический материал, подобно тому, как перекраивается и перешивается костюм по новой модели. Однако, используя готовую схему для упорядочения уже известных в истории фактов и зависимостей, исследователи в той или иной мере остаются «рабами» этих фактов и зависимостей и не могут получить принципиально новое знание (как из старого костюма портной не может сшить то, что хочется клиенту: старый фасон в значительной мере диктует варианты переделки). В этом случае социология не в состоянии проявить все свои возможности для получения нового исторического знания. Кроме того, на пути переосмысления готового исторического материала в социологических понятиях стоит существенная преграда: большая предварительная работа по соотнесению двух систем понятий — исторических и социологических.

Во втором случае историческая действительность изначально «наблюдается» и расчленяется под углом зрения социологических понятий, в соответствии с которыми проходят и сбор эмпирического материала, его обработка и интерпретация; другими словами, историческое исследование проходит как социологическое и отличается от последнего только историческим объектом изучения. Подобный подход открывает бульшие возможности для эффективного использования социологических понятий, концепций, теорий. Однако результаты таких исследований слабо соотносятся с традиционно историческими трудами, имеют преимущественное значение для социологов, обогащая социологические понятия конкретным историческим содержанием и создавая для них благоприятную возможность проверить правильность своих концепций на историческом материале. Кроме того, изначальное «кодирование» исторических данных в социологических понятиях заключает в себе опасность презентизма, поскольку социологический инструментарий предназначен для анализа современных, а не исторических проблем. Поэтому и в том случае, когда социология имеет фундаментальное значение для исторического исследования, все равно требуется установление связи между терминами исторических источников и социологическими понятиями.

На Западе список работ по исторической социологии насчитывает сотни наименований; имеются историографические и аналитические обзоры, в том числе и на русском языке. Напомним несколько известных исследований, в которых особенно ярко отразились особенности нового направления. Р. Коллинз выбран как автор сбывшегося предсказания распада Варшавского блока и СССР соответственно за 9 и 11 лет до того, как это в действительности произошло, что случается крайне редко; Р. Бен- дикс — как исследователь альтернативных путей общественного развития, Ч. Тилли — как ученый, органически сочетавший в своих работах исторический и социологический анализы (его исследование о крестьянском движении в Вандее во время Французской революции приводят в доказательство того, что социологи могут освоить ремесло историка); Б. Мур — как один из самых видных представителей исторической социологии, всегда интересовавшийся Россией.

Предметом гордости исторических социологов является работа Р. Коллинза, в которой он сделал прогноз о распаде СССР на основе своей геополитической теории, построенной в результате социологического обобщения исторических фактов. Суть ее в следующем. Сила и устойчивость государства зависят от трех факторов — ресурсов (чем больше, тем лучше), географии (окраинное положение имеет преимущество перед центральным) и стабильности границ. Периодически происходит изменение геополитической структуры мира: вся «ойкумена» завоевывается одной- двумя окраинными и наиболее обеспеченными ресурсами империями, а срединные области распадаются. Кто оказывается победителем, а кто прекращает существование, зависит от комбинации факторов: при богатых ресурсах, окраинном положении и умеренном расширении, которое не требует больших затрат, геополитическая экспансия данного государства продолжается, а при недостатке ресурсов, невыгодном центральном положении и чрезмерном расширении, поглощающем огромные средства, экспансия прекращается и наступает его фрагментация. В 1980 г. Коллинз проанализировал современную геополитическую ситуацию в мире с помощью своей теории. Сопоставив конкретные данные о геополитическом положении двух сверхдержав — США и СССР на конец 1970-х гг., он установил, что США имеют ресурсное и окраинное преимущество и осуществляют умеренную геополитическую экспансию, в то время как СССР а) проигрывает США в ресурсах — в населении и доходах на душу населения, вследствие чего испытывает дефицит средств для поддержания социалистической системы; б) имеет невыгодное географическое положение между странами Запада, Японией, Китаем и исламским миром, что вынуждает расходовать значительные ресурсы для защиты границ огромной протяженности; в) страдает от чрезмерной геополитический экспансии, что проявляется в слабости коммуникаций и контроля за сателлитами и в наличии вокруг центра нескольких этнических слоев, готовых к сопротивлению. 11а базе этих расчетов Коллинз сделал прогноз о распаде Советской империи (СССР со всеми другими странами, где дислоцированы советские войска) в течение 30-50 лет— времени действия определенных геополитических тенденций, и сохранении США как сверхдержавы. Хотя в прогнозе и не была указана точная дата распада Варшавского блока в 1989 г. и СССР — в 1991 г., он оправдался, что согласно общепринятым критериям повысило достоверность самой теории и престиж исторической социологии.

Немецко-американский исторический социолог Р. Бендикс приобрел широкую известность за три книги: I) «Труд и власть в промышленности» (1956)— социологический и исторический очерк развития конфликтов между капиталом и рабочим классом; 2) «Построение нации и гражданство» (1964) — история конфликтов и политического взаимодействия между властью и народом в ряде стран, в ходе которого складывалась единая национальная политическая система и власть становилась легитимной; 3) «Короли и народ: власть и мандат на господство» (1978) — анализ влияния политических порядков и культу рных традиций в различных странах на выбор методов экономической модернизации. Во всех трех книгах Бендикс изучает историю западного буржуазного общества и ищет альтернативные капитализму пути развития. В результате анализа он приходит к выводу, что в ходе модернизации перед большинством стран возникали похожие «функциональные» проблемы, но решали они их по- разному. Например, цель индустриализации в Западной Европе состояла в решении проблемы жизнеобеспечения, но за пределами Запада не только цель индустриализации была, как правило, иной — ответом на вызов, стремлением догнать развитые страны, укрепить оборону, но и средства ее достижения варьировали по странам — иностранные инвестиции, усиление налогового пресса, внешние заимствования, строительство железных дорог или первоочередное развитие легкой промышленности, привлечение рабочей силы из деревни или из-за границы и т. д. Точно так же политические, социальные и культурные проблемы модернизации в разных странах решались различными средствами, а вместе с тем от страны к стране изменялась политика правительства, проводились различные реформы, возникали разные структу рные модели и, значит, предпринимались различные социальные действия. Бендикс понимает, что хотя люди сами творят свою историю, они находятся в зависимости от определенных обстоятельств данного момента и от того, что завещали им предыдущие поколения. Однако он настаивает на необходимости делать акцент на пространстве свободных действий участников исторических событий, избегая, как он говорит, «ретроспективного детерминизма»—тенденции смотреть на историю как на предопределенную и однозначную форму развития событий, без возможных альтернатив. Анализ социальной системы в точке бифуркации, когда она находится на перепутье, особенно важен, потому что позволят глубже понять, почему победила та, а не другая альтернатива, какая случайность позволила ей реализоваться.

Подход Бендикса очень актуален для России, чья история в последние триста лет изучается преимущественно под углом зрения ретроспективного детерминизма — если в 1917 г. Империя развалилась и существующий режим был свергнут, значит, все предшествующее развитие являлось несостоятельным и ущербным; аналогично, если в 1991 г. распался СССР и вместе с ним был уничтожен советский режим, значит, и все, что делалось в советский период, было несостоятельным и вело к кризису.

Американский социолог Ч. Тилли много лет, начиная с 60-х гг. XX в., пытается ответить на социологические вопросы при помощи исторического материала. В отличие от большинства социологов он работаете первоисточниками так же, как и историки. Тилли изучает закономерности и варианты коллективных действий в западноевропейских обществах в течение последних 400 лет. Много усилий он затратил, чтобы разобраться, как коллективное действие развивалось в различных социальных движениях, как за тем, что поверхностному наблюдателю кажется властью толпы, скрывается достаточная мера осознания, планирования и рационального просчета интересов.

В книгах «Забастовки во Франции в 1830-1968 гг.» (1974), «Мятежное столетие 1830-1930» (1975) и «Шумные французы: народная борьба четырех столетий» (1986) Тилли предложил плодотворную гипотезу о наличии в любом коллективном действии «рационального расчета». Для ее верификации он проследил развитие репертуара народных действий в связи с модернизационными процессами. Этот репертуар включал а) меры, к которым люди привыкли прибегать, б) действия, которым они только еще обучаются, в) действия, которые забываются. Например, в доиндус- триальном обществе народ предпочитал насильственные движения протеста и восстания, а в индустриальном обществе — мирную забастовку, которая стала стандартным средством решения проблем между рабочим классом и капиталистами. Реперту ар коллективных народных действий сузился в связи с индустриализацией и урбанизацией. Но в дальнейшем он пополнился новыми формами социального протеста. Недостатки в коллективных акциях, движениях протеста и восстаниях для Тилли не служат признаком их упадка. Серьезным препятствием для проявления народной активности, по мнению Тилли, являлись эффективные методы, предпринимаемые властью для подавления оппозиции. Он не согласен с точкой зрения консерваторов и радикалов, что репрессии властей ведут к возрастанию напряженности и впоследствии к насильственному взрыву или революции. Напротив, если властям удается запугать протесту ющих, вызвать у них пассивность и абсентеизм, происходит падение социальной активности, деградация всего репертуара действий. Люди приспосабливаются к бессилию и теряют значительную часть способности к социальной инициативе.

В своей вышедшей в 1990 г. книге «Принуждение, капитал и европейские государства в период с 990 до 1990 г.» Тилли пытается выявить различные пути развития государственности, выявить то, что в соответствии с теорией кажется парадоксальным в процессе государственного строительства. Государства, существовавшие в X-XV вв., являлись различными политическими системами, имели разные структуры и устройства: империи, многонациональные унитарные образования, федерации, конфедерации. В XVI в. складывается модель национального государства, которая постепенно становится идеалом и в XIX-XX вв. распространяется на остальной мир. Однако страны «третьего мира» так и не смогли превратиться в государства-нации по образцу Западной Европы. Тилли показывает, насколько специфично протекал процесс становления национальных государств в Европе и как мало имелось необходимых предпосылок для их возникновения в Африке, Азии и Латинской Америке.

На начальной стадии государственного строительства огромное значение имели войны — государства развивались именно в результате войн, при этом в большей степени те, которые могли сформировать мощные армии и вооружить их эффективным оружием. Те, кому это не удавалось, уходили в тень, на периферию мировой политики. Но постепенно ставка на военную силу уменьшалась. Лидерам удалось создать постоянные армии и разоружить гражданское население. Однако переход к управлению при помощи налогообложения, всеобщей воинской повинности, переписи населения и полиции означал приобретение страной социальных функций. Переговоры государства с капиталом и трудящимися о получении ресурсов для ведения войн вели к появлению все новых требований: пенсии, пособий для неимущих, системы народного образования, городского планирования и многого другого. В ходе удовлетворения этих требований государства превращались из военных в социальные. Кроме военной они стали выполнять ряд регулирующих, компенсаторных, распределительных и защитных функций. Именно такое развитие дел позволило Англии и Франции создать сильные государства и возвыситься над окружающими их странами.

Из сравнительно-исторического анализа Тилли делает вывод, что в Европе постоянные армии и национальные государства обусловили появление друг друга, что решающим фактором для развития государственной власти была сбалансированность интересов государства и капитала: ни административные интересы первого, ни экономические интересы второго не стали преобладающими. В отличие от Европы, в «третьем мире» имелась только военная власть, которой не противостоял капитал и народ, поэтому формирование государственности там происходило по другому сценарию и не привело к созданию национальных государств в европейском смысле. Более того, ввиду отсутствия развитого национального капитала гипертрофированная власть бюрократии превратилась в труднопреодолимое препятствие для модернизации стран «третьего мира».

Особый интерес для российских исследователей представляют работы патриарха исторической социологии Б. Мура, отметившего в 2003 г. свое 90-летие. В 1950-е гг. он изучал опыт политического развития СССР и только после этого посвятил себя исторической социологии, не забывая, впрочем, о предмете своего первого увлечения. Все работы Мура имеют прямое отношение к российским проблемам, независимо от того, изучает он эскимосов, древнегреческое общество или Германию в новое и новейшее время. Поэтому его творчеству будет уделено больше внимания.

Книга «Социальное происхождение диктатуры и демократии: землевладелец и крестьянин в процессе создания современного мира» (1966) посвящена поиску альтернатив европоцентристской теории модернизации за пределами западноевропейского ареала. С этой целью Мур сравнил процесс модернизации — переход от традиционного общества к современному — в ряде стран и пришел к выводу, что есть три пути к современному индустриальному обществу: 1) через буржуазную революцию снизу к капитализму и либеральной демократии (Англия, Франция и США), 2) через буржуазную революцию сверху к капитализму и фашизму (Германия и Япония), 3) через крестьянскую революцию к коммунизму (Россия и Китай). Таким образом, социальный кризис, революция и насилие повсюду служили необходимой предпосылкой модернизации. 11о результаты социально-революционного кризиса зависели от того, как понимало крестьянство (народ) социальную справедливость и как оно вело себя в революции. В первом и втором вариантах крестьянство, как правило, приняло капитализм (США, Франция. Германия, Япония) либо исчезло как класс (Англия). В третьем варианте традиционное крестьянство не приняло капитализм, вследствие чего вместо буржуазной произошла коммунистическая революция. Для человека традиционного общества экономическая революция, ведущая к индустриализации, была неприемлема, поскольку подрывала основы его существования. Принципы либеральной демократии он не особенно понимал, поэтому к лозунгам свободы и братства остался равнодушен. Зато крестьяне понимали и потому приняли хорошо знакомый им принцип равенства, который был для них идеалом и отчасти действительностью и соответствовал их представлениям о справедливости: именно равенство в распределении средств производства обеспечивало традиционные способы самообеспечения. Только при поверхностном взгляде такое представление о справедливости кажется консервативным; для крестьянства оно имело рациональный и реалистический смысл.

В книге «Несправедливость» (1978) Мур, опираясь главным образом на немецкие материалы XIX-XX вв., пытается понять: Почему в одних случаях люди предпочитают послушание, в других бунт? Когда люди со скромным экономическим, политическим и социально-культурным достатком удовлетворяются существующим положением, а когда они пытаются его изменить? При каких обстоятельствах людям удается взглянуть на свое тяжелое положение со стороны, выработать новые формы социальной активности и начать борьбу за изменение не устраивающего их социального порядка? Для ответа на поставленные вопросы Мур подробно анализирует пассивность и послушание людей в экстремальных ситуациях, когда они выдерживают чрезвычайную, угрожающую жизни эксплуатацию и унижение: поведение неприкасаемых в Индии, узников в концентрационных немецких лагерях, участников социально-психологических экспериментов и т. д. Он обнаружил, что люди, у которых отсутствует четкая альтернатива действий, приспосабливаются к тому, что они имеют, воспринимая его как должное, единственно возможное и неизменяемое. Люди часто осознают, что их эксплуатируют и подавляют, но не сопротивляются, оправдываясь тем, что у них нет для этого возможностей. Чтобы оправдать свое послушание и смириться в ситуациях, когда борьба невозможна, они прибегают и к другим успокаивающим средствам, например находят в своем плачевном положении какой-то рациональный смысл, используют магические и религиозные ритуалы, мифы и утопии. Без такой психологической защиты их ожидает нестерпимая боль, невыносимые огорчения, полное унижение. Однако послушание может перейти в привычку, и тогда даже при изменении ситуации, например при появлении ресурсов для борьбы, люди не становятся социально активными. Какого-либо врожденного духа неповиновения не существует. Чтобы стать активным, требуется внутреннее перерождение человека: на собственном опыте он должен убедиться, что условия существования можно изменить, что общими усилиями положение можно улучшить. Только тогда он сможет усвоить новый взгляд на эксплуатацию — как на следствие человеческой несправедливости.

При каких же обстоятельствах представление о несправедливости может стимулировать у людей попытки изменить мир, заставить их участвовать в акциях социального протеста, в освободительных движениях? В том случае, если власти подрывают элементарные возможности для выживания, нарушают общепринятые нормы социальной пристойности и общественного порядка, игнорируют законные требования семьи, общины, профессии и религии, проявляют откровенный произвол в управлении и вторгаются в личную жизнь. Именно тогда представления о несправедливости могут объединить людей и подвигнуть их на протестную активность. Приведет ли такая конфликтная ситуация к восстанию, зависит от силы господствующего класса и имеющихся ресурсов у конфликтующих сторон. Однако для обычных трудящихся, перед которыми остро стоит проблема выживания, полагает Мур, революция в кризисное время представляет собой крайне нежелательное и далекое от их реальных потребностей явление, поскольку ведет к дальнейшему ухудшению их положения. Революции они всегда предпочитают стабильный общественный порядок. Конечно, людей можно вовлечь в революционную деятельность, но это происходит, как правило, не по их собственной инициативе и вопреки их желанию. «Маленькие люди» оценивают порядок положительно, даже если он оборачивается неравенством, подавлением и эксплуатацией; они, по мнению Мура, питают отвращение к вмешательству в свою будничную жизнь, идет ли оно от разбойников с большой дороги, религиозных или политических фанатиков или представителей власти. Обычно люди поддерживают политического лидера, обещающего им мир и порядок, особенно если лидер делает это во имя легитимности, в которую они верят. Как настоящий социолог, в ходе продолжительного исследования Мур доказывает свою исходную гипотезу о существовании связи между представлениями о несправедливости и частотой проявления коллективного недовольства.

Большой интерес вызывает книга Мура «Частная жизнь» (1984), где рассматривается изменение взглядов на проблему частной жизни и анализируются возможности, имеющиеся для частной жизни и развития независимой личности в разных культурах и цивилизациях, при различных политических режимах. Мур анализирует исторический опыт нахождения приемлемого баланса между частным и общественным у эскимосов и индейских племен, в сельской общине традиционных обществ и в Афинах IV в. до н. э., в древнем Израиле и Китае между VI и III в. до н. э. Например, в сельской общине традиционных обществ автор обнаружил такой специфический механизм выхода агрессии и разрешения конфликтов: мужчины притесняли женщин, женщины—детей, которые отыгрывались на животных. Лишь на первый взгляд отношения в общине казались идиллическими. На самом деле там существовали изматывающие конфликты и открытые противоборства. Буйные скандалы, которые случались после употребления алкоголя, помогают понять, какие конфликты обычно скрывались или сдерживались на трезвую голову. Мур находит, что в обстоятельствах, чреватых конфликтами между личным и общественным, семья часто служила защитой от вторжения коллектива. Именно семья всегда являлась потенциальным ресурсом в борьбе против экспансии общественного, против требований мобилизации по любым поводам, когда это надо обществу, провозглашается ли это во имя государства, нации, народного единства, пролетариата или исходит от харизматического лидера. Однако Мур не считает, что семья во всех об щественных обстоятельствах может функционировать бесконфликтно и плодотворно. Например, в бедных ресурсами культурах и традиционных обществах «ловушка домашнего труда» была реальностью, серьезно мешавшей женщинам иметь частную жизнь.

Подводя итог своим историческим экскурсам, Мур подчеркивает, что ни одно общество не могло вынести превалирования частных интересов над общественными. Всегда требовались и потому существовали механизмы сдерживания конфликтов и отвода агрессии в приемлемую обществом колею, механизмы разрешения конфликтов между человеком и коллективом, всегда создавалось пространство для проявлений частной жизни и индивидуализма. Подавление личности порождало агрессию. Агрессия — не продукт современного развития и не пережиток ранних стадий развития общества. Она естественное следствие социальной активности, взаимодействия между людьми, между человеком и коллективом; она содержит позитивный аспект — указывает на больные точки в общественных отношениях. Всем обществам в той или иной степени удавалось регулировать агрессию и направлять ее в безопасное русло или утилизировать в общественных интересах. Сбалансированность интересов индивида и общества — труднодостижимый идеал. Всегда существовала опасность, что перевесят либо одни, либо другие. Патология частной жизни и угроза частной жизни — одинаково опасны. «Приватизация» — развитие частной жизни служит известным балансом в ситуации превалирования общественных или государственных интересов, например, в современных обществах она противостоит повсюду наблюдающейся бюрократизации.

В своей последней книге «Авторитет и неравенство при капитализме и социализме» (1987) Мур обращается к вопросу «смерти идеологий». Он обнаружил, что ни ортодоксальный западный либерализм, ни социализм в форме коммунистических общественных систем не справились с фундаментальными проблемами человеческого существования: произволом властей, дискриминацией и отсутствием элементарного равенства в распределении средств к жизни. Острое соперничество и конфликты существуют во всех индустриальных обществах. Ни социализм, ни либеральный капитализм не содержат никакой гарантии против такого развития событий, когда какая-либо группа приобретет подавляющую власть и воспользуется ею для достижения групповых политических целей, исключительно для собственной пользы, во вред всем остальным.

Поскольку известные модели развития уже использованы, могут возобладать, предсказывает Мур, революционные или религиозно окрашенные фундаменталистские решения, несмотря на то что подобные идеологии нельзя превратить в долгосрочную и действенную политику. Необходимо отказаться от невыполнимых проектов в науке и в политике, от попыток сверхамбициозных объяснений и постановки наивно-аполитичных целей. Нельзя устранить угнетение, эксплуатацию и нищету, но можно отрегулировать отношения в направлении более справедливого общества. Нельзя устранить бюрократию как институт: она всюду выполняет необходимые функции —создает власть и поддерживает общественный порядок. Но можно наладить такое регулирование сложных общественных конфликтов, которое будет способствовать росту равенства и снижению административного угнетения. Это может показаться жалкой программой в сравнении с великими общественными проектами. Но проведение ее в жизнь, по мнению Мура, гораздо больше способствовало бы устранению человеческих несчастий, чем все, что сумели сделать либерализм и коммунизм вместе взятые за весь XX в. Нельзя приходить в отчаяние перед тенденциями к новой стагнации, призывает Мур, нужно предоставить простор для развития социальной фантастики и выработать новые альтернативы политических действий.

В заключение отметим, что во многих своих работах, в том числе публицистических, Мур отстаивает точку зрения об отстраненности общественной науки от политики: слишком активная или страстная увлеченность политикой мешает ученому соблюдать необходимую критическую дистанцию в отношении к явлениям современности. Он критикует тенденцию социальных ученых создавать шаблоны для решения социальных проблем, провоцирует читателя на активную критику всех скороспелых и категорических утверждений. Мур полагает, что ценность исторической социологии состоит в том, что она очищаетум от ложных представлений, от веры в социальную предопределенность, позволяет смотреть на современность в историческом ракурсе, понять, что за видимостью непоколебимых структур, институтов и властных отношений скрываются альтернативы социального развития. Историко-социологические исследования снижают в суждениях градус категоричности, которая порождается тем, что человек в своих мнениях исходит из собственного, ограниченного современностью опыта, открывают нам глаза на новые альтернативы, новые формы социальной активности и заключенные в них возможности. В этом смысле историческая социология может стать источником исторического оптимизма относительно возможностей развития современности по благоприятному для человечества сценарию.

В России историко-социологическое направление в общественных науках получило развитие во второй половине XIX - начале XX в. В 1850— 1880-е гг. в трудах историков государственной, или юридической, школы (А.Д. Градовский, К.Д. Кавелин, С.М. Соловьев, Б.Н. Чичерин и др.) была предложена социологическая концепция русского исторического процесса, обосновывавшая его принципиальное отличие от такового в Западной Европе, состоявшего якобы в решающей роли государства. Возникшая в конце XIX в. социологическая школа права (В.И. Сергеевич, С.А. Муромцев, I I.M. Коркунов и др.) создала историческую политическую социологию. В своих построениях представители данной школы опирались на социологическое осмысление истории государства и права в Европе и России.

Первым русским историческим социологом в современном смысле этого термина следует считать М.М. Ковалевского. Он, подобно современным социологам, широко использовал сравнительно-исторический метод для изучения закономерностей в развитии общества, предварительно обосновав методологию его применения. Рассматривая русский исторический процесс со сравнительно-исторической точки зрения, М.М. Ковалевский впервые высказал идею о принципиальной общности исторических судеб России и Европы. Н.П. Павлов-Сильванский в книге «Феодализм в России» на основе сравнительно-исторического анализа обнаружил ряд важных аналогий в истории общества и государства в России и Европе и довел идею Ковалевского о сходстве исторического развития России и Европы до тщательно разработанной концепции. Большое значение социологический подход играл в трудах историков В.О. Ключевского и П.Н. Милюкова. Философское обоснование его применения дал историк и социолог Н.И. Кареев. Из социологов дружил с историей П.А. Сорокин. В его первой крупной работе «Преступление и кара, подвиг и награда» (1914) нарисована историческая панорама генезиса и эволюции основных форм поведения. Его важнейший четырехтомный труд «Социокультурная динамика» (1937-1941), написанный в США. обобщает такое большое количество исторических данных, что может служить образцом социологического осмысления мировой истории.

В советское время историческая социология как научное направление не существовала. Однако социологический подход в исторических исследованиях спорадически применялся, например, Ю.Л. Бессмертным, М.М. Громыко, А.Я. Гуревичем, Л.М. Дробижевой, Л.П. Лашук, Б.Н. Мироновым, Б.Ф. Поршневым, Н.Н. Фирсовым. Социологи в чистом виде историко-социологические работы не проводили, если за таковые не считать так называемые повторные сравнительные социологические исследования. Исключение представляет, пожалуй, только И.С. Кон, который систематически использовал исторические данные для своих социологических обобщений. Его книги «Социология личности» (1967), «Открытие “Я”» (1978), «Ребенок и общество (историко-этнографическая перспектива)» (1988), «Сексуальная культура в России (клубничка на березке)» (1997), выходившие огромными тиражами, до сих пор очень популярны.

О постсоветском времени можно сказать, что в этот период произошло пробуждение интереса к исторической социологии. Большая заслуга в этом принадлежит А.С. Ахиезеру, А.Г. Вишневскому, И.А. Голосенко, И.С. Кону, Н.С. Розову, Н.В. Романовскому. Историки активно занимаются социальной историей, но к исторической социологии в большинстве относятся настороженно-скептически. Историографические традиции и недостаток квалификации собственно в социологии отчасти объясняют их позицию. Впрочем, то же самое наблюдалось на Западе в конце 1950-1960-х гг., накануне «золотого века» исторической социологии.

Краткий обзор состояния историко-социологических исследований показывает, что последние 50 лет социологи и историки идут навстречу друг другу, но до сих пор не стали настоящими коллегами и друзьями; до идеала, о котором мечтал Дюркгейм, еще очень далеко. В России, как и за границей, социальная история, не говоря об истории вообще, остается доменом историков, а историческая социология — социологов. Крайне редко встречаются ученые, которые, как Ч. Тилли или И.С. Кон, равно хорошо владеют ремеслом историка и социолога.

Автор: Миронов Борис

• [1] Цит. по: Валлерстаин II Миросистсмный анализ // Время мира: Альманах. Вып. 1.Историческая макросоциология в XX веке / Пол ред. Н.С. Розова. Новосибирск, 1998. С. 124-125.