Глава VI. ПРИОБРЕТЕНИЕ И ПРЕКРАЩЕНИЕ АВТОРСКОГО ПРАВА

Для возникновения авторского права необходима наличность субъекта и объекта, отвечающих законным требованиям. Авторское право или впервые возникает в лице данного субъекта в отношении данного объекта, или же оно переходит от одного субъекта к другому в отношении того же объекта на законном основании: в первом случае мы имеем перед собой первоначальное право, во втором — производное.

Моментом приобретения права, как первоначального, так и производного, является не издание сочинения в свет, не обнародование его путем печати, а момент более ранний. Если бы допустить предположение, что моментом установления авторского права должно считаться опубликование сочинения, то следовало бы признать полную свободу и безнаказанность печатания и продажи книги, рукопись которой была украдена у автора, была передана последним кому-нибудь для прочтения, снятия копии. Такое отношение к автору было бы в высшей степени несправедливым. Если бы допустить такое предположение о беззащитности рукописи и признать моментом возникновения права издание сочинения, в таком случае производное право могло бы возникнуть только после этого момента. Между тем в действительности оно возникает ранее: автор, передавая свою рукопись издателю, передает последнему и право авторское, которое будет в лице издателя производным.

Так как объектом исключительного права распространения является не содержание, а форма литературного произведения, то с возникновением последней создается и право. Следовательно, решающим моментом в настоящем вопросе должно считать облечение произведения во внешнюю форму на бумаге в виде рукописи^[1]. Ввиду возможных сомнений положительные законодательства считают своей обязанностью указать на то, что рукопись пользуется такой же защитой, как и напечатанное или произнесенное произведение. Так, германский закон признает контрафакцией напечатание без разрешения автора еще не опубликованных сочинений; даже владеющий манускриптом или копией на законном основании (der rechtmassige Besitzer) не вправе выпустить произведение в печать без согласия автора^[2]. Такое же постановление встречается и в других законодательствах, австрийском^[3], венгерском^[4], испанском^[5]. Даже в тех странах, законодательства которых умалчивают о настоящем случае, юриспруденция высказывается за защиту рукописи^[6] и следовательно, за возникновение права не с момента издания, а с момента облечения сочинения в письменную форму.

Наше законодательство, перечисляя случаи контрафакции, не упоминает о печатании с рукописи^[7]. Напротив, признавая преступным, если «кто под названием второго, третьего и так далее издания печатает книгу, уже напечатанную», закон тем самым как бы снимает преступный характер с печатания по рукописи сочинения, еще не появлявшегося в печати. Из постановления нашего закона, что «частные записки и другие бумаги, не предназначавшиеся в свет, могут быть издаваемы не иначе, как с воли сочинителя»^[8], можно было бы вывести a contrario полную свободу издания бумаг, предназначенных в свет, готовых сочинений, если только рукопись успела каким бы то ни было образом попасть в руки постороннего лица. По делу Эдуарда Сервье кассационный уголовный департамент признал, что в отношении контрафакции нет различия между напечатанными и ненапечатанными произведениями, что «в узаконении этом (ст. 1684 уложения о наказаниях), предусматривающем самовольное распоряжение, между прочим, чужими драматическими произведениями, не делается никакого различия между напечатанными и ненапечатанными произведениями потому, конечно, что право литературной собственности нарушается (?) в совершенно одинаковой степени как в том, так и в другом случае»^[9]. Однако доводы Сената недостаточно убедительны с юридической точки зрения. О каком нарушении идет речь? Если в уголовном смысле, то не следует забывать, что в этой области без закона нет и нарушения. Если в смысле гражданском, то Сенат стал на почву не права, а интереса, а между тем вопрос не в том, причиняет ли автору имущественный вред издание его рукописи, так же, как и его книги, но в том, защищается ли юридически его интерес до издания сочинения в свет, возникает ли его право с момента напечатания или ранее, со времени облечения произведения в письменную форму?

Несомненно, мы имеем дело с существенным пробелом в нашем законодательстве. Если бы наш закон не говорил о контрафакции как печатании вторым изданием, а говорил бы о воспроизведении формы чужого сочинения, как это делает, например, итальянский закон, который, в противоположность другим законодательствам, не упоминает о напечатании рукописи — в таком случае можно было бы подвести это действие под понятие о противозаконном воспроизведении формы. Раз сочинение облечено в форму, другими словами, написано, то печатание, литография и т. п. действия будут воспроизведением формы, запрещенным по закону. Но при том выражении, которое употребляет наш закон, подобное обобщение затруднительно. Конечно, иногда возможны косвенные способы защиты, так, в случае кражи рукописи или присвоения и воспроизведения ее в печати автор может преследовать за кражу вещи и в то же время предъявить гражданский иск за весь убыток, который он понес от преступного действия. Но рукопись может выйти из рук автора путем его добровольного согласия, она могла быть передана для прочтения, для снятия копии. Предъявление иска на основании ст. 684 т. X, ч. 1 невозможно, потому что статья эта предполагает вторжение в правовую сферу другого лица; она неприменима в том случае, например, когда другой фабрикант изготовляет продукты лучше и дешевле моих и тем причиняет подрыв моей торговле. Точно также и в авторском праве весь вопрос сводится к моменту возникновения права: если до обнародования сочинения нет авторского права, то нет места и ст. 684. Всякий согласится, что несправедливо допустить напечатание посторонним лицом чужой рукописи, случайно попавшей к нему, но это чувство несправедливости не имеет в данном случае юридического основания^[10].

Обращаемся к способам приобретения авторского права. Так как мы не имеем дела с правом собственности, то, следовательно, нельзя говорить о тех способах, которые имеют значение для собственности, неприменимость некоторых из них, как оккупации, спецификации, традиции, давности^[11], очевидна с первого же взгляда.

Первоначальное авторское право приобретается созданием литературного произведения, т. е. облечением ряда мыслей в словесную или письменную форму, в отношении письменных произведений — в форму рукописи, в отношении словесных произведений — в форму речи. Авторское право устанавливается впервые в лице данного субъекта не только вследствие создания нового произведения, но также изготовлением перевода, переделки сочинения с разрешения автора, где таковое требуется. Возникшее таким путем авторское право представляется по закону имуществом благоприобретенным^[12] и сохраняет этот характер, несмотря на переходы от одного лица к другому по законному наследованию^[13].

Некоторые законодательства не довольствуются самым фактом создания литературного произведения как необходимым и единственным условием приобретения первоначального авторского права и устанавливают известные формальности, соблюдение которых более или менее тесно связывается с правообладанием. Эти формальности сводятся главным образом к обязанности представления известного количества экземпляров и записи в особые регистры.

Французское право в цензурном законе 29 июля 1881 г. выставляет требование, чтобы типографщик под страхом штрафа размером до 300 франков представил два экземпляра отпечатанной книги в министерство внутренних дел или в префектуру^[14]. Закон ясно выразил значение, какое может иметь несоблюдение установленной формальности. Но в прежнее время вопрос этот возбуждал в юриспруденции сомнения. Закон 1793 г. постановлял, что каждый гражданин, который выпустит в свет сочинение, обязывается представить (deposer) два экземпляра в национальную библиотеку и картинную галерею республики, в удостоверение чего получает свидетельство, отсутствие которого преграждает ему возможность преследования за контрафакцию^[15]. Это постановление, заимствованное из старых постановлений французского права, имевших чисто полицейское значение и выраженное в такой форме, возбудило вопрос,

⁵

не составляет ли соблюдение его существенного условия приобретения и осуществления права. Если французские юристы не хотели видеть в этом постановлении условия приобретения права и утверждали, что авторское право существует независимо от соблюдения формальности представления^[16], все же несомненно, что осуществление права, преследование за нарушение его стояло в зависимости от административного предписания. Странность этого постановления обнаруживается особенно резко в том случае, когда было отпечатано сочинение по рукописи, попавшей в руки издателя: автор не мог представить требуемые экземпляры, потому что он еще не печатал, он лишен возможности преследовать других за своевольное напечатание потому только, что не исполнена формальность, которой он не мог даже исполнить. Закон 1881 г. устранил все эти несообразности, заменив штрафом прежнее лишение возможности преследовать за контрафакцию.

Особенно важное значение за представлением узаконенного числа экземпляров признает современное итальянское право. «Кто имеет в виду пользоваться правами, предоставляемыми настоящим законом, тот обязан представить префекту не более 3 экземпляров напечатанного произведения. К этому он должен присоединить объявление, в котором, поименовав точно сочинение и указав год издания, выражает свое желание пользоваться правами, которые принадлежат автору или издателю»^[17]. Смысл закона довольно ясен. Закон не признает права авторского в силу одного создания сочинения, облечения его во внешнюю форму, но требует очевидного, выраженного намерения автора приобрести в лице своем авторское право путем соблюдения установленных формальностей. Закон ясно обусловливает приобретение права и пользование им соблюдением формальности представления экземпляров префекту. Чтобы не оставалось сомнения в действительном значении предписания закона, законодатель поясняет, что «за отсутствием заявления и представления экземпляров в течение 10 лет со времени опубликования сочинения всякое авторское право признается потерянным»^[18]. Прежде всего бросается в глаза непоследовательность закона: с одной стороны, он признает, что приобретение зависит от соблюдения формальностей, с другой — что неисполнение их в течение известного времени влечет за собой потерю права. Но если оно не было приобретено, оно не могло быть и потеряно. Оставляя в стороне это нарушение юридической логики^[19], обратим внимание на нарушение справедливости по отношению к автору. Можно ли ставить самое существование права в зависимость от соблюдения подобных формальностей, стеснительных и притом соединенных с издержками? Если представление экземпляров имеет какую-нибудь полицейскую цель или обогащение национальных библиотек, то несоблюдение формальностей может быть сопряжено со взысканием штрафа, но не с приобретением самого права.

Не лучше в этом отношении постановления испанского законодательства. При министерстве земледелия и торговли ведется общий регистр литературной собственности. Автор обязан представить три экземпляра своего сочинения в провинциальную общественную библиотеку, которая выдает ему в том удостоверение. По получении такого удостоверения автор должен представиться гражданскому губернатору и просить о сообщении последним министерству о соблюдении установленных формальностей. На основании такого донесения производится в министерском регистре запись данного сочинения^[20]. «Чтобы воспользоваться правами, даруемыми настоящим законом, необходимо совершить указанную запись в регистре литературной собственности соответственно указанным условиям»^[21]. Итак, нет никакого сомнения, что приобретение авторского права стоит в зависимости от соблюдения предписанных законом формальностей, очевидно, весьма стеснительных^[22]. Еще более резко, чем итальянское законодательство, подчеркивает испанский законодатель последствия несоблюдения формальностей: «всякое произведение, не записанное в регистр литературной собственности^[23], может быть снова напечатано государством, учеными обществами и частными лицами без согласия автора»^[24]. Такой же характер носят постановления голландского закона^[25].

В Англии ведется регистр при центральном издательском бюро (Book of Registry at Stationers Hall). По закону 1 июля 1842 г. в этот регистр должны быть внесены^[26] литературные произведения с указанием заглавия, года первого издания, имени и места жительства субъектов авторского права. Регистр открыт для каждого желающего за плату в размере 1 шиллинга, а за 5 шиллингов можно получить копию той или другой записи. Существование записи устанавливает предположение в принадлежности сочинения указанному в регистре лицу, но закон не устраняет доказательств противного. Отсутствие записи в регистре имеет в английском праве такое же значение, какое оно имело во французском праве до 1881 г., а именно лишение возможности преследовать за контрафакцию^[27].

Ввиду той стеснительности, которая вызывается подобной связью права с соблюдением формальностей, другие законодательства уничтожают совершенно такую зависимость и придают сравнительно небольшое значение регистрации литературных произведений. По законодательствам германскому, австрийскому, венгерскому, бельгийскому, швейцарскому приобретение права авторского совершенно независимо от соблюдения каких-либо формальностей^[28]. Однако некоторые из указанных законодательств содержат исключения из этого общего правила. Так, германский закон предписывает запись переводов и сочинений анонимных в регистре (Eintragsrolle), который ведется при городской думе в Лейпциге, и опубликование записей через посредство Boersenblatt filr den deutschen Buchhandel^[29]. Такие же постановления встречаем в венгерском законе, с той только разницей, что регистр ведется при министерстве земледелия, промышленности и торговли^[30]. В Бельгии требуется внесение только посмертных изданий в регистр, который ведется при министерстве земледелия, промышленности и общественных работ^[31]. Точно также и в Швейцарии мы видим обязательное внесение в регистр посмертных изданий для определения срока защиты^[32].

Наше законодательство не знает никакой регистрации для литературных произведений, что представляется вполне разумным^[33]. Обусловливать приобретение авторского права соблюдением каких-нибудь формальностей в виде представления известного числа экземпляров или занесения в регистр представляется в высшей степени нелогичным при защите автора от произвольного печатания его рукописи. В отношении посмертных изданий необходимость регистрации, принятой в Бельгии и Швейцарии, объясняется трудностью определения года первого издания. Однако если мы примем во внимание, что споры по прошествии значительного периода времени могут возникать только из-за выдающихся литературных произведений, то мы придем к заключению, что едва ли может возникнуть в этом отношении сомнение и едва ли здесь представляется необходимость регистрации.

В русском законодательстве существует обязанность представления известного числа экземпляров^[34], но во-первых, эта обязанность лежит не на авторе, а на типографиях и литографиях, а во-вторых, эта обязанность не имеет никакого отношения к гражданской стороне авторского права.

Как всякое благоприобретенное имущество, авторское право подлежит отчуждению со стороны автора и может быть приобретаемо лицами, не участвовавшими в создании литературного произведения. Такой переход авторского права может иметь в своем основании или волю автора, или предписание закона. С согласия автора право его может быть передано другому лицу путем возмездным или дарственным, письменно, по дарению, завещанию. По предписанию закона авторское право приобретается посторонними лицами в силу наследования имущества, оставшегося незавещанным, а также в силу принудительного взыскания, обращенного на имущество автора.

Большинство законодательств не устанавливает никакой особой формы для передачи авторского права. Исключением в этом отношении является законодательство английское и испанское; то и другое требуют внесения договора, переносящего авторское право на иное лицо, в регистры, которые предназначаются для записей авторских прав^[35]. Действительно, отношения этого рода менее всего требуют формы, потому что, во-первых, переход права не останется скрытым для общества ввиду интереса к личности автора, сохранит свои следы и в частной переписке автора, также предаваемой гласности после его смерти, во-вторых, потому что отношения между авторами и издателями носят нередко настолько деликатный характер, что не допускают сомнений во взаимной честности.

Ввиду этих соображений и постановлений иностранных законодательств приходится пожалеть о тех стеснительных и притом неясных формальностях, которые устанавливает русский закон для перехода авторского права. Условия, заключаемые между сочинителями, переводчиками или издателями и типографщиками или книгопродавцами, составляются на основании правил положения о нотариальной части, а в местностях, в коих означенное положение не введено в действие, записываются на основании общих правил в маклерской книге^[36]. Кроме того, те, коим сочинитель или переводчик завещал или же иным образом уступил все или некоторые свои произведения, обязаны объявить о сем и представить надлежащие доказательства в течение первого после смерти его года, а находящиеся за границей — в течение двух лет. Тогда они в отношении к сим произведениям вступают во все права законных его наследников^[37]. Таким образом закон требует:

• 1) чтобы договор, которым передается авторское право, совершен был в форме нотариального акта; и
• 2) чтобы лицо, приобретшее право по договору или же завещанию, сделало заявление о переходе к нему права в год, следующий за смертью автора.

Закон не дает никаких указаний, в какой форме должно производить требуемое заявление, чтобы оно обеспечило за приобретателем его право, а между тем от соблюдения этой формальности зависит, по смыслу закона, приобретение полного авторского права^[38]. Закон не говорит также ничего о последствиях несоблюдения нотариальной формы договора, разрушает ли оно самое право приобретателя в отношении всех, ослабляет ли оно доказательную силу, превращает ли сочинение в общественное достояние? Все это вопросы, вытекающие из неясного смысла постановлений нашего закона и часто поднимаемые на практике ввиду важного значения силы договора, передающего авторские права.

Примером тех затруднений, которые соединяются с постановлениями нашего закона, может служить известное дело по поводу сочинений Тараса Шевченко^[39]. В 1867 г. книгопродавец Кожанчиков выпустил в свет издание сочинений малороссийского поэта. Вследствие этого другой книгопродавец-издатель Лисенков предъявил в С.-Петербургском окружном суде иск к Кожанчикову о взыскании убытков за нарушение принадлежащего ему, Лисенкову, права литературной собственности на сочинения Шевченко под названием «Кобзарь» и «Гайдамаки». Право собственности на эти два сочинения Шевченко Лисенков доказывал экземпляром сочинения Шевченко «Кобзарь», на котором имеется собственноручная надпись Шевченко от 8 февраля 1843 г. следующего содержания: «В вечное и потомственное владение передаю право сего сочинения Ивану Тимофеевичу Лисенкову. Шевченко». Кроме того, он представил договор, писанный от 8 февраля 1843 г. на гербовой бумаге, но нигде не засвидетельствованный, следующего содержания: «Я, нижеподписавшийся, продал в вечное и потомственное владение свое собственное сочинение С.-Петербургскому книгопродавцу, Ивану Тимофеевичу Лисенкову, стихотворения на малороссийском языке «Кобзарь» и «Гайдамаки» и сим обязуюсь, что, кроме книгопродавца Лисенкова, ни я, Шевченко, ни даже никто из наследников, сего сочинения печатать не имеют права. Следуемые деньги за это сполна получил. Если же я сочинение без ведома Лисенкова напечатаю, то обязан заплатить Лисенкову 1500 руб. неустойки, в чем и свидетельствую собственноручно. Шевченко».

Нельзя отвергать, что в представленных истцом доказательствах обнаруживается несомненная воля Шевченко передать свое авторское право Лисенкову. Ввиду этого поверенный Кожанчикова, г-н Спасович, обратил силу своих возражений на юридические последствия неформального договора. Как ответчику, ему важно было только опровергнуть исключительное право Лисенкова, не входя в рассмотрение вопроса, стали ли указанные сочинения общественным достоянием, или право на них принадлежало кому-нибудь иному. По его мнению, «ни надпись, сделанная на экземпляре Кобзаря, на которую ссылается Лисенков, ни условие, заключенное им с Шевченко, не могут составлять основания права собственности, потому что на основании ст. 4 прил. к ст. 420, т. X, ч. I^[40] требуется, чтобы условия, заключенные между сочинителями, переводчиками или издателями, типографщиками или книгопродавцами, составлялись на гербовой бумаге и записывались на основании общих правил в маклерской книге^[41]; что кроме неформальности тех документов, на которые ссылается Лисенков, он, Лисенков, о переданном ему праве собственности со времени этой передачи не сделал той публикации, которую он обязан был сделать в силу ст. 6 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1; что объявления, сделанные им в разных ведомостях, на которые он ссылается, вовсе не могут заменить того (?) порядка оглашения о передаче права литературной собственности, который по содержанию ст. 6 прил. к ст. 420. т. X, ч. 1 требуется законом». Окружной суд, приняв во внимание соображения ответчика, в иске Лисенкову отказал.

Продолжая настаивать на своем праве, Лисенков перенес дело в судебную палату, которая признала, однако, апелляционную жалобу Лисенкова не подлежащей удовлетворению. Судебная палата в своем решении руководствовалась следующими соображениями. Прежде всего, она обратилась к обсуждению вопроса о том, каким актом может быть доказана передача права литературной собственности. «Обращаясь к представленному условию 1843 г. палата рассуждала, что хотя условие это и писано на гербовой бумаге, но однако оно нигде не явлено и не засвидетельствовано, тогда как по ст. 4 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1 условия, заключаемые между сочинителями, издателями и книгопродавцами, должны быть не только писаны на гербовой бумаге, но и явлены у маклера». В этом толковании, строго буквальном, палата сошлась во взгляде с окружным судом. Но к этому она присоединила еще свои соображения. «Обращаясь к объяснениям сторон о применении ст. 6 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1 палата находит, что в силу этой статьи, устанавливающей правила относительно перехода и укрепления прав на литературную собственность, требуется, чтобы те лица, которым сочинители или переводчики посредством завещания или каким-либо иным образом уступили все или некоторые свои произведения, обязаны объявить о сем и представить надлежащие доказательства в течение первого после смерти его года, а находящиеся заграницею — в течение двух лет, и тогда они в отношении к сим произведениям вступают во все права законных его наследников; сии последние могут на основании обыкновенных правил вызвать к явке в положенный срок кредиторов и других сонаследников». Прописавши текст этой статьи, палата рассуждает, что «по буквальному и прямому смыслу этого узаконения, в котором не сделано исключения для приобретения каким-либо способом литературного произведения, ибо в нем сказано вообще о тех, коим сочинитель завещал или иным образом уступил все или некоторые произведения, — следует, что все без различия приобретатели обязаны по смерти автора в течение года объявить о таковых уступленных им сочинениях и представить, подобно наследникам, надлежащие доказательства о правах своих на приобретенные литературные произведения, и тогда уже они в отношении к сим произведениям вступают во все права законных наследников; а из заключающегося в конце ст. 6 прил. в ст 420, т. X, ч. 1 присовокупления о том, что законные наследники сочинителя могут на основании обыкновенных правил вызывать означенных приобретателей к явке в положенные сроки, так же, как и других соучастников в наследстве или кредиторов — по мнению палаты явствует, что требуемые сим законом объявления и доказательства должны быть представлены тому судебному месту, которому подсудно дело о наследстве умершего сочинителя, и наконец, что публикации, произведенные Лисенковым в разное время, об издании упомянутых сочинений лично по принадлежащему ему праву, уступленному автором и вообще напечатание по сему предмету частных объявлений, не составляют ни законного способа объявления оных, ни представления надлежащих доказательств».

Лисенков, усмотрев в решении палаты неправильное толкование закона, перенес дело в правительствующий сенат, который совершенно иначе отнесся к делу. «Действительно, — говорит сенат в ответ на рассуждения палаты, — в ст. 4 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1 помещено требование о написании условий на обыкновенной гербовой бумаге и о записке на основании общих правил в маклерской книге; но неисполнение сего условия не лишало палату возможности и при неисполнении этой формальности определить силу и значение документов, на которых Лисенков основывал свои права ввиду статей устава гражданского судопроизводства, определяющих силу письменных доказательств (ст. 456—478). Статьей 461 устава гражданского судопроизводства постановлено, что акты, которые должны быть по закону писаны на гербовой бумаге, принимаются в доказательство и в том случае, когда они писаны на бумаге простой или на гербовой ненадлежащего достоинства. За сим и неза- писка условия в маклерскую книгу не могла лишать условие сие всякой доказательной силы, ибо в самой 4 ст. прил. в ст. 420, т. X, ч. 1 не содержится правила о том, чтобы не записанные в маклерскую книгу условия признавать недействительными, а новый устав судопроизводства дозволяет принимать за доказательство не только акты крепостные, явочные и домашние, но и другие бумаги, и даже домашним актам, признанным теми, против коих они представлены за подлинные, закон придает равную силу с актами, совершенными или засвидетельствованными установленными для сего лицами и местами». В самом деле, наши законы противоречат тому строгому формализму, который обнаруживается в приведенных решениях суда и палаты. По ст. 66 положения о нотариальной части акты могут быть совершаемы по усмотрению сторон порядком или домашним, или нотариальным, за исключением актов о переходе или ограничении права собственности на недвижимые имущества. Поэтому договор о передаче авторского права может быть совершен в форме как нотариального, так и домашнего акта, даже более — следует признать, что он может быть совершен в словесной форме. Странно признавать недействительным словесный договор между автором и книгопродавцем, если первый не отвергает факта заключения сделки. В случае же смерти его, ввиду невозможности свидетельских показаний^[42], книгопродавцу важно, действительно, заручиться письменным актом. Затем преимущество нотариального акта перед домашним может иметь значение только в том исключительном случае, если бы автор, уступив свое право одному лицу по домашнему договору, передал то же право другому по нотариальному акту. Здесь преимущество должно быть отдано не тому договору, который был заключен ранее, а тому, который отвечает формальному требованию закона.

Что касается толкования палатой ст. 6 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1, то Сенат признал, что предписания делать объявление о правах своих непременно в судебном месте в этой статье не содержится, а потому буквальный смысл означенной статьи не подтверждает заключения судебной палаты. Мы должны пойти дальше мнения Сената и признать, что не только каждое объявление, даже частное, в газетах вполне удовлетворяет требованию закона, но что даже совершенное упущение объявления не может иметь никакого последствия для положения правообладателя. Если закон устанавливает известный формальный порядок для совершения юридического акта и в то же не определяет сколько- нибудь точно этого порядка, так что даже путем толкования его нельзя выяснить, то мы вправе совершенно отвергнуть эту форму, как будто бы ее не существовало. Представим себе, что закон устанавливает для купли-продажи лошадей необходимость регистрации, не указывая притом, какого рода книги должны быть ведены и какими учреждениями. Можно ли признать какую-нибудь силу за таким формальным порядком? Очевидно нет, и торговый оборот был бы свидетелем ежедневных сделок по купле-продаже лошадей без всякой записи. Совершенно такой случай представляет требование закона об объявлении со стороны обладателя авторского права в течение года со времени смерти автора, требование, не сопровождаемое указанием порядка заявления. Уничтожая его юридическую силу, мы не нарушаем ничьих прав, но зато облегчаем отношения между автором и книгопродавцем, которые находятся под страхом возможности недоразумений, подобных рассмотренному сейчас.

С переходом авторского права от автора к другому лицу последнее приобретает возможность пользоваться всеми имущественными выгодами издания. Но при этом правообладатель не вправе нарушать личного интереса автора, изменять самое сочинение, выбрасывать не нравящиеся ему места или, наоборот, делать вставки. Следует признать, что издатель не вправе даже помещать предисловия, содержание которого выходит за пределы фактической стороны и может содержать или чисто торгашеское восхваление литературного произведения, или напротив, порицание его взглядов. В судебной практике примером может служить процесс между Огюстом Контом и книгопродавцем Башлье, возникший по поводу того, что последний поместил в предисловии к шестому тому Cours de Philosophie positive свои рассуждения отрицательного свойства^[43]. Конт требовал уничтожения этого предисловия во всех экземплярах, оставшихся нераспроданными, и суд признал основательность его требования. Нельзя, однако, не заметить, что как ни справедливо удовлетворение подобных требований автора об уважении его личных интересов, юридическое обоснование и юридические средства защиты их едва ли могут быть найдены^[44].

С другой стороны, и автор не вправе нарушать интересов правопри- обретателя. Он не может быть лишен, конечно, возможности разрабатывать те же вопросы, которые составили содержание уступленного сочинения, но он нарушил бы право другого лица, если бы издал новое сочинение под тем же заглавием или в существенных чертах совпадающее по содержанию с первым^[45]. Автор не вправе также, уступив свое право на то или другое сочинение, включать потом последнее в состав собрания своих произведений, если не заручится согласием правообладателя.

Переход авторского права от одного лица к другому предполагает перенесение всех вообще имущественных прав, но не личных, если законодательство устанавливает таковые. Вопрос о характере права имеет значение в области драматической литературы. Авторское право на драматические произведения заключается в праве: 1) распространения их путем печати; и 2) воспроизведения на сцене. Имущественная выгода в первом случае состоит в продажной цене книги, а во втором — в доспектакльной плате. То и другое право, как имущественное, несомненно, переходят от автора к новому приобретателю. По этому поводу в нашей практике возник спор между известным композитором Даргомыжским и купцом Стелловским^[46]. По договору 1858 г. Даргомыжский продал последнему свои сочинения, полную оперу «Русалка» и кроме того, «Серенаду». Через десять лет Стелловский предъявил к Даргомыжскому в С.-Петербургском суде иск, заявляя, что композитор после отказа от всяких притязаний на уступаемую оперу получил из С.-Петербургской и Московской театральных контор деньги за исполнение этого сочинения на сцене в размере, превышающем 5000 руб., и требовал взыскания с Даргомыжского означенной суммы в пользу его, истца. Окружный суд и Судебная палата в иске отказали. Правительствующий сенат, подтвердивший взгляд палаты, привел следующие соображения в доказательство. «Всякое произведение наук, словесности, художеств и искусств сообщает авторам произведений разные права как личные, так и имущественные, установленные нашим законодательством. Личные права состоят в разного рода наградах или имуществах (?), предоставленных лицу как автору; имущественные права суть те, кои принадлежат тому же лицу как собственнику произведений. Первые из них ненаследственные и не могут существовать без существования автора; вторые, напротив того, как и всякое право собственности на имущество, могут переходить по наследству или по передаче кому-либо другому в пределах, законами установленных. В законе 13 ноября 1827 г. об управлении Императорскими театрами установлено было, между прочим, особое положение о вознаграждении сочинителям и переводчикам драматических пьес и опер. На основании § 7 сего положения сочинители принятых пьес и опер пользуются во всю жизнь своей частью сбора, последовавшего в дни представления их пьес на котором-нибудь из Императорских театров обеих столиц; далее в § 14 того же положения предоставлено сочинителям право бесплатного входа в театр в дни казенных представлений. Очевидно, что такого рода права, ограниченные личностью автора, никак не могут входить в состав имущественных его прав на сочинение и что эти права составляют особенность права автора на дарованные его лицу преимущества, совершенно отдельные от прав собственника на сочинение»^[47].

С этим, однако, трудно согласиться. Совершенно верно мнение, что право входа в театр, а также право на награды носит личный характер. Но нельзя признать того же свойства за правом на поспектакльную плату на основании того только обстоятельства, что право это ограничено жизнью автора. Закон не запрещает передать это право другому, насколько оно осуществимо в продолжение жизни автора подобно жалованию, получение которого может быть передано другому лицу. Самое авторское право, как право распространения сочинения, могло бы быть ограничено жизнью автора, но оно не потеряло бы оттого своего имущественного характера. Да и теперь оно, если и не ограничено пределами жизни автора, все же поставлено в отношении продолжительности защиты в зависимость от жизни последнего. Ввиду этого следует признать за правом автора на поспектакльную плату: 1) имущественный характер, 2) способность по договору переходить к другому лицу; и 3) включение его в состав авторского права, отчужденного автором, при отсутствии противоположного соглашения.

Статья 6 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1, постановляя, что те, которым сочинитель уступил все или некоторые свои произведения, обязаны объявить о сем своевременно и что в силу такого объявления они в отношении к сим произведениям вступают во все права законных его наследников, тем самым возбуждает с первого раза сомнение, не считает ли закон их в самом деле за наследников? В таком случае следовало бы признать безграничную ответственность их за долги умершего автора. Подобный вывод был бы очевидным нарушением смысла житейского отношения между автором и книгопродавцем, а также юридической логики, не допускающей ответственности частного преемника^[48]. Сам закон предупреждает возможность подобного вывода, признавая их законными наследниками «в отношении к сим произведениям». Ясно, что мы имеем перед собой один из тех случаев, когда законодатель из-за большей яркости выражения не щадит юридической логики и не предвидит систематического толкования.

Авторское право может переходить от одного лица к другому не только по договору, завещанию, законному наследованию, но еще вследствие обращения взыскания на имущество правообладателя.

Вопрос о возможности такого принудительного перехода возбуждает большое разногласие, которое объясняется трудностью сочетать личный интерес литературного труженика, важность его материальной обеспеченности для общества с общим принципом об имущественной ответственности, с не менее важным интересом кредитора. Законодательства некоторых стран, как Франции и Германии^[49], совершенно умалчивают об этом случае, чем возбуждают еще большие споры в литературе. Те законодательства, которые уделяют свое внимание настоящему вопросу, отличаются чрезвычайно разнообразными постановлениями.

В литературе до сих пор не установился определенный взгляд на самую возможность взыскания с точки зрения принципиальной. Таково отрицательное воззрение германского цивилиста Штоббэ^[50]. Другой юрист, Вехтер, ограничивает до такой степени возможность взыскания, что она не может удовлетворить кредиторов. Он не допускает взыскания не только на неизданные рукописи, но даже отчасти и на изданное сочинение. «Если, — говорит он, — произведение было автором опубликовано, но в ограниченном размере, например, при передаче издателю права на одно издание, то авторское право, т. е. исключительное право воспроизведения, составляет имущественное право автора или его преемников. Но, так как оно принадлежит самому автору, то при осуществлении его нельзя принимать во внимание одни имущественные моменты. Было бы несправедливо принуждать автора выпускать в свет новое издание, когда он, быть может, по научным основаниям желал бы вторично издать свое сочинение только после предварительной переработки. Поэтому нужно признать невозможность взыскания в отношении самого автора»^[51].

Прекрасные возражения против взгляда защитников неприкосновенности авторского права встречаем у Делаланда: «Эта ложная система преувеличивает личный характер права обнародования сочинения. Пусть сохранят за автором во всей полноте право самостоятельного решения, следует ли превратить рукопись в книгу и сообщить ее публике, или осудить ее на неизвестность; пусть и наследники как продолжающие личность покойного и хранители его памяти пользуются тем же правом — это дело справедливое! Но позволить должнику, чтобы он водил за нос своих законных кредиторов, выставлял им неприкосновенность своего имущества в то время, когда он уже создал сочинение, когда оно было опубликовано и когда новое издание могло бы доставить значительные выгоды, — это значило бы принести в жертву ложному чувству литературной чести уважение, должное к заключенным обязательствам, это значило бы не обращать внимания на тот моральный принцип, в силу которого первой добродетелью должна считаться уплата своих долгов. Возможно, что книга, переизданная по судебному определению, не будет иметь всего желаемого достоинства, возможно, что автор предполагал внести в нее изменения, пересмотреть ее, даже уничтожить, если он считал сочинение недостойным его таланта и направления, — что делать! Если литературная репутация автора может быть понижена вследствие такого принудительного издания, зато будет сохранена его репутация честного человека. Следует притом остерегаться считать всех кредиторов за ростовщиков, ускоряющих приближение старости литературного труженика и заставляющих его седины краснеть перед взглядами и вкусами молодости»^[52].

Нельзя не согласиться с полной основательностью приведенного мнения французского юриста. Как можно допустить, в самом деле, чтобы автор беллетристических произведений, получающий громадный гонорар и делающий безумные долги вследствие чрезвычайной расточительности, к чему замечается несомненная склонность в литературном кругу, мог смеяться над своими кредиторами! Лицо, получающее по несколько тысяч в год от продажи своих сочинений, оказывается несостоятельным и не имеющим никакого имущества, кроме домашней обстановки, на которое могло бы быть обращено взыскание. Личный интерес автора не может особенно страдать от принудительного перехода права издания. Ни одно законодательство, ни один ученый не допускали возможности принудительного издания сочинения, находящегося еще в рукописи, из уважения в личному интересу автора, который один может быть судьей в вопросе, достойно ли сочинение появления на свет без ущерба его славе. Автор, может быть, совершенно переделает его или вовсе не выпустит, степень готовности сочинения к изданию также ему одному известны. Но, как только он выразил свое намерение обнародовать сочинение, сообщить его публике, его личный интерес должен отступить перед имущественным интересом кредиторов. Когда автор передал издателю свою рукопись за известное вознаграждение, тем самым он выразил свое согласие на появление ее в печати и, следовательно, сделал сочинение объектом имущественного права. Могут заметить, что нельзя допустить отчуждения авторского права, потому что автор может пожелать переработать сочинение или изъять его из продажи. Но такое соображение уничтожило бы даже возможность обратить взыскание на отпечатанные книги, потому что автор, недовольный отношением к нему критики, вздумает, быть может, изъять из продажи все оставшиеся экземпляры. Заметим притом, что произведения изящной словесности редко подвергаются переработке и повторяются в следующих изданиях без изменения.

Ввиду этих соображений мы отстаиваем положение, что до издания в свет сочинения не может быть речи об обращении взыскания на рукопись, исключая случая, когда она была уступлена по договору издателю. Во всех остальных случаях, как только сочинение было обнародовано, авторское право подлежит по обращенному взысканию принудительному переходу.

Из положительных законодательств, французское, германское и австрийское не дают никаких постановлений для разрешения рассматриваемого вопроса. Французская юриспруденция почти единодушно приходит к тому взгляду, что пока сочинение не было еще издано, на него не может быть обращено взыскание, напротив, с обнародованием его открывается возможность принудительного перехода авторского права^[53]. Наибольшее разногласие возникло в германской юриспруденции^[54]. Из положительных законодательств, коснувшихся вопроса об обращении взыскания на авторское право, наиболее благоприятное отношение к автору проявило голландское законодательство, признавшее безусловную неприкосновенность авторского права, совершенную невозможность обращения взыскания на этот объект^[55]. Также благоприятно отношение к автору венгерского закона, который постановляет, что авторское право, пока оно принадлежит автору, его наследникам или легатариям, не подвергается принудительному взысканию^[56]. Можно отстаивать неприкосновенность авторского права, когда оно принадлежит автору, ввиду его личного интереса и ввиду предполагаемой переработки. Но трудно понять, почему той же привилегией должны пользоваться по смерти автора наследники и легатарии, когда сочинение не может подвергнуться переработке, и почему в таком случае ее лишен всякий иной преемник по договору. Итальянское законодательство постановляет, что право воспроизведения сочинения, уже изданного, не подлежит принудительному взысканию, пока субъектом права остается сам автор. Однако, несмотря на такое решительное положение, закон допускает в виде исключения принудительное отчуждение даже права опубликования еще неизданного сочинения именно в тех случаях, когда допускается экспроприация, если только автор выразил свою волю печатать сочинение^[57]. Правильнее постановления, даваемые бельгийским законодательством: не подлежат взысканию литературные и музыкальные произведения, пока они не были изданы^[58].

Русское законодательство также отличается мягкостью отношения к личному интересу автора. Авторское право не подлежит взысканию, как это можно заключить из постановления, что приобретение с публичного торга сочинений и переводов не дает покупщику литературной собственности^[59].

Следовательно, автор может считать себя вполне обеспеченным: сколько бы он не имел долгов, право издания всегда сохраняется за ним. Но подобное положение представляется еще более несправедливым, когда субъектом права оказываются наследники, так как закон не делает различия в том, кому принадлежит авторское право. Безусловное постановление нашего закона может возбудить сомнение, не сохраняется ли авторское право за посторонним лицом, к которому оно перешло по договору: книгопродавец, оказавшийся несостоятельным, не продолжает ли, тем не менее, пользоваться исключительным правом издания? Как ни несправедливо такое постановление, но нужно признать, что оно действительно содержится в нашем законе.

Предметом взыскания могут быть только отпечатанные книги и то при известных условиях, рукописи же вовсе не подлежат принудительному отчуждению^[60]. Сочинения, хотя и напечатанные, но не обращенные еще в продажу самим сочинителем, не подлежат публичной продаже ни при жизни сочинителя без собственного его на то согласия, ни по смерти без согласия его наследников. Закон предполагает возможность со стороны автора остановиться с выпуском сочинения в свет и потому обеспечивает его личный интерес. Однако такое предположение должно было бы иметь место только в том случае, когда сочинение впервые издается, но не тогда, когда мы имеем перед собой какое-нибудь пятое или шестое издание, а между тем закон не делает в этом отношении различия^[61]. Таким образом может случиться, что по смерти автора кредиторы явятся со взысканием к его имуществу; в квартире покойного целый склад только что отпечатанного издания его сочинения, которое автор не успел еще передать книгопродавцам: кредиторы не вправе тронуть это, может быть, очень ценное имущество, способное удовлетворить их требования, потому только, что этого не желают наследники, и должны довольствоваться какой- нибудь негодной комнатной движимостью. Нельзя не признать в этом случае грубого нарушения интереса кредитора без всякого к тому основания.

До сих пор мы рассматривали переход авторского права главным образом с точки зрения приобретения его. Обратимся теперь к способам прекращения этого права.

Способом прекращения, свойственным собственно институту авторского права, является истечение срока. По прошествии 50 лет со времени смерти автора литературное произведение становится общественным достоянием и подлежит свободной перепечатке со стороны каждого желающего. При выпуске в свет сочинения по смерти автора срок этот исчисляется со времени издания. Если сочинение больших размеров и издается томами через некоторые промежутки времени, то срок следует считать с издания в свет последнего тома^[62]. В случае создания произведения соединенными усилиями нескольких авторов сочинение становится общественным достоянием со времени смерти последнего из сотрудников.

Автор, как и каждый другой субъект авторского права, имеет полную возможность отречься от своего права. Эта возможность обусловливается имущественным характером права, потому что если бы оно было личным, то и отречение не могло бы иметь места. Отречение может быть явным и предполагаемым, если закон устанавливает признаки предполагаемого отказа от своего права. Но за отсутствием в законе таких признаков ничто не может само по себе служить предположением отречения, если автор формально не обнаружил своей воли^[63]. Между тем мы видели, что некоторые законодательства, как итальянское и испанское, лишают автора за несоблюдение установленных в законе формальностей принадлежащего ему права. Едва ли можно согласиться со взглядом законодателя, предполагающего, «что когда автор или его юридический преемник пропускают значительный промежуток времени, не исполнив действий, которыми обусловлена защита их прав, то следует предположить с их стороны намерение отказаться от имущественной выгоды^[64]. Нельзя также видеть отречения и в том случае, когда автор рассылает свои книги даром, или, имея в виду поучительное или воспитательное значение, делает специальное издание для народа, выдавая безвозмездно каждому желающему, как это может случиться с проповедями.

Еще более неправильна точка зрения испанского законодателя, который постановляет, что сочинения, не переизданные собственником их в течение 20 лет, становятся общественным достоянием^[65]. Если подобное постановление является важным побудителем для преемников автора, то оно представляется несправедливым в отношении последнего, когда исключительное право принадлежит ему. Автор может медлить со вторым изданием не потому, что отрекается от права, не желает пользоваться имущественной выгодой, но вследствие того, что проверяет свои выводы, повторяет опыты, наконец, может быть занят другими работами. Дарвин может служить примером ученого, медленно и с осторожностью разрабатывающего известную идею, а потому задерживающего чрезвычайно выпуск в свет своих трудов. Возможно далее, что сочинение долгое время не пользуется успехом в обществе и ввиду отсутствия спроса для автора нет основания повторять издание. По прошествии значительного промежутка времени общество обращает свое внимание на данное произведение, предъявляет значительный спрос, а между тем автор лишается уже возможности пользоваться материальными выгодами такой перемены общественного мнения.

Ввиду этих соображений мы не допускаем никаких предположений отказа со стороны автора от принадлежащего ему права и только формальное заявление автора путем печати может считаться действительным отречением и сделать литературное произведение общественным достоянием.

Чем более сочинение имеет общеобразовательный характер, доступно пониманию значительной части общества, тем более заинтересовано государство в дешевизне его, достигаемой уничтожением в цене книги авторского гонорара. Подобный результат возможен, пока не истек срок пользования, посредством принудительного отчуждения права за известное вознаграждение ввиду общественного интереса. Подобное насильственное прекращение авторского права, даже против воли его обладателя, соответствует цели института. Если задача законодателя при установлении авторского права состояла в обеспечении материального положения литературного труженика, то лишение автора права, принадлежащего ему на известное сочинение за единовременное вознаграждение, размер которого будет во всяком случае значительным, содействует достижению этой цели. Если же право перешло к другому лицу от автора, то на общих началах экспроприации государство, возвращая правообладателю затраченное им на приобретение, не совершает вовсе несправедливости. Было, впрочем, обращено внимание и на обратную сторону права принудительного отчуждения. На литературном конгрессе 1883 г. в Амстердаме при обсуждении этого вопроса указано было на опасность принципа экспроприации в области литературной, потому что она дает возможность правительству изъять из обращения, уничтожить действие ненавистного ему сочинения^[66]. Однако это может случиться только тогда, когда закон, допуская экспроприацию, превращает исключительное право автора в исключительное право государства, а не делает сочинения общественным достоянием, как бы это следовало.

Немногие из иностранных законодательств касаются вопроса о принудительном отчуждении авторского права. Английское право допускает только пользование посторонними лицами с разрешения государства. Когда по смерти автора его преемники медлят с изданием сочинений, имеющих общеобразовательное значение, то судебный комитет тайного совета может по просьбе кого-нибудь из издателей разрешить ему издание книги^[67]. С той же целью испанское законодательство постановляет, что сочинения, не изданные собственниками их в течение 20 лет, становятся общественным достоянием и могут быть свободно перепечатываемы каждым желающим^[68].

Решительнее всех в этом отношении итальянское законодательство, которое становится прямо на точку зрения экспроприации. «Права авторов, за исключением права обнародовать сочинение при жизни автора, могут быть приобретены государством, провинциями и общинами путем экспроприации в видах общественной пользы. Признание общеполезности производится по предложению министра народного просвещения и по выслушании мнения государственного совета. Размер вознаграждения определяется добровольным соглашением. За отсутствием соглашения суд назначает трех экспертов для определения ценности отчуждаемого права; эта экспертиза приравнивается к судебной»^[69]. Нельзя, однако, не отнестись критически к постановлениям итальянского законодательства не с принципиальной точки зрения, а со стороны частностей. Прежде всего, нельзя одобрить самый термин, избранный законодателем для обозначения принудительного отчуждения. Экспроприация, как показывает самое название, предполагает право собственности. Между тем авторское право не составляет собственности ни с теоретической стороны, ни с точки зрения итальянского законодательства, тщательно избегающего такого выражения. Затем право принудительного отчуждения может принадлежать только государству, а не общинам. Наконец, закон выражается так, что авторское право вследствие экспроприации не становится общественным достоянием, а исключительным правом того юридического лица, которое способствовало его отчуждению. Это положение должно быть признано неправильным. Принудительное отчуждение имеет своей целью открыть широкую конкуренцию на издание сочинения, имеющего большое распространение, а не создание новой монополии. По итальянскому закону община, прикрываясь общеполезностью сочинения, может оказать содействие к экспроприации его, а потом сделать издание статьей дохода для себя.

Возможно ли принудительное отчуждение в тех странах, законодательства которых не предусмотрели подобного случая? Литература почти вовсе не касается этого вопроса, но кажется, следует ответить отрицательно ввиду того, что принудительное отчуждение имеет такое важное юридическое значение, что допустить его без разрешения закона, по усмотрению административной власти, значило бы благоприятствовать произволу. Обращаясь, в частности, к нашему законодательству, мы могли бы, конечно, сказать, что с точки зрения русского закона, допускающего экспроприацию вообще и признающего авторское право за вид собственности, нет препятствий к допущению принудительного отчуждения. Однако, с другой стороны, обращая внимание, что никто не может быть без суда лишен прав, ему принадлежащих, а также что закон не предусматривает случая экспроприации литературной собственности, мы должны отвергнуть возможность принудительного отчуждения авторского права по русскому законодательству как особого способа прекращения права.

Авторы: Белов Вадим, Шершеневич Габриэль

• [1] Blanc утверждает, что «се droit decoule directement, necessairement et exclusivementdu fait de la conception (?) et de la creation de roeuvrel’oeuvre» (De la contrefagon. P. 138).Как бы ни было обдумано сочинение, как бы ни был подробно разработан план его, поканет формы внешней, пока идеи только в уме автора, нет еще объекта авторского права,а следовательно, нет и самого права.
• [2] Германский закон, § 5, п. а.
• [3] Австрийский закон, § 4, п. а.
• [4] Венгерский закон, § 6, п. 1.
• [5] Испанский закон, § 10.
• [6] Blanc. De la contrefagon. P. 83 и 139. Впрочем, этот автор ссылается в настоящемслучае на принципы естественного права.
• [7] Ст. 13 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [8] Ст. 10 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [9] Решение уголовного кассационного департамента 1873 г., § 84, по делу Сервьес Ростиславским.
• [10] Основание могло бы быть найдено в ст. 1684 уложении о наказании, где говоритсяо преступном характере напечатания или дозволения напечатания находящегося у негопо какому-либо случаю литературного произведения, но второй пункт этой статьи разрушает такое положение; в нем повторяется это постановление с дополнением новымизданием, что и устраняет возможность распространения смысла статьи на рукописи.
• [11] Между тем в нашей практике встречаются споры о приобретении литературнойсобственности по давности, как например, в деле Кожанчикова с Лисенковым, см. кассационное решение гражданского Департамента, 1869 г., № 178, где палата рассматривала вопрос, действительно ли истец пользовался спокойным, бесспорным владениемв течение земской давности в отношении сочинений Шевченко.
• [12] Ст. 1 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [13] Возможно, однако, некоторое сомнение в этом вопросе. Авторское право составляет благоприобретенное имущество в лице самого автора, но о дальнейшем характереего при переходах закон не говорит ничего. Если принять буквально выражение ст. 399,т. X, ч. 1, что «все имущества, дошедшие по законному наследованию», суть родовыеи что ст. 398 исключает спор о родовом свойстве только движимого имущества и денежных капиталов, то можно было предположить, что и авторское право при законномнаследовании приобретает родовое свойство. Но историческое значение рассматриваемого деления имуществ, его исключительное отношение к недвижимому имуществуустраняют самую возможность подобного предположения.
• [14] Французский закон, 1881 г., § 3.
• [15] Французский закон 1793, § 6.
• [16] Renouard. Vol. И. P. 372; Blanc. P. 137; Ddalande. P. 231.
• [17] Итальянский закон, § 21.
• [18] Итальянский закон, § 28.
• [19] 4 Нарушение юридической логики обнаруживается еще в другом отношении. Законпризнает, что авторское право приобретается с представлением экземпляров отпечатанного сочинения, а между тем он же устанавливает защиту рукописи, следовательно,признает контрафакцию там, где еще нет авторского права.
• [20] Испанский закон, § 33 и 34.
• [21] Испанский закон, § 30.
• [22] Закон (§ 35) освобождает ученые, беллетристические и художественные произведения от фискального сбора при записи.
• [23] Для записи установлен особый срок, сравнительно небольшой, именно 1 год(§ 36, п. 3).
• [24] Испанский закон, § 38 и 39.
• [25] Голландский закон, § 10.
• [26] Английский закон 1842 г., § 11.
• [27] Copynger. Law of Copyright. P. 136—137; Lehr. Elements de droit civil anglais. P. 462;Delalande. P. 232.
• [28] Г. Победоносцев утверждает, что соблюдения формальности для приобретенияправа литературной собственности требует большая часть германских законодательств(Курс гражданского права. Т. I. С. 636). Но а) в настоящее время действует во всей Германии один закон о литературной собственности; б) закон этот указанной формальности не требует; в) прежние германские законы никогда не устанавливали формальностидепозита в смысле французского, итальянского или английского права.
• [29] Германский закон, § 6, 10 и 39—42.
• [30] Венгерский закон, § 7, 42—44.
• [31] Бельгийский закон, § 4, см. также § 11.
• [32] Швейцарский закон, § 3.
• [33] Между тем некоторые западные ученые предполагают, что у нас приобретениеавторского права доказывается исключительно цензурными свидетельствами (Boulloche.La propriete intellectuelle. P. 25).
• [34] Статья 72 Цензурного устава: 2 экземпляра цензурных, 2 — для Публичной библиотеки (или один, если менее 600 экз.), 1 — для Императорской Академии наук, 2 —для московских музеев, Публичного и Румянцевского, 1 — для Департамента полиции(циркулярное распоряжение Главного управления по делам печати 10 декабря 1881 г.и 13 мая 1832 г.), 1 — для Гельсингфорского университета, 1 — для Главного штаба(если сочинение касается военных наук), итого — 10 экземпляров. Как ни велико числоэтих экземпляров, но нельзя не пожалеть, что привилегия дарового получения книгпринадлежит одному только финляндскому университету, а не распространяется на всерусские университеты.
• [35] Английский закон 1842 г., § 11 и 13; испанский закон 3 сентября 1880, § 24.
• [36] Ст. 4 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [37] Ст. 6 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [38] Спасович. Авторские права и контрафакция. С. 64.
• [39] Решение гражданского кассационного департамента 1869, № 178.
• [40] В подлиннике сказано: «228 ст. Уст. Ценз.»; в дальнейшей цитате мы будем подставлять новую нумерацию.
• [41] Согласно тексту приведенной статьи, до издания Цензурного устава 1886 г. и т. X,ч. 1, 1887 г.
• [42] Ст. 409 устава гражданского судопроизводства.
• [43] Blanc. De la contrefagon. P. 100, прил. 1. Такой же характер носит предисловиек русскому переводу «Истории цивилизации в Англии» Бокля.
• [44] Точно также автор, передав свое право на известное сочинение, не может оказатьникакого давлении на приобретателя, если последний не желает издавать сочинение.
• [45] Jaulet. De la protection des Oeuvres de la pensee. II. P. 56.
• [46] Решение гражданского кассационного департамента 1873, № 798.
• [47] Этот взгляд сената совпадает с точкой зрения швейцарского закона, который,однако, основывается не на разделении личных и имущественных прав: «l’alienationda droit de publication des Oeuvres dramatiques, musiquales on dramatico-musicalesn’entraine pas par elle-meme alienation du droit d’execution et reciproquement» (§ 7). Напротив, австрийский закон (§ 8) постановляет обратно.
• [48] Победоносцев. Курс гражданского права. Т. I. С. 641.
• [49] Этот пробел в германском законодательстве возник вследствие того, чтопри составлении закона об авторском праве 1870 г. вопрос был отложен до обсуждения устава гражданского судопроизводства, а в этом уставе 1877 г. вопрос был обойденпо его чрезвычайной специальности.
• [50] Stobbe. Handbuch des deutschen Privatrechts. Vol. III. S. 46.
• [51] Wachter. Das Autorrecht. S. 112—113.
• [52] Delalande. Etude sur la propriete litteraire. P. 92.
• [53] Renouard. Traite des droits d’auteurs. Vol. II. P. 348—352; Blanc. De la contrefa^on.P. 122; Delalande. Etude sur la ргорпё1ё litteraire. P. 92.
• [54] Klostermann. Handbuch. Vol. II. S. 269; Kohler. Das Autorrecht. S. 138, 349; Stobbe.Handbuch. Vol. III. S. 46; Wachter. Das Autorrecht. S. 113.
• [55] Голландский закон, § 9.
• [56] Венгерский закон, § 4; взыскание может быть обращено на материальную тольковыгоду, которую получает одно из этих лиц вследствие издания книги или публичногопредставления.
• [57] Итальянский закон, § 16 и 17.
• [58] Бельгийский закон, § 9.
• [59] Статья 1040 устава гражданского судопроизводства. Таков, как кажется, смыслприведенной статьи, потому что трудно предположить, чтобы законодатель хотел вправить столь понятную истину, что приобретение материальной вещи, книги, не создаетв лице приобретателя исключительного права распространения, в особенности еслипринять во внимание, что при публичной продаже одна и та же книга может перейтик нескольким покупателям.
• [60] Статья 1041 устава гражданского судопроизводства.
• [61] Такого же взгляда придерживается Анненков. Опыт комментария. Т. V. С. 170.
• [62] Ст. 23 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1. Иностранные законодательства содержат весьмаразумное правило, предупреждающее возможность со стороны издателя умышленногозатягивания выпуска в свет с целью продления срока. Так, по германскому праву, еслимежду изданием двух последовательных томов проходит более трех лет, то все вышедшее до появления запоздавшего тома рассматривается как отдельное целое и исчисление срока независимо от дальнейших томов (§ 14).
• [63] Противоположного взгляда держится Wachter. «Отречение не должно быть необходимо явное; оно может быть выведено из молчания при соответствующих обстоятельствах. Такой вывод может быть сделан в том случае, если автор намеренно лишает себявозможности воспроизведения своего сочинения и в то же время выражает намерениепредоставить эту возможность посторонним лицам. Однако Вэхтер не нашел лучшегопримера, как «wenn der Schriftsteller das einzige Manuskript, das er von seinem Werke hat,auf die Strasse wirft, um dasselbe Jedem, der es finden wiirde, preiszugeben» (Das Autorrecht.P. 160). He говоря о том, что пример этот не имеет большого значения, он даже теоретически неверен. Представим себе, что я написал стихи, подписал их и приготовилк отсылке в редакцию; но, перечитав лишний раз, нашел их неудовлетворительными,порвал и бросил за окно; кто-нибудь проходил, подобрал и напечатал под моим именем.Здесь не было отречения от права, потому что я не желал, чтобы кто-нибудь пользовалсяим, а была только неудавшаяся попытка уничтожения объекта права с целью, совершенно противоположной отречению.
• [64] Amar. Diritti degli autori. Р. 441.
• [65] Испанский закон, § 40.
• [66] Boulloche. La propriete intellectuelle. P. 38.
• [67] Английский закон 1842 г., § 5.
• [68] Испанский закон, § 40, ср. однако, § 44. В том же случае допускает принудительное отчуждение португальский закон (§ 387), притом без ограничения срока.
• [69] Итальянский закон, § 20.