Глава V. ОБЪЕКТ АВТОРСКОГО ПРАВА

Определение предмета авторского права, установление точного, объективного понятия о литературном произведении представляет значительную трудность для юриста. Эта затруднительность вызывается не только неустойчивостью в оценке литературного значения того или другого рода произведений научных и художественных, но также тем разнообразием постановлений, которым отличаются положительные законодательства. Избегая установления общего понятия о литературном произведении, законодательства дают подробные перечисления различных видов продуктов духовного творчества, предоставляя науке трудную задачу обобщения^[1].

Объектом авторского права является литературное произведение как продукт духовного творчества, облеченный в письменную или словесную форму и предназначенный к обращению в обществе. В это общее понятие, построенное независимо от положительного законодательства, входят следующие признаки: 1) духовное творчество как причина существования литературного произведения; 2) форма его существования; 3) предназначение к литературному обращению как цель его существования. Рассмотрим подробнее каждый из указанных признаков данного определения, которое должно служить мерилом при анализе отдельных видов литературных произведений.

1) Прежде всего литературное произведение должно быть продуктом духовной деятельности человека, исключающим возможность труда без участия психических сил. Сила духовного творчества представляется различной в разного рода сочинениях: поднимаясь на высшую степень в философском трактате или поэме, оно спускается ниже в гимназических учебниках, составленных компилятивно по ученым трудам, оно может дойти до низшей степени изготовления кухонных рецептов в поваренной книге. Предполагая участие духовных сил со стороны своего творца, литературное произведение всегда предполагает большую или меньшую степень оригинальности, так что последнее свойство не составляет особого признака в понятии о сочинении, но вытекает само собой из необходимости духовного творчества^[2]. Даже в таком произведении, в котором нет и следов новой мысли, изыскания новых фактов, даже в нем существует оригинальность, потому что оно излагает чужие мысли и известные факты своими словами, потому что эти мысли и факты прошли сквозь его мыслительный орган и там отлились в ту форму, в какой предстали перед публикой^[3].

Несомненно, что общество дорожит только теми литературными произведениями, которые блещут новыми мыслями, указывают на новые факты или дают уже известным особое освещение, возбуждают силой экспрессии благородные чувства и ощущение прекрасного, несомненно, что только ввиду таких условий оно дает творцам защиту их имущественных интересов, предоставляет им авторское право. Но требовать новизны и безусловной оригинальности от каждого сочинения как условия для того, чтобы оно могло стать объектом авторского права, значило бы поставить стеснения литературному обороту. Если существуют такие произведения, относительно литературного достоинства которых не возникает сомнения, то нет недостатка вместе с тем в сочинениях, составляющих спорный предмет между критиками. Многие сочинения, не представляющие действительной оригинальности, являются весьма полезными в педагогическом отношении. Ввиду этого законодательства совершенно правильно отказываются от трудной и неблагодарной задачи разграничения сочинений, подлежащих защите вследствие своего литературного значения и лишенных ее за недостаточностью или полным отсутствием последнего. В этом случае самые ничтожные писатели, стоящие на низшей степени литературной иерархии, пользуются авторским правом наравне с действительными литературными деятелями, с действительными талантами подобно тому, как незаконные владельцы пользуются защитой своего владения из-за действительных собственников.

³

Вновь учрежденные судебные установления тотчас же возбудили в обществе интерес к их деятельности, а потому газеты помещали у себя более или менее подробные отчеты заседаний. В «С.-Петербургских ведомостях» печатались «Сцены у мировых судей», принадлежавшие перу Никитина¹. Эти сцены подверглись перепечатке в другой газете «Сын отечества», вследствие чего Никитин предъявил иск к издателю последней газеты Старчевскому с требованием вознаграждения за контрафакцию. Ответчик отстаивал свое право перепечатки на том основании, что: 1) нашему законодательству неизвестен подобный род литературных произведений; 2) сцены Никитина не составляют выражения его ума и фантазии, а являются лишь результатом знания русского языка. «Окружный суд, рассматривая помещенные в “С.-Петербургских ведомостях” “Сцены у мировых судей”, нашел, что сцены эти не представляют собой простого стенографического отчета заседаний у мирового судьи по какому-либо делу, но в них с первых строк проявляется участие мысли самого автора, выражается его взгляд на то или другое происшествие в суде; все изложение дела перемешано описаниями, которые придают известный характер лицам, участвующим в сцене. Такой порядок изложения сцен у мировых судей дает им характер рассказа, требующий от автора не только механического труда записывания того, чему он был свидетелем, но и умственного труда составления сцен с целью придать им посредством живости рассказа и очертания действующих лиц интерес литературный». С этим взглядом на значение «Сцен у мировых судей» согласилась Судебная палата, которая присоединила к тому, что «ни в одной из статей нашего законодательства, где говорится о литературной собственности, не упоминается о том, чтобы при разрешении дел о контрафакции следовало обращать внимание на меру участия ума и фантазии владельца (?) или автора в напечатанной им книге»; следовательно, достаточно, если доказано участие духовной деятельности в создании сочинения, независимо от силы ее, достаточно, если оно не является стенографическим отчетом, буквальным пересказом слышанного. С этим воззрением судебной палаты согласился и гражданский кассационный департамент Сената^[4].

При наличности духовного творчества объем литературного произведения не играет никакой роли. Защите подлежат в равной степени как многотомная «Всеобщая история литературы», так и небольшое стихотворение, помещенное в одном из периодических изданий. Какая-нибудь эпиграмма Пушкина, четверостишие, занесенное в альбом, могут составлять предмет авторского права так же, как и «Евгений Онегин» или «Руслан и Людмила»^[5]. Только имущественное значение таких небольших, хотя бы и в высшей степени художественных, произведений представляется настолько незначительным, что затруднит осуществление несомненно принадлежащего их автору права в случае его нарушения. Однако литературным произведением не может быть названо какое-нибудь остроумное выражение, bon-mot, получившее распространение в обществе. Предметом авторского права не могут быть и самые заглавия сочинения, как бы ни были они оригинальны^[6], вследствие слишком незначительного своего объема и потому, что признание за заглавиями вообще свойства быть объектами авторского права стеснило бы чрезвычайно литературный оборот^[7].

2) Продукт духовного творчества должен быть облечен в известную внешнюю форму, через посредство которой он мог бы сделаться доступным для других и в которой получил бы закрепление. Пока мысль не проявилась вовне, она не может составлять объекта авторского права, потому что не имеет необходимой внешней формы. Притом, так как самая мысль не подлежит запрещению, может свободно обращаться в обществе, то автор не вправе требовать, основываясь на авторском праве, чтобы его взгляды, открытия не были опубликованы, если они случайно стали известны благодаря его собственной несдержанности или нескромности близких ему лиц. Форма литературного произведения может быть не только письменная, но и словесная. Правда, первая имеет значительное преобладание, но в настоящее время и словесная форма играет не последнюю роль в публичных лекциях, рефератах, речах.

Не так легко провести различие между литературным произведением и произведением искусства. С точки зрения содержания нет различия между картиной, поэмой и музыкальным произведением, если только они направлены на возбуждение эстетического впечатления в зрителе, читателе и слушателе. Отрицание интереса к жизни, презрение со стороны существа высшего к живущему мелочами миру нашло себе выражение как в стихах Лермонтова, так и в музыке Рубинштейна, так и в картине Зичи. Но с точки зрения формы выражения мысли или чувства произведения искусства распадаются на литературные произведения, если выражены словами, на музыкальные произведения, если выражены звуками, на художественные произведения, если выражены красками (живопись) или внешними очертаниями (скульптура и архитектура). С точки зрения средств выражения музыкальные произведения приближаются к литературным, как только записываются и отпечатываются в форме нот^[8].

3) Недостаточно наличности творческой деятельности, недостаточно выражения ее в словесной или письменной форме — необходимо еще, чтобы подобное произведение предназначалось к обращению в обществе, к литературному обороту^[9]. Этот признак составляет необходимое условие, потому что возможны произведения, не лишенные творчества, облеченные в письменную форму и в то же время подлежащие свободной перепечатке вследствие ли своей цели или по некоторым социальным соображениям. Так, например, объявления, составляемые для рекламы, торговые циркуляры, прейскуранты и каталоги книжных магазинов, прокламации избирательных партий, программы претендентов на избрание — все эти произведения не имеют вовсе литературной задачи, и единственная цель их — возможно большее распространение среди общества, так что каждый контрафактор может оказать только услугу авторам, но ни в каком случае не причинить ущерба их интересам. Наше законодательство, устанавливая «литературную» собственность, очевидно имело в виду произведения, имеющие литературное значение, предназначающиеся к постоянному обращению в обществе с целью доставления ему научного материала и художественных впечатлений^[10].

По той же причине не могут быть признаны литературными произведениями, в смысле объектов авторского права, законы, административные распоряжения, военные приказы, судебные решения, потому что всем им, независимо от количества умственного труда, потраченного на них, совершенно чужда цель литературного обращения, их существование обусловливается целью поддержания государственного порядка^[11].

Конечно, решающим моментом в определении назначения интеллектуального произведения должно служить не намерение самого автора, а известная объективная мера способности данного произведения стать объектом литературного обращения. Представим себе известного государственного деятеля, хотя бы князя Бисмарка, составлявшего подробный дневник исключительно для себя, без всякой мысли об обнародовании его. Если бы какому-нибудь ловкому журналисту удалось выкрасть часть дневника и напечатать, мы имели бы перед собой несомненный случай контрафакции, хотя сочинение и не предназначалось для литературного оборота. Само по себе сочинение это, дневник, имеет все признаки литературного произведения, да и автор может впоследствии изменить свое намерение и опубликовать свои мемуары, составленные первоначально для самого себя: такая перемена намерения не должна иметь влияния на юридическую оценку отношений и действий людей.

Таково общее понятие о литературном произведении, которое должно было бы лежать в основе положительного законодательства взамен тех различных видов, указанием которых ограничиваются последние и ставят тем практику в затруднительное положение в случае появления нового рода литературных произведений.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению различных видов литературного творчества, посмотрим, какие выражения употребляют законодательства для обозначения объекта авторского права. Французское законодательство, основанное на старом законе 19 июля 1793 г., говорит только об ecrits еп tout genre как о предмете, подлежащем защите. Буквальный смысл выражения должен был бы привести к отрицанию такой же способности стать объектом права речей, лекций, но такое толкование отвергнуто французской юриспруденцией^[12]. Закон не дает более никаких признаков для отличия, какие же именно ecrits подвергаются защите от контрафакции и какие нет. Следовательно, из указанных трех признаков закон не упоминает ни о духовной деятельности творца произведения, ни о предназначении его к литературному обороту; даже тот признак, которого касается французский закон, форма произведения, представлен, как мы только что видели, не вполне удачно.

Местные германские законодательства употребляли прежде для обозначения объекта авторского права выражение literarische Erzeugnisse, но общегерманский закон 1870 г. отступил от этого термина ввиду возможных на практике сомнений и воспользовался словом Schriftwerke. Этот термин является, с одной стороны, слишком узким, не допускающим по буквальному смыслу включения речей, лекций, рефератов, с другой, слишком широким, признающим авторское право за создателем каждого произведения, если только оно облечено в письменную форму, хотя бы то был стенографический отчет^[13],

И здесь науке приходится определять более точно границы данного законом термина^[14].

Несравненно правильнее термины, употребляемые новейшими законами, итальянским 1882 г. и бельгийским 1886 г. Первый предметом авторского права признает opera dlell’ingegno, устраняя тем третий из указанных нами признаков, именно предназначение к литературному обращению, второй употребляет выражение oeuvre litteraire, несомненно, более всего подходящее цели института.

Английское право со свойственным ему неумением делать обобщения в законодательстве употребляет частное, видовое выражение book, которое должно служить для обозначения таких литературных произведений, которые не подходят под понятие о книге. Необходимо делать некоторую натяжку, чтобы подвести под этот термин всякую брошюру, всякую статью, помещенную в периодическом издании, но под него совершенно уже невозможно подвести речи.

Такую же неточность допускает и русское законодательство. Сначала наш закон дает правильное понятие, озаглавливая весь институт правом собственности на произведения наук и словесности. Это выражение само по себе удовлетворительно и, если уступает в чем выражению «литературные произведения», так это только в некоторой сложности. Но оно, несомненно, включает в себя все требуемые признаки: 1) духовное творчество; 2) письменную или словесную форму; 3) литературное назначение.

Однако закон в целях, вероятно, краткости оставляет это заглавное выражение и в отдельных постановлениях употребляет, по примеру английского права, выражение «книга», но, не выдерживая даже этой терминологии, закон прибегает еще к другим — «произведение», «сочинение», «труды». Ввиду такого разнообразия выражений, невыдержанности терминологии мы должны держаться более общего выражения, нашедшего себе место в заглавии закона.

Указанное понятие о литературном произведении при его общности не делает излишним более близкое рассмотрение некоторых видов духовного творчества как объектов авторского права. Такое подробное исследование частностей вовсе не должно входить в задачу законодателя, который может ограничиться одним общим указанием на литературное произведение, но составляет обязанность науки, являющейся в этом, как и во многих других случаях, помощницей и советницей судебной практики. Некоторые виды литературных произведений способны возбудить сомнение в том, действительно ли они принадлежат к этой категории.

1. Каждое без исключения сочинение является продуктом духовного творчества не только самого автора, но и окружающей последнего среды и предшествующих трудов. Наука двигается вперед путем постепенного наслоения, причем для прочности всего построения необходимо, чтобы каждый новый слой был крепко связан с нижележащими. Ученый не может сделать вклада в науку, если не изучит предварительно все сделанное до него его предшественниками по специальности. При чтении чужих произведений в ум его невольно и бессознательно проникают чужие убеждения, мысли, которые нашли себе здесь благоприятную почву для произрастания; другие взгляды, напротив, возбуждают в нем протест и вызывают самостоятельный процесс в его мыслительной деятельности. Не только в научной области, но даже в изящной литературе поэт или романист схватывают тенденцию времени, создают типы не только по непосредственным наблюдениям, но и вследствие чуткого отношения к науке и прессе, заимствуют друг у друга сюжеты. Все это нисколько не подрывает оригинальности произведения даже с точки зрения литературной критики. Юридическая точка зрения в этом отношении уже последней, потому что она признает оригинальность там, где литературная критика ее отвергает. Если литературная критика докажет, что известное научное сочинение представляет собой переложение другого научного произведения, если она докажет, что известная драма составляет заимствование из драмы другого писателя, то ее решение нисколько не обязательно для юриста в деле признания того или иного произведения объектом авторского права.

Указанное несоответствие применимо особенно к трудам компилятивного характера, в которых обнаруживается заимствование не только мыслей, идей, но и формы, внешней оболочки их. Труды компилятивного характера, представляющие собой малоперерабо- танное заимствование и оставляющее явные следы такого отношения к чужим произведениям, могут быть разделены на следующие виды по степени возрастания самостоятельности автора: а) хрестоматии;

Ь) сокращения; с) компиляции в тесном значении слова; d) комментарии.

Хрестоматии представляют собой сборники статей, заимствованных из произведений других авторов без изменения формы и соединенных по особому плану. Сокращения имеют место не только в научной сфере, где под именем конспектов они составляют сжатое изложение мыслей известного ученого, но и в области изящной литературы, где допускаются издания крупных произведений словесности с опущением подробностей, как например, в романах Вальтер Скотта, Диккенса. Компиляцией в тесном значении слова называется сочинение, не представляющее ничего оригинального, а только переработку мыслей и выводов, находящихся в произведениях других авторов. Наконец, комментарий представляет собой издание чужого сочинения с присоединением примечаний: критических, исторических, библиографических, пояснительных. И в этом отношении литературное понятие о комментарии не совпадает с понятием юридическим. Комментарий на известный закон, на сочинение древнего автора не представляет никакой особенности сравнительно с прочими литературными произведениями. Закон и старинное сочинение составляют общественное достояние, а потому при обсуждении оригинальности обращается внимание на один только комментарий, и несомненно, комментарий может оказаться гораздо оригинальнее, чем какое-нибудь систематическое произведение. Юриста интересует только тот случай, когда комментарий издается к сочинению, которое составляет еще само объект авторского права. Подобные комментарии возможны в каждой научной области. Предположим, что ввиду трудности понимания «Капитала» Карла Маркса кто-нибудь берет на себя разъяснение текста страница за страницей. Представим себе, что ввиду сенсационного значения известной политической или философской брошюры политический или научный противник прибегает к доказыванию заимствования автором идей у других писателей и с этой целью к брошюре прилагает такой подстрочный комментарий^[15]. Юриста интересует еще другой случай комментирования, когда автор избегает совершенно выражения собственных взглядов, а прилагает к известному сочинению, ставшему общественным достоянием, например Адама Смита, или к какому- нибудь закону сводное приложение мнений по каждому вопросу многочисленных писателей^[16].

Если рассматривать сочинения этого рода с точки зрения силы духовного творчества, вложенного в них, то можно прийти к мысли, что они менее всех других заслуживают защиты со стороны закона. Но нельзя отвергать их общественного и особенно педагогического значения. Хрестоматии, содержащие в себе образцы лучших произведений отечественной литературы, являются важным пособием для преподавания, устраняя трудность отыскания лучших мест непосредственно в сочинениях классических писателей. Нельзя же отвергать ту несомненную пользу, какую приносили и приносят хрестоматии по словесности вроде Галахова или по истории вроде Гуревича. «Хотя эти чужеядные растения, проявляющиеся в виде сборника чужих трудов, полезны и выгодны как для публики, так и для самих компиляторов, но ввиду слишком грубо нарушаемого ими авторского права им должен быть положен предел и на них следует распространить общее запрещение контрафакции со всеми его последствиями»^[17]. С этим взглядом нельзя согласиться. При несомненной пользе, приносимой этого рода сочинениями и превосходящей нередко значение оригинальных произведений, едва ли можно считать их вредными для интереса авторов. Если кто пожелает познакомиться с произведениями Некрасова, тот, конечно, приобретет собрание его сочинений, а не ограничится несколькими лучшими местами, помещенными в сборнике словесности. Если кто захочет ознакомиться с русской историей по Соловьеву или Костомарову, тот приобретет сочинения этих писателей, но не прибегнет к исторической хрестоматии. Обязывать же детей, чтобы они из-за нескольких образцовых мест приобретали полное собрание сочинений каждого писателя, значило бы преградить или во всяком случае затруднить дело общественного образования^[18].

Сокращенная обработка чужих произведений также имеет свое педагогическое значение. Большой объем некоторых исторических романов, наполненный массой подробностей, представляющих, быть может, немалый интерес для взрослых, отталкивает от чтения детей, затрудняя их внимание. Умелой рукой компилятор может выбросить лишнее для ребенка и сохранить существенное, которое даст представление об эпохе и исторических ее деятелях. Отвергать педагогическое значение таких работ нельзя, но можно указать и на вредную сторону подобных сокращений, когда они имеют в виду не детей, а взрослых лиц, возбуждают в последних поверхностное отношение к литературе и науке, как например, конспекты университетских курсов. Однако из-за вреда, приносимого сокращениями, не следует упускать из виду доставляемой ими пользы и отвергать их возможность стать объектом авторского права. В том случае когда сокращение представляет собой изложение содержания какого-либо сочинения своими словами, вопрос не возбуждает сомнений с юридической стороны. Но если компилятор только сократил объем сочинения, выпустив одни фразы и сохранив другие с незначительной лишь связью, восполняющей пробелы, тогда автор может заявить свои права и преследовать за контрафакцию, потому что здесь несомненный случай перепечатки. Поэтому приобретение авторского права на подобного рода сокращения возможно только с условием предварительного разрешения автора.

Что касается указанных видов комментария, то не все они могут быть допустимы. Если комментатор предлагает полное издание сочинения другого писателя, то его примечания будут способствовать тому, что всякий предпочтет приобрести сочинение с объяснениями, нежели без них, вследствие чего окажется явный подрыв интересам автора. Когда же издается закон или сочинение, ставшее общественным достоянием, с приложением мнений, замечаний, объяснений различных писателей, которые имели случай высказаться по этому вопросу, то такой комментарий должен обсуждаться как хрестоматия.

Посмотрим теперь на отношение положительных законодательств к трудам компилятивного характера.

Французское законодательство обходит молчанием настоящий вопрос, но юриспруденция высказалась в пользу признания хрестоматий и сокращений за объект авторского права^[19]. Итальянский закон 1882 г. также не дает ответа на этот вопрос. Напротив, германский закон содержит следующее постановление: «не считается противозаконной перепечаткой дословное цитирование отдельных мест или незначительных частей уже опубликованного сочинения, или включение уже изданных сочинений небольшого размера в сочинение большего объема, если только по своему основному содержанию оно представляет самостоятельное научное произведение, а также включение в сборники, которые составляются из сочинений нескольких писателей в видах церковного, школьного, или педагогического употребления или с какой-либо специальной литературной целью; предполагается, однако, что будет сделано указание автора или сочинения, из которого произведено заимствование»^[20]. Подобное же постановление встречаем в австрийском праве. «Не считается контрафакцией включение отдельных статей, стихов и т. п., заимствованных из более обширного сочинения, из какого-либо обозрения или периодического издания, в сочинение новое и самостоятельное по своему содержанию, в особенности в сочинение критическое или в сборник сочинений нескольких писателей, составленный со специальной литературной целью или предназначенный к употреблению в церкви или школах. Однако источник заимствования должен быть точно указан и взятая статья не должна превосходить печатного листа того сочинения, из которого заимствована, а также не может быть напечатана отдельной брошюрой»^[21]. Редакция австрийского закона, по существу сходного с германским, уступает значительно последнему по своей ясности. Несколько иначе ставит вопрос бельгийское законодательство: «право автора не исключает права делать цитаты, когда они имеют критическую, полемическую или педагогическую цель»^[22]. Закон не определяет точнее объема возможного цитирования, но обращает главное внимание на мотив, побуждающий к заимствованию. Строже относится к компиляциям испанское законодательство, которое признает авторское право за лицами, сделавшими заимствование или сокращение, только с условием разрешения со стороны автора^[23].

Русское законодательство относится весьма снисходительно к компилятивным трудам: «Помещение в хрестоматиях и других учебных книгах каких-либо статей или отрывков из других сочинений не почитается самовольным изданием, хотя бы таковое заимствование в сложности разных мест книги составляло и более одного печатного листа»^[24]. Таким образом закон не ставит никаких затруднений для создания сочинения, сотканного из литературных произведений различных писателей, если только оно имеет педагогическое предназначение. Закон не выставляет даже того требования, которое содержится в западных законодательствах, — это указания источника заимствования. Конечно, педагогическая цель хрестоматий сама побуждает к указанию, перу какого автора принадлежит тот или иной отрывок. Но закон делает возможным появление такого учебника, составитель которого сопоставил бы отрывки из разных авторов в порядке, дающем целостное представление о предмете, и притом без всякого указания на источник заимствования. Закон даже не ставит никаких пределов цитированию в отношении объема. Правда, из постановления, допускающего, чтобы таковое заимствование «в сложности разных мест книги составляло и более одного печатного листа», вытекает a contrario, что подряд в одном месте цитата не должна превышать этого объема. Но автору не гарантировано то, что его сочинение не будет цитировано почти целиком, только с перерывами. Нельзя не признать, что закон в этом отношении мало оградил интересы авторов^[25].

В отношении другого рода компилятивных трудов, сокращений, конспектов закон не дает никаких руководящих определений, если сокращение представляет изложение чужого сочинения собственными словами. Если же компилятор захотел бы сократить сочинение с сохранением подлинных фраз автора, то он встретился бы с постановлением закона, допускающим выписку из чужого произведения только при соблюдении двух условий:

• 1) чтобы выписка не содержала в сложности более третьей части книги;
• 2) чтобы текста самого компилятора было не менее как вдвое против ссылок из книги^[26].

Тем же самым постановлением преграждается возможность издания чужого произведения с собственным комментарием, но открывается полная свобода издания закона или сочинения, ставшего общественным достоянием, с приложением выписок мнений различных писателей на ту или другую статью закона, на то или другое место старого литературного произведения.

Наконец, что касается последнего способа компиляции, когда сочинитель перерабатывает в новую форму труды нескольких авторов, излагает их мысли своими словами, хотя и не прибавляет ни одного собственного взгляда, ни одной самостоятельной идеи, то с юридической стороны нельзя ничего возразить против способности такой компиляции стать объектом авторского права, потому что внешняя самостоятельность формы соблюдена в достаточной степени.

• 2. Объектом авторского права может быть также перевод литературного произведения с одного языка на другой. С юридической стороны перевод возбуждает двоякого рода вопрос:
• 1) возможен ли перевод без согласия автора; и
• 2) подлежит ли он защите как самостоятельное произведение?

Однако не следует думать, что второй вопрос стоит в непосредственной зависимости от разрешения первого. Если бы мы ответили отрицательно на первый вопрос, то все же второй остался бы открытым в том случае, когда автор дал свое согласие; вопрос остается открытым в отношении перевода сочинений древних авторов, сочинений, ставших общественным достоянием, сочинений иностранных писателей, не подлежащих защите в месте совершения перевода. Вопросы подлежат нашему рассмотрению не с точки зрения международной защиты, но только национальной, в пределах одного и того же государства. Если эти вопросы не имеют большого значения в таких странах, как Франция, где весь народ употребляет один и тот же язык, то они возбуждают интерес в тех странах, где, как в Австрии и России, под одной властью находится несколько национальностей, имеющих самостоятельную литературу и свой особый язык.

Возможность перевода сочинения без согласия автора не может быть оправдываема самостоятельностью формы переводного произведения. Если объектом авторского права является не содержание, а форма, то перевод, говорят, представляет настолько особую, новую форму, что может считаться самостоятельным предметом права. Однако это положение достаточно, может быть, для признания за переводчиком авторских прав, но оно не в состоянии объяснить, почему имущественные интересы автора должны безнаказанно страдать. Совершенно правильно замечает Вехтер, что «если некоторые желают устранить расширение понятия о контрафакции на переводы, основываясь на самостоятельности этого труда, то следует заметить, что в настоящем вопросе дело идет не о том, что такое перевод сам по себе (с этой точки зрения перевод должен во всяком случае подлежать защите), но что он такое в отношении к переведенному оригиналу»^[27].

Если экономическое основание авторского права заключается в необходимости предоставления литературному труженику материального обеспечения его существования, если ограничения этого права, весьма существенные, устанавливаются ввиду общественного интереса, то следует обратить внимание на то обстоятельство, насколько свобода переводов нарушает материальную обеспеченность автора и насколько она соединена с интересом всего общества.

В такой стране, как Россия, литературное произведение становится доступным той национальности, на языке которой оно написано. Потребителями книги, написанной на польском языке, являются, прежде всего, поляки; книги, написанной на немецком языке, — немцы. Но при совместной государственной жизни каждое, сколько-нибудь выдающееся произведение будет тотчас же переведено на другие языки и станет предметом потребления со стороны иной категории граждан. Справедливо ли возлагать на одну часть граждан содержание автора и освобождать от этой обязанности всех прочих, хотя все они в равной степени пользуются литературным произведением. Автор сочинения, написанного на польском языке, имеет сравнительно незначительный круг читателей, и этим обстоятельством объясняется высокая цена польских книг^[28]. Между тем лучшие произведения польской литературы становятся тотчас достоянием русского общества, пользующегося ими в переводе без необходимости вознаграждения автора. Если бы перевод был поставлен в зависимость от согласия автора, если бы таким образом автор мог получать гонорар за перевод, его сочинения на национальном языке тотчас же понизились бы в цене. Романы Генриха Сенкевича переводятся в журналах, издаются особо, имеют большой сбыт, и это обстоятельство может нисколько не отражаться на материальном положении автора. Существуют в России такие национальности, которые не могут дать автору даже того обеспечения, какое имеет польский писатель. На какой сбыт, на какой круг читателей может рассчитывать автор сочинения, написанного на татарском языке?

Таким образом, нарушая интересы автора, которые должны стоять на первом плане, свобода переводов не соединена также с общественным интересом, потому что она производит искусственное различие между гражданами одного и того же государства, обязывая одних к поддержанию материального существования автора и освобождая прочих от этой обязанности. Поэтому право перевода должно быть тесно связано с авторским правом и должно продолжаться в течение всей жизни автора. Только смерть последнего может развязать руки переводчикам и предоставить им полную свободу.

²

Против этого могут заметить, что запрещение перевода без согласия автора порождает некоторую непоследовательность, когда допускается сокращение сочинения. «Разве качество труда переводчика не таково же, как качество труда, например, Куно-Фишера, в сжатом виде изложившего главнейшие философские системы?»^[29]. Если бы даже допустить, что перевод сочинений Канта представляет труд не менее почтенный, чем сжатое изложение его философской системы, то все же для запрещения перевода существуют основания, которые чужды сокращенной переработке произведения. Сокращенное изложение философской системы предназначается для круга читателей, которым недоступны чтения сочинения в подлиннике по неподготовленности или по недостатку времени. Между тем такая популяризация представляется в высшей степени полезной для общества. Сокращенное издание романа, положим, Вальтер Скотта, предназначается для детей, которых могло бы затруднить чтение исторических деталей этого романиста, а не для взрослых, которые предпочтут сочинение в его полном виде. При значительной общественной пользе сокращенных изданий они не наносят существенного вреда интересам автора, потому что предназначаются для особого круга потребителей. Напротив, перевод отнимает у автора значительный круг читателей. Поляки, немцы предпочтут иметь дело с польским переводом русского автора, нежели трудиться над чтением его в подлиннике, когда они не совсем свободно владеют русским языком^[30].

Нельзя опасаться, что автор, пользуясь своим исключительным правом, не допустит перевода на другой язык: его личный интерес заключается в возможно более широком распространении его произведений, в возможно большей известности его имени, а имущественное вознаграждение, которое он вправе получить от издателя перевода, послужит всегда побудителем к разрешению. Только ожесточенная национальная озлобленность может заставить писателя запретить перевод его сочинений на ненавистный ему язык. Но следует думать, что такие случаи, если и представятся, будут в высшей степени редкими, потому что наука и художественное образование скорее всего смягчают национальную нетерпимость: наука и искусство, хотя и носят национальный отпечаток, имеют задачи общечеловеческие, но не узкогосударственные. Если бы даже такой случай и имел место, то свобода переводов была бы нарушением воли автора, едва ли оправдываемым общеобразовательной пользой его произведений.

Второй вопрос, вызываемый существованием переводов, заключается в том, можно ли признать за ними все свойства, которые необходимы для объекта авторского права? Этот вопрос, как мы уже видели, независим от первого. Перевод книги иностранного автора, не пользующего юридической защитой в данной стране, перевод сочинения, которое перестало уже быть объектом авторского права, наконец, перевод сочинения с разрешения автора — все эти случаи возбуждают вопрос, составляет ли переводная форма предмет исключительного права переводчика, может ли он, в свою очередь, запрещать перепечатку его перевода? Прежде всего следует заметить, что один перевод вовсе не устраняет возможности других переводов того же сочинения, подобно тому как одна разработка известной темы одним писателем не исключает появления других сочинений на ту же тему. Если наиболее интересные произведения иностранной литературы, например, Спенсера, Бокля, романы Золя вызвали у нас появление нескольких переводов, то ни один из переводчиков не вправе претендовать на ущерб, причиняемый ему переводом другого, подобно тому, как автор учебника по древней истории, г-н Иловайский, не может иметь никакого юридического возражения против появления такого же учебника г-н Трачевского.

Вопрос заключается в том, можно ли признать за переводом характер литературной самостоятельности, служащей основанием для представления ему юридической защиты. Едва ли утвердительный ответ может встретить сильные возражения. Если многие переводы, в особенности переводы романов, фельетонов, не требуют от переводчика особенного умственного труда, особенной подготовки, так что каждый, владеющий обоими языками может легко справиться с этой задачей, то существуют такие переводы, где переводчику приходится подняться на умственную высоту самого автора; приходится проявить силу фантазии, не уступающую творчеству автора оригинала. Переводы классических писателей, подобные переводам Тацита г-ном Модестовым или Геродота, Фукидита, Полибия г-ном Мищенко требуют громадной эрудиции, знания языка и литературы, чтобы вникнуть в тонкости языка и передать их с возможной точностью. Перевод философских сочи¹

нений Канта, Гартмана или Шопенгауэра мог быть доступен только таким подготовленным лицам, как гг. Владиславлеву, Козлову или Фету, получившим философское образование и поднимавшимся на ту высоту умственного кругозора, на которую увлек их переводимый философ. Но где особенно проявляется литературная самостоятельность переводчика, так это в переводах поэтических произведений. Чтобы передать в стихах на русском языке произведения Мицкевича или на польском языке произведения Пушкина, нужно обладать значительной творческой способностью, иногда не уступающей силе создателя оригинала. Переводы Горация, сделанные Фетом, переводы немецких поэтов, сделанные Жуковским, должны, несомненно, рассматриваться как самостоятельные литературные произведения.

Такой характер переводов побуждает признать за переводчиками те же исключительные права на издание перевода, как и за авторами. Если рядом с такими переводчиками, обнаруживающими самостоятельную творческую деятельность, юридической защитой будут пользоваться переводчики, труд которых сводится почти к механическому, то не следует упускать из виду, что и вообще среди литературных произведений встречается немало таких, в которых интеллектуальный труд представляется весьма незначительным. Разбор переводных трудов является также мало благодарной задачей, как и разбор вообще всех литературных произведений по степени участия творческой деятельности автора.

Посмотрим теперь на отношения положительных законодательств к переводу и переводчикам. Постановления их представляются в высшей степени разнообразными.

Для Франции настоящий вопрос представляет небольшое сравнительно значение ввиду полного единства языка в этой стране. Сочинения, писанные на мертвых языках, составляют слишком редкое явление, чтобы обратить внимание общества на их переводы. Поэтому французское законодательство не дает никаких определений относительно свободы переводов и признания за ними самостоятельной защиты.

В юриспруденции французской замечается некоторое разногласие по поводу свободы переводов^[31], но в отношении признания за переводом способности быть объектом авторского права французская периодическая литература высказывается вполне единодушно^[32].

Некоторые законодательства придерживаются системы признания за автором литературного произведения исключительного права на перевод его, как входящего в содержание авторского права. Таково воззрение бельгийского закона 1886 г., который постановляет, что

«право автора на литературное произведение заключает в себе исключительное право издания или разрешения перевода»^[33]. Такого же взгляда придерживается испанское законодательство, признающее за переводчиком право литературной собственности на перевод только в тех случаях, если оригинальное произведение принадлежит иностранцу, если сочинение стало общественным достоянием, если получено разрешение автора^[34].

Иные законодательства признают за автором исключительное право перевода только в течение известного периода времени, по прошествии которого открывается полная свобода перевода. К этому разряду относится итальянское законодательство, утверждающее за автором исключительное право перевода в течение 10 лет с момента первого издания; во всяком случае переводчик произведения науки или словесности пользуется всеми правами автора в отношении перевода^[35]. Швейцарское законодательство, установив принцип, что авторское право содержит и право перевода, присоединяет в этому замечание, что такое исключительное право перевода принадлежит автору только при том условии, если он осуществит его в течение первых пяти лет со времени появления оригинала. Независимо от этого, закон признает за переводами вполне характер объектов авторского права^[36].

Наконец, группа законодательств отвергает в принципе за автором исключительное право перевода, но признает его при соблюдении некоторых условий. Германское законодательство в виде исключений признает за автором право на перевод и запрещает как контрафакцию самовольный перевод со стороны других лиц:

• 1) когда оригинал написан на одном из мертвых языков и перевод совершается на один из новых языков;
• 2) когда автор выпустил свое сочинение одновременно на нескольких языках^[37] и перевод делается на один из принятых автором;
• 3) когда автор сохранил за собой право перевода надписью на заглавной странице и притом с условием, что сам начнет перевод не позже как через год, и окончит не позже как через три. Этот срок, и без того непродолжительный, сокращается до 6 месяцев в отношении драматических произведений.

Рядом с этим германский закон постановляет, что переводы пользуются такой же защитой, как и оригинальные сочинения^[38]. По австрийскому законодательству не считается контрафакцией перевод на какой бы то ни было язык, если только автор не сохранил за собой право перевода надписью на заглавной странице или в предисловии. Если автор издал свое сочинение одновременно на нескольких языках, каждое издание считается оригинальным. Сам по себе перевод подлежит защите, как и оригинал^[39]. Венгерский закон 1884 г., как более новый, усвоил себе взгляд общегерманского закона и в отношении переводов буквально повторяет постановления последнего^[40]. Несколько иначе разрешает вопрос голландское законодательство. Подобно германской группе законодательств, и голландское признает свободу перевода, исключая того случая, когда автор сохранил за собой надписью право перевода и притом выполнил его в течение трех лет. Но в противоположность германским законодательствам, голландское постановляет, что в случае одновременного издания на нескольких языках оригинальным считается только одно из изданий, именно то, которое пожелает признать таковым сам автор, а за молчанием его — написанное на его национальном языке^[41].

Из обозрения приведенных законодательств обнаруживается, что все они единогласно признают за переводом необходимые условия для объекта авторского права и что разногласие возбуждается только вопросом об отношении перевода к оригиналу, о свободе перевода.

Обращаясь к русскому праву, мы замечаем в нем чрезвычайно благоприятное отношение к переводам. В покровительстве нашего законодательства переводам, в уравнении их с оригинальными литературными произведениями проявляется исторический факт недостаточной отечественной производительности и необходимости пользоваться трудами западной научной и изящной литературы.

Мы видели, что вопрос о переводах разбивается на два вопроса: о свободе переводов и о защите их от перепечатки. Первый вопрос разрешается в русском законодательстве иначе, нежели на Западе. Русское законодательство не признает связи между авторским правом и правом на перевод и предоставляет полную свободу переводить сочинения, изданные не только за границей, но и в пределах империи. «Книга, перепечатанная в России, может быть издана в переводе на какой-либо другой язык, только без приложения оригинального текста»^[42]. Нельзя согласиться с мнением профессора Табашникова, будто эта свобода относится только к сочинениям, напечатанным за границей и в России лишь перепечатанным. «Употребленное в законе слово «перепечатанная» прямо указывает, что автор тех книг, кои впервые изданы в России, вправе запретить издание их сочинений в нашем отечестве даже в переводе на другой язык. Это право признается за ними безусловно и без особенного ограничения во времени»^[43]. Такое буквальное толкование не соответствует внутреннему смыслу закона. Употребленное в законе выражение «перепечатанная» очевидно выбрано неудачно и стоит вместо «напечатанная». В самом деле, не только в то время, когда был издан русский закон, но даже в настоящее время у нас сильно развиты переводы иностранных сочинений, тогда как простая перепечатка на том же языке не имеет почти никогда места. Какая цель была у законодателя выдумывать такой казуистический случай, не имеющий бытовой подкладки?

Неправильность толкования профессора Табашникова обнаруживается из дальнейшего развития мысли законодателя в той же статье, устанавливающей исключение из указанного общего правила. «Сочинители таких книг, для которых были необходимы особенные ученые изыскания, имеют исключительное право на издание оных в России и на других языках; но о намерении своем воспользоваться сим правом они должны объявить при издании оригинальной книги и выдать свой перевод до истечения двух лет со времени получения из цензуры билета на выпуск подлинника. При несоблюдении сих условий издание оной книги в переводе оставляется на волю каждого»^[44]. Здесь нигде не говорится о перепечатке, об издании сочинения за границей, напротив, несоблюдение указанных условий подчиняет и ученые сочинения, напечатанные в России, той свободе перевода, которая признается для всех прочих литературных произведений. Свобода переводов признается нашей юридической литературой^[45], а также правительствующим сенатом по делу Каразина, предъявившего иск к S. Petersburger Herold за перевод его романа «Голос крови». Далее, запрещение перевода ученых сочинений обставлено формальностями настолько неясными, что уничтожает возможность осуществления автором своего права. Во-первых, что следует понимать под книгами, для которых были необходимы особенные ученые изыскания, вообще ли ученые сочинения или только те, которые соединены с предварительными исследованиями, например по медицине, физике, когда требуется ряд наблюдений^[46].

Допустим, что закон имел в виду вообще ученые работы. Остается открытым, какого рода объявление должно быть сделано автором для сохранения за ним права перевода, кому и в какой форме, достаточно ли обозначения на книге^[47], или необходимо опубликование в ведомостях^[48]. Далее, не всегда требуется разрешение цензуры для печатания книги. С какого же момента в таком случае должно исчислять двухлетний срок?

Признавая свободу переводов почти без всяких ограничений русский закон считает перевод объектом авторского права и неоднократно делает приравнение переводчиков к авторам: «Каждый сочинитель или переводчик книги имеет исключительное право пользоваться во всю жизнь своим изданием и продажей оного по своему усмотрению как имуществом благоприобретенным»^[49]. Закон, конечно, не запрещает появления новых переводов того же сочинения, если только перевод представляет собой самостоятельный труд второго переводчика^[42].

Наше законодательство не предусматривает вовсе того случая, когда автор выпускает свое сочинение одновременно на нескольких языках или, если не одновременно, то с предупреждением перевода со стороны постороннего лица. А между тем такой случай легко может представиться в стране, населенной различными национальностями. Финляндский публицист, выпускающий в свет полемическую брошюру, не может довольствоваться мнением местной прессы, но желал бы знать мнение русских газет и журналов, которые были бы очень затруднены финским языком. Нет никакого сомнения, что при одновременном издании на нескольких языках возможно всегда появление перевода на язык, которым сам автор не воспользовался, например, книга, изданная на немецком и русском языках, может свободно быть переведена на польский, французский язык. Весь вопрос заключается в том, можно ли допустить перевод на один из тех языков, которым воспользовался автор, следует ли считать оригиналом только одно издание и какое именно? За молчанием закона следует прийти к тому заключению, что каждое издание на любом языке должно считаться оригиналом, потому что у нас нет никаких руководящих правил для отличия оригинала от переводов. Если так, то никто не вправе издавать перевод сочинения на том языке, на котором он издан уже самим автором.

3. К числу объектов авторского права наше законодательство относит произведения народного творчества и древние рукописи.

Произведения народного творчества выражаются в песнях, пословицах, сказках, повестях, сохранившихся одним изустным преданием. Особенность их с юридической стороны состоит в отсутствии автора, которому могло бы принадлежать право авторское. Точно также и древние рукописи, случайно находимые, не имеют субъекта права, потому что нередко они принадлежат неизвестному автору, как например, летописи, а если даже автор их известен, то время погасило все частные права. Это отсутствие субъекта права и возбуждает вопрос, не следует ли признать такое качество за тем, кто впервые отыскал рукопись и издал ее в свет, за тем, кто взял непосредственно из уст народа его произведения и сделал их достоянием печати? Не принадлежит ли исключительное право издания тому лицу, которое вводит в литературный оборот произведение, не бывшее в нем до того времени?

Признать авторское право за лицом, которое не может считаться автором, значило бы извратить основное понятие об институте авторского права. Как бы много работы не потратил собиратель народных песен или преданий, не он их автор; как бы много труда не употребил нашедший древнюю рукопись на прочтение ее, не ему принадлежит содержание и форма произведения. Нередки случаи, когда издание подобных сочинений не соединено вовсе с предварительным трудом, потому что народная песнь могла быть записана лицом, случайно проезжавшим мимо того места, где пел ее народ, рукопись могла быть случайно найдена тем, кто перебирал книги стариной библиотеки.

Но, быть может, отвергая за издателем древних рукописей или произведений народного творчества авторское право, следует признать за ним исключительное право на те поправки, вставки, дополнения, которые восстановляют пробелы в рукописи и выясняют ее текст. Несомненно, такое восполнение, предполагая большое знание дела, научную подготовку со стороны издателя, соединяется с затратой значительного труда. Однако, как ни почтена в этом случае работа ученого, нельзя не согласиться с замечанием, что «из того, что данный художник реставрировал картину Рафаэля, Корреджио, Рубенса, Тициана и др., никто не станет заключать, что самая картина принадлежит именно реставратору, как бы ни был труден процесс реставрации, какого бы искусства он не потребовал»^[51].

Признание исключительного права издателя на рукопись в полном объеме или только на сделанные в ней восполнения должно вредно отразиться на научном движении, задерживая постепенные усовершенствования в разъяснении истинного текста. Такие усовершенствования возможны только в том случае, когда рукописи подвергаются неоднократному изданию, причем каждый последующий издатель присоединяет к сделанным восполнениям еще новые, от себя, процесс, который встречает отпор в законодательном постановлении.

Ввиду этих соображений необходимо отвергнуть за издателем произведений народного творчества, а также древних рукописей исключительное право издания, которое, не составляя авторского права, представляется какой-то особой привилегией^[52]. Такого права не знают современные положительные законодательства, оно было известно только прусскому земскому праву и баварскому законодательству^[53].

Напротив, наше законодательство постановляет, что первые издатели народных песен, пословиц, сказок и повестей, сохранившихся одним изустным преданием, пользуются такими же правами, как и сочинители новых книг, равным образом и первые издатели древних рукописей, что, однако ж, не препятствует другим издавать те же летописи или другие древние манускрипты с полнейшего, вернейшего или почему-либо отличного списка^[54]. Таким образом для нового издания исторического памятника, положим, «Русской Правды», уже изданного, необходимо отыскание какого-нибудь отличного списка, в противном случае второй издатель, который, может быть, обогатил науку новым истолкованием сомнительных мест, восполнением пробелов, рискует подвергнуться обвинению в контрафакции со стороны первого издателя, который выпустил в свет впервые найденную рукопись без всякой проверки и дополнений, а может быть, даже с грубыми ошибками. Такое явление, как способное тормозить развитие науки, особенно исторической, должно быть признано, безусловно, неправильным.

4. Специальный юридический интерес представляют частные письма в качестве объекта авторского права. Само собой понятно, что нет ничего особенного в том случае, когда автор избирает форму письма для своего литературного произведения, как например, Монтескье в своих «Персидских письмах» или у нас Щедрин в своих «Письмах к тетеньке». В этом случае мы имеем дело с обыкновенным литературным произведением, облеченным ввиду известной литературной цели в форму писем. Рассмотрению нашему не подлежат служебные письма, которые в силу такого своего характера не могут быть объектом авторского права. Положим, известное лицо было прикомандировано к другому, назначенному для производства следствия по какому-нибудь выдающемуся делу, для контроля за его действиями, положим, посылается за границу агент для известных наблюдений. Если они свои донесения производили не в форме официальных бумаг, а посредством писем, то последние не подлежат частному праву, так что в случае нахождения их впоследствии в архиве министерства и некоторого исторического интереса они могут быть опубликованы с разрешения надлежащего начальства без опасения для издавшего подвергнуться судебному преследованию со стороны самого автора или его наследников.

Речь идет о переписке частных лиц между собой. Письма выдающихся общественных деятелей, писателей, художников, артистов могут представлять большой литературный интерес для обрисовки их характера, их направления. В частных письмах человек больше всего проявляет свою натуру, потому что он не сдерживается мыслью, что каждое его слово будет прочитано публикой и подвергнуто критике. Если знакомство с биографией выдающихся личностей представляет высокий интерес, то понятно значение подобных писем для составления понятия о характере внутренней жизни этих людей. Может быть, не каждому общественному деятелю приятна мысль об оглашении после его смерти таких интимностей, которые он тщательно скрывал от любопытного глаза, может быть, он ожидает, что то или другое обстоятельство, неизвестное его современникам, отразится дурно на памяти потомков. С этой точки зрения общественный деятель вправе говорить о «нарушении воли» его, когда обнародуются его письма, не предназначавшиеся к литературному обороту^[55], и едва ли общественным интересом можно оправдывать подобное нарушение воли^[56]. Общественный интерес заключается в возможно большем распространении литературных произведений, в установлении условий, благоприятствующих такой распространенности, но он не может требовать, чтобы достоянием публики стали письма, которые не могут считаться литературными произведениями как не предназначавшиеся к литературному обороту. Однако гораздо легче решить этот вопрос в принципе, чем осуществить решение на деле. Действительно, если бы даже запретить опубликование частных писем умершего автора, то все-таки для каждого обладателя таких писем остается полная свобода ознакомления публики с его содержанием, подобно тому, как никому нельзя воспретить обнародовать свои воспоминания об известном общественном деятеле, сообщать его разговоры. Да и какая может быть санкция запрещения? Денежный штраф не всегда действителен, когда ожидается значительный спрос на издание; тюрьма, ссылка, лишение прав были бы слишком суровыми наказаниями, несоответствующими представлению современного общества; конфискация издания оказывается недостаточной, когда большая часть книг разошлась уже в публике. Ввиду этого, как ни неприятна должна быть для автора мысль об издании впоследствии его переписки, ему приходится примириться с невозможностью избежать оглашения интимностей его частной жизни.

Частные письма как объект авторского права представляют особенность, неизвестную другим видам литературных произведений (если они должны быть включены в эту категорию с юридической точки зрения), и заключающуюся в том, что они составляют одновременно предмет двух прав, права собственности и авторского права. В самом деле, посылая кому-либо письмо, автор последнего передает адресату право собственности на бумагу, на рукопись^[57]. Но авторское право принадлежит не адресату, не собственнику рукописи, а только автору. Осуществление авторского права стеснено в данном случае правом другого лица. Только при согласии обладателя рукописи вручить ее издателю возможно приступить к печатанию писем, только при разрешении субъекта авторского права можно выпустить в свет такие письма. Отсюда очевидно, что только стечение воли двух правообладателей может привести к изданию частных писем. Соответственно этому наше законодательство постановляет, что «частные письма, не предназначавшиеся для публики, могут быть издаваемы в свет только с согласия как того лица, коим они писаны, так и того, к коему писаны; в случае же смерти их обоих или одного кого-либо, с согласия наследников»^[58].

Постановление это, совершенно правильное, не находит себе ничего подобного в западных законодательствах, которые почти совершенно обходят молчанием настоящий вопрос. За молчанием закона юриспруденция, как практическая, так и научная, склоняется к тому взгляду, что право обнародования частных писем принадлежит не адресату, а исключительно автору их или его наследникам. Во французской практике известен случай опубликования писем Бенжамен Констана к г-же Рекамье через Эмиля Жирардена в газете Presse 1849 г. Письма попали в руки Жирардена через г-жу Коллэ, которой они были переданы адресатом. Но по требованию наследников Констана и г-жи Рекамье дальнейшее печатание по приговору суда было остановлено и право на издание писем признано за наследниками автора^[59]. В 1856 г. в Берлине вышли в свет два сборника: Schillers Briefe и Gothes Briefe, которые содержали в себе письма, напечатанные ранее издательской фирмой Котта. Иск последнего против издателя сборников был отвергнут судом на том основании, что Котта приобрел право не от автора или его наследников, а от адресата^[60]. Тот же взгляд проводится и в английской практике^[61].

Конечно, нельзя отвергать и за адресатом права обнародования того или другого письма, когда имеется в виду полемическая цель, когда оно вызывается необходимостью обороны литературной чести. Такая цель опубликования всегда легко может быть отличаема от коммерческой цели воспользоваться имущественной выгодой, что представляется, несомненно, незаконным^[62].

В смысле объекта авторского права частные письма едва ли могут иметь значение в форме единичной; имущественную ценность приобретает только издание сборника писем известного общественного деятеля. В этом отношении не следует устанавливать различия между письмами, имеющими характер литературного произведения и не обладающими такими свойствами, между литературными письмами и письмами чисто семейного, делового характера^[63]. Во-первых, каждое письмо, так как оно не предназначается к литературному обороту, не может быть названо литературным произведением. Во-вторых, в письме самого интимного характера, которое автор, может быть, менее всего желал бы видеть опубликованным рядом с семейными вопросами, могут быть затронуты важнейшие общечеловеческие задачи, могут встретиться замечательно поэтичные страницы, написанные под влиянием действительно переживаемого чувства. Как ввиду этих обстоятельств установить различие между письмами литературными и нелитературными? Следует склониться к тому взгляду, что вообще все письма, без различия их характера, могут быть объектом авторского права^[64].

5. Так как литературное произведение по приведенному выше определению допускает не только письменную, но и словесную форму, то словесные произведения могут на общих условиях составить объект авторского права. Однако в отношении словесных произведений замечается в положительных законодательствах стремление, с одной стороны, отвергнуть за некоторыми, несомненно, литературными произведениями юридическую защиту, с другой стороны, расширить за пределы понятия о литературном произведении.

В разряд словесных произведений входят: 1) академические лекции; 2) публичные лекции; 3) рефераты в ученых обществах; 4) проповеди; 5) речи различного рода: торжественные, судебные, парламентские, в земстве, в думе. Одни из этих произведений как публичные лекции представляют чистый тип литературного произведения, в отношении других, как например, проповедей, возбуждается некоторое сомнение, наконец, за третьими следует, безусловно, отвергнуть такое название, как например, за речами в думе или земстве. Распространять юридическую защиту на каждую более или менее продолжительную речь человека, делать ее предметом исключительного права было бы, конечно, странно, и потому необходимо произвести оценку, насколько каждый из указанных видов произведений заслуживает или, вернее сказать, нуждается в защите.

Каждая лекция, проповедь, речь, прочитанная или произнесенная, не исключает возможности более или менее подробного отчета в газетах и журналах. Такое сообщение совпадает вполне с намерением самого автора сделать как можно более известными высказанные им мысли. Лектору будет очень лестно повторение в периодической прессе его основных взглядов, референту должно быть приятно, что его доклад возбудил интерес не только в умах специалистов, но и в обществе, адвокат будет очень рад разнесшейся славе об его удачной защите. Но это сообщение может перейти пределы гласности, за которыми столкнется с интересом противоположного характера. Если адвокат, прокурор, земский деятель ничего не могут иметь против буквального воспроизведения их речей, то ученый, прочитавший публичную лекцию, поэт, продекламировавший публично свои еще ненапечатанные стихи, могут быть против точного воспроизведения, слово в слово, сказанного ими, так как имели в виду сами напечатать лекцию, речь, стихи, проповедь. Между тем такое буквальное воспроизведение, немыслимое в прежнее время, становится вполне возможным благодаря изобретению таких средств, как стенография и в последнее время фонография.

Посмотрим, насколько каждый из указанных видов словесных произведений заслуживает защиты против подобного буквального воспроизведения.

Коснемся прежде всего академических лекций как возбудивших наиболее споров. Под именем академических мы понимаем лекции, читанные в аудитории высшего учебного заведения перед определенным кругом слушателей, в противоположность публичным лекциям; кроме того, академические лекции читаются в силу обязанностей профессора, получающего за то особое вознаграждение, публичные же лекции составляют добровольное приношение с его стороны на пользу общества.

Против защиты академических лекций как объектов авторского права выставляют возражение, что они не могут считаться литературными произведениями как не предназначенные к литературному обороту, а только для данной аудитории. Совершенно справедливо, что лекция как лекция не имеет литературного назначения, но при этом упускается двойственный характер лекции. Лекция является продуктом, результатом продолжительных занятий профессора, кропотливых исследований, многочисленных опытов. Побуждаемый частью обязанностью профессора, частью — любовью к учащемуся юношеству, он идет поделиться с ними своими открытиями, своими мыслями. Но если его сообщения носят действительно оригинальный характер, составляют вывод его собственных исследований, профессор никогда не ограничится небольшой аудиторией, а всегда будет иметь в виду сделать свое открытие достоянием всего общества путем печати. Эта мысль будет держаться в нем, когда он готовится к лекции, она будет сопровождать его, когда он войдет в аудиторию^[65]. Конечно, большинство лекций не представляет ничего оригинального, нового, но и перепечатка их не представляет никакого интереса.

Не составляет ли, однако, обязанность профессора читать лекции препятствие к признанию за последними характера объекта авторского права, не служит ли тому препятствием и то обстоятельство, что он уже получил вознаграждение в виде жалования?^[66] Против этого можно заметить, что обязанность чтения не исключает его авторского права уже потому, что профессор обязывается только к ознакомлению данных лиц, т. е. слушателей его аудитории, с состоянием преподаваемой науки в момент преподавания. Это обстоятельство не исключает возможности получения вознаграждения за те же чтения перед другой аудиторией, тем менее за ознакомление всего общества с его взглядами на известную науку. Подготовив своих слушателей, передав им свои мысли и знания, профессор не отказался от общего права на форму изложения, подобно тому как каждый автор напечатанного сочинения, сделав свои мысли достоянием всего общества, сохранил за собой исключительное право воспроизведения своей работы^[67]. Служебный характер и государственное вознаграждение не имеют вовсе применения к лекциям, читаемым приват-доцентами, которые не получают жалования и не являются должностными лицами. Признав свободу печатания профессорских лекций, пришлось бы иметь дело с немалыми практическими затруднениями: лекции приват-доцента, составлявшие его авторское право, становились бы общественным достоянием с назначением его профессором и наоборот, лекции профессора, бывшие общим достоянием, переходили бы в разряд объектов авторского права, как только профессор перешел в разряд приват-доцентов^[68].

К чему сводится авторское право профессора, издавшего свой курс заранее, прежде нежели кому-нибудь из его слушателей пришла идея воспользоваться стенографией и воспроизвести сходный в существенных чертах курс? Ввиду такой возможности ни один профессор не решится на затраты, необходимые на издание, когда он может опасаться, что через год появится его же курс, выпущенный по более низкой цене.

Свобода распространения лекций профессора может принести, помимо имущественного ущерба для автора, еще значительный вред для науки. Форма лекции далеко не всегда литературная, профессор говорит со своими слушателями, не гоняясь за округленностью фразы, повторяет те места, которые ему кажутся трудными для усвоения. Воспроизведенная в таком виде лекция может подвергнуться жестокой литературной критике и притом совершенно незаслуженно. Лекции, издаваемые самим профессором, будут всегда более обработаны, снабжены примечаниями, необходимыми для дальнейших работ и лишними на лекции, свободны от грубых ошибок, возможных со стороны стенографа^[69].

Если академические лекции возбуждают еще некоторое сомнение как объекты авторского права, то защита публичных лекций как чистого типа литературных произведений не подлежит оспариванию. Публичная лекция не связана с должностными обязанностями ее автора, с государственным вознаграждением, она может быть прочитана лицом, не занимающим никакой должности, а если и состоящим на государственной службе, то во всяком случае не обязанным к чтению. Публичная лекция, как и печатаная брошюра, имеет литературное назначение, обращена к неопределенному числу слушателей^[70]. Поэтому публичная лекция, свободная от тех возражений, которые делаются против защиты академических лекций, подлежит вполне общим основаниям, признаваемым для защиты литературных произведений^[71].

Наиболее сомнений, и вполне основательных, вызывают речи как объект авторского права. Сюда относятся различные торжественные речи, застольные, похоронные, юбилейные и т. п., речи судебные, речи парламентские, в думе, в земстве. Все эти словесные произведения, как бы ни были художественно отделаны, как бы ни были они важны с научной стороны^[72], не предназначены к литературному обороту, а имеют свой особую, специальную цель, составляют необходимое условие общественной деятельности.

В отношении представителей общества, депутатов, гласных не может, говорят, существовать запрещения печатания их речей, потому что общество непосредственно заинтересовано в гласности, должно иметь самые подробные сведения, чтобы судить об их деятельности. Депутаты или гласные не ожидают материальной поддержки в дозволении печатания их речей^[73]. Так как подобные речи говорятся по поводу событий дня, то интерес их поглощается данным делом. Точно также речи прокурора, адвоката, народного представителя теряют свой интерес за пределами того дела, по поводу которого они были произнесены. Изданная отдельно, речь каждого из этих деятелей представляет мало интереса как оторванная от своей почвы^[74].

Однако эти соображения, приводимые обыкновенно в оправдание постановлений положительных законодательств, едва ли могут быть настолько убедительными, чтобы действительно провести различие между лекциями и подобными речами. Если речь не представляет интереса вне того судебного и государственного дела, того события (смерти, юбилея), которые послужили поводом в их появлению, то они и не станут печататься посторонними лицами. Если же они появились в печати, значит, они возбудили интерес в обществе помимо той обстановки, среди которой были произнесены. Почему речь прокурора, адвоката, депутата не может представлять такого интереса? На Западе нередко речи депутатов не только печатаются полностью в газетах, но тотчас же появляются в громадном количестве брошюр. То обстоятельство, что адвокат произносил речь по обязанности, за вознаграждение, также мало говорит против признания за ним авторского права, как в вопросе о лекциях: произнеся защитительную речь, он исполнил свою обязанность, за это он получил вознаграждение, но все же это обстоятельство не влияет на его положение как автора. Если мы отвергаем вообще значение имущественной обеспеченности данного автора, то она не должна играть роли и в вопросе об авторском праве адвоката, депутата, гласного, положение которых может быть вовсе не обеспеченным.

Утверждают, что адвокаты, депутаты и все иные общественные деятели заинтересованы в возможно большем распространении высказанных ими мнений^[75]. Но разве этот мотив чужд литературным труженикам? Разве поэт, романист, ученый не желают, как высшей награды, распространения своих сочинений среди публики?

Общественный интерес был бы вполне удовлетворен дозволением печатания подобных речей в периодических изданиях, газетах, журналах, но воспроизведение их в отдельном виде в форме брошюр должно составлять право только самих авторов. Если представляется как бы предосудительным делать подобные речи предметом исключительного права, то это обстоятельство вызывается не тем или другим родом произведений человеческого ума, но той ненормальностью экономических отношений, которая вызывает на рынок, как товары, продукты духовного творчества.

Если возможно еще некоторое сомнение относительно отдельных речей, то оно казалось бы совершенно неуместным, когда дело идет о собрании речей в виде целой книги, как например, судебные речи Кони или Андреевского. Их появление вовсе не связано с интересом данного дела, а имеет чисто литературное назначение. Издание судебных речей имеет в виду представить образец красноречия или юридической логики, издание речей депутата, министра имеет своей задачей характеристику деятельности данного лица^[76]. Здесь общественный интерес отступает совершенно на второй план и выступает промышленный интерес издателя-книгопродавца. Границы авторского права определяются борьбой общественного интереса с авторским, но при отсутствии первого победа всегда будет на стороне последнего, чей бы интерес не выступал против него.

Перейдем к рассмотрению положительных законодательств.

Французское право не упоминает вовсе о речах и даже, говоря об ecrits еп tous genres, возбуждало прежде сомнение, возможно ли подвести под это понятие словесные произведения. Если в настоящее время вопрос этот решен юриспруденцией в положительном смысле, то все же остается широкое поле для разногласия. Относительно лекций профессора юриспруденция склоняется к признанию за ними способности быть объектами^[77]. Относительно судебных речей не существует однообразного мнения, одни высказываются за их защиту^[78], другие против^[79]. Такое же несогласие господствует по вопросу о значении сборника речей: одни утверждают, что если каждая речь в отдельности не подлежит защите, то не может ей подлежать и совокупность^[80], другие отстаивают самостоятельное литературное значение собрания речей^[81].

Германское законодательство, как новое, не могло упустить важности вопроса и установило два рода словесных произведений. Защите подлежат, как объекты авторского права, речи, имеющие педагогическое, назидательное или занимательное значение^[82]. Напротив, представлена полная свобода перепечатывания речей, произнесенных в судах, в представительных учреждениях политических, общинных или церковных, на политических или иных собраниях^[83]. Закон касается только отдельных речей, но мотивы, приложенные к общегерманскому закону, предусматривают сборники речей. «Члены имперского и земских собраний, общинных и церковных учреждений принуждены допустить печатание посторонними лицами не только отдельных речей, но также сборника этих речей. Было, конечно, принято во внимание, что подобные сопоставления речей могут иметь в своем основании злую цель, но нельзя упустить из виду, что лица, посвятившие себя общественной жизни, должны развить в себе нечувствительность к подобным уколам». Эти соображения справедливо признаются слабыми для оправдания свободной перепечатки в форме сборника целых речей государственного деятеля, адвоката, прокурора^[84].

Таково же отношение австрийского закона к словесным произведениям. Запрещается печатание речей, имеющих своей целью назидание (проповеди), обучение (лекции) или доставление удовольствия^[85]. Остальные речи не подлежат защите и могут быть свободно перепечатываемы. Относительно сборников закон умалчивает. Венгерский закон, как более новый, дает более полные постановления. Прежде всего закон разрешает: 1) сообщения о публичных прениях; и 2) воспроизведение речей, произнесенных при публичных обсуждениях и прениях^[86]. Этим постановлением закон устанавливает a contrario юридическую охраняемость всех прочих видов словесных произведений, например, университетских лекций, проповедей, что и подтверждается другим постановлением, охраняющим воспроизведение, обнародование или продажу словесных произведений, лекций, имеющих назидательную или педагогическую цель^[87]. Кроме того венгерский закон восполняет пробелы австрийского и германского законодательств, запрещая воспроизведение в виде сборника без согласия автора речей, произнесенных при публичных обсуждениях или прениях, при каких бы то ни было обстоятельствах, по какому бы то ни было вопросу^[88].

Обычной для английского права своеобразностью отличаются постановления английского закона 1835 г. (Act for preventing the publication of lectures without consent). «Лица, получившие за вознаграждение или по другим причинам право присутствовать при каком-либо чтении (at any lecture), не приобретают в силу этого одного обстоятельства права печатать, воспроизводить или обнародовать это чтение»^[89]. Такая защита чтений поставлена, однако, в зависимость от соблюдения некоторых формальностей, а именно: письменного предупреждения мирового судьи за два дня до чтения. Указанное положение не применяется «к чтениям, имевшим место в университетах, школах или общественных заведениях, лицами, обязанными к тому в силу дарения, вклада или учредительного устава»^[90]. Таким образом это оригинальное постановление оставляет вне защиты лекции профессоров, т. е. тот род словесных произведений, который на континенте менее всего возбуждает сомнений в способности быть объектом авторского права. Такая неправильность законодательной точки зрения нашла себе в последнее время отпор в практике. По делу Caird, профессора Глазговского университета, который преследовал одного из своих слушателей за напечатание его стенографированного курса философии, палата лордов в качестве судебной инстанции высказалась в 1887 г. в пользу признания за профессором авторского права на его лекции^[91].

Образцовым следует считать, по нашему мнению, отношение к рассматриваемому вопросу со стороны итальянского законодательства. Считая объектом авторского права вообще все продукты ума (орет del ingegno), итальянский закон подводит под это понятие и словесные произведения. К этому оно присоединяет следующее постановления: «речи, произнесенные в публичных собраниях по предмету, имеющему общественный или государственный интерес, в частности, речи, произнесенные в законодательных учреждениях, могут быть свободно опубликованы и воспроизведены в отчетах заседаний и в периодических изданиях; но запрещается воспроизведение речей в отдельном издании как каждой особо, так и в виде сборника речей одного лица»^[92]. Нельзя не признать, что в приведенном постановлении законодатель сумел весьма искусно соединить интерес гласности с ненарушимостью авторского права.

Такого же взгляда придерживается и бельгийское законодательство, которое постановляет, что «авторское право применяется не только к письменным произведениям, но также к лекциям, проповедям, речам и ко всякому иному словесному выражению мысли; однако речи, произнесенные в законодательном учреждении, в публичном заседании суда или в политических собраниях, могут быть свободно печатаемы, но автору принадлежит исключительное право воспроизведения их в отдельном издании»^[93]. К тому же типу законодательств принадлежит и испанское, признающее за автором речей исключительное право воспроизведения их каждой в отдельности или в виде сборника и допускающее печатание парламентских речей без согласия автора только в специальном органе Diario de las sessiones, а также в политических газетах^[94].

Как смотрит наш закон на словесные произведения? Его взгляд представляется в высшей степени благоприятным для авторов и даже переходит пределы, за которыми стесняется общественный интерес. В самом деле, закон считает преступлением, если «кто без согласия сочинителя напечатает произнесенную или читанную им публично речь или иное сочинение»^[95]. Последнее прибавление указывает на то, что словесное произведение, чтобы быть объектом авторского права, должно представлять собой известную цельность как по развитию мысли, так и по форме изложения. Нельзя признать за сочинения слова, сказанные в земском собрании в ответ на чье-нибудь предложение, отрывок из прений судебных, научных и т. п. При наличности подобной цельности всякое словесное произведение составляет для автора объект исключительного права распространения путем печати^[96]. Из буквы закона следует заключить, что не только отдельное издание чьей-нибудь речи, но даже стенографическая передача в газетах является противозаконной. Газеты и журналы не вправе воспроизводить на своих страницах полного и дословного текста речи адвоката, прокурора, диспутанта на ученом диспуте, речи по случаю похорон общественного деятеля, по случаю юбилея и т. п. Конечно, никто из этих лиц не решится преследовать периодическое издание за напечатание его речи, которой таким образом придается большая известность, и мы ежедневно видим на страницах газет самые подробные судебные отчеты. Но не следует забывать, что это обстоятельство только факт, не имеющий под собой юридической основы^[97].

Распространяя запрещение не только на речи, но и на иные сочинения, закон устраняет возможность воспроизвести печатным образом такие словесные произведения, как например, рассказы Горбунова, Андреева-Бурлака и др., стихи, впервые прочитанные их автором публично, рассказы, отрывки из повестей и романов. Под приведенное запрещение закона подходит воспроизведение на страницах журнала записанных посредством стенографии новых драматических произведений, которые автор до постановки на сцене не отдавал в печать. Само собой разумеется, что запрещение охватывает также сборники речей, принадлежащих одному какому-нибудь лицу.

6. Некоторую особенность в качестве объекта авторского права представляют периодические издания, газеты и журналы. Главным образом внимание следует сосредоточить на газетах, потому что журналы, ежемесячные, общие, а тем более специальные, приближаются по своему значению к книгам. Напротив, газеты, под которыми понимаются периодические издания, выходящие не реже как раз в неделю^[98], имеют немало своеобразных бытовых черт, которые не могут остаться без влияния на юридическое положение.

Газеты играют в настоящее время такую значительную общественную роль, которая невольно отражается на прочих видах литературных произведений. Газета стала насущной потребностью современного человека, который с лихорадочной поспешностью стремится ознакомиться ежедневно с событиями дня как в мире политическом, так и той небольшой среды, в которой он живет. Этот интерес к текущим вопросам, приковывающий к газете, в то же время отрывает от иного рода произведений: большие книги политического содержания, даже более значительные брошюры, далеко уступают по своему значению передовым статьям, а крупные романы, при всем своем значении, уже принуждены видеть часть литературного рынка в руках фельетонов^[99]. Поэтому многие ученые, желая выразить взгляд, имеющий интерес для всего общества, прибегают к газетной форме, лучшие писатели изящной литературы берут на себя обязанности снабжать газеты рассказами, этюдами, новеллами.

Это участие выдающихся литературных сил в газетах поднимает их литературное и юридическое значение как объекта авторского права. Но в газетах есть другая сторона — а именно: насколько сильно возбужден интерес газетными сообщениями, настолько быстро он проходит и уступает место другим интересам. Это обстоятельство, т. е. ско- ропроходимость интереса к содержанию газеты, отражается на вопросе о защите статей, в ней помещенных, и о свободе заимствований одним периодическим изданием у другого. Интерес к событиям дня заставляет допустить для газет исключение из общего правила о запрещении печатать речи, рефераты, публичные лекции, проповеди и т. п. словесные произведения; это печатание не приносит вреда имущественным интересам автора потому, что интерес к газете, в которой они нашли себе место, пропадает через день, много через неделю. Это второе обстоятельство заставляет допустить большую свободу перепечатывания одной газетой из другой известий, сообщений, корреспонденций в целом, буквальном виде. Каждая газета заинтересована в том, чтобы эти сообщения были помещены у нее ранее, нежели в других периодических изданиях. Но с помещением их она считает свою обязанность перед обществом исполненной и свой интерес достигнутым. Газета привлекает к себе внимание умением ранее других давать известия, а затем для нее уже безразлично, что те же известия появятся в других органах печати, хотя бы в дословном повторении. Спешность изготовления каждого номера не допускает тщательной обработки материала, газеты не успевают придавать новую форму сообщениям других газет. Поэтому, как известно, в газетном мире практикуется всюду буквальная перепечатка известий, без изменения формы^[100]. Ввиду этого обычай, а за ним некоторые законодательства относятся весьма снисходительно к подобным заимствованиям известий одними газетами у других. Обмен сообщений необходим особенно в большом государстве, как Россия, где каждая местность имеет свои интересы и свои органы печати. Поэтому происходит постоянный обмен материала между столичными и провинциальными газетами.

Ввиду указанных свойств периодических изданий подобная перепечатка не нарушает интереса газетного предприятия, напротив, она необходима для успешного хода газетного дела Газета, сколько-нибудь выдающаяся, заинтересована лишь в одном — чтобы взятые у нее известия носили ее торговое клеймо, чтобы обществу известно было, из какого источника они заимствованы. Чем чаще будет встречаться имя газеты, тем более поднимется ее значение, такое заимствование известий с обозначением источника представляется лучшей рекламой, лучшим способом распространения фирмы.

Действительно, необходимо признать, что газета до известной степени приближается к торговому предприятию. Конечно, возможен случай, что несколько лиц, воодушевленных известной идей, избирают газету как лучшее средство провести эту идею в общество, оказать на него влияние. Но подобные случаи представляют редкое исключение. При творении романов, стихов, ученых произведений автор в момент творчества далек от коммерческой цели, но при составлении номера газеты с ее известиями, телеграммами, политическими статьями, язвительными фельетонами высший мотив играет незначительную роль. Газета представляет такое же торговое предприятие, как и театральная антреприза. Возможен случай, что издатель, как и антрепренер, воодушевлен идеей служения обществу как тот — искусству, но в обыкновенном порядке вещей оба проникнуты коммерческой целью^[101]. Именно таким характером газетного предприятия объясняется и юридическое значение названия газеты: как название литературного произведения оно не может подлежать защите, как бы ни было бы оригинально, но как фирма предприятия оно составляет предмет исключительного права предпринимателя, т. е. издателя. Появление новой газеты, которая приняла бы название одной из газет, пользующихся уже известностью, например «Новости», «Новое Время», причинило бы, несомненно, имущественный вред той газете, имя которой было заимствовано^[102].

Рассматривая сложное и разнообразное содержание газеты, мы замечаем в нем двоякого рода произведения. С одной стороны, передовые статьи, корреспонденции, телеграммы, известия, хроника, отчеты заседаний судебных, административных и представительных учреждений, а также частных обществ, не имеющие печати автора и в то же время представляющие главный газетный интерес. С другой стороны, мы видим в газетах статьи научного и беллетристического содержания, составляющие как бы придаток к газете и носящие имя автора. Произведения второго рода после помещения их в газете составляют предмет исключительного права автора и потому ему одному принадлежит право преследования за перепечатку его статей, помещенных в газете и подписанных его именем^[103]. Издатель же может преследовать только за нарушение его прав по отношению к статьям первого рода.

Положительные законодательства не могли не принять во внимание особенностей периодического издания и посвящают ему специальные постановления. Исключением в этом отношении является устарелое французское право, которое обходит молчанием настоящий вопрос, что, понятно, порождает неустойчивость во взглядах практики, а вместе с тем — неопределенность отношений между газетами. Научная юриспруденция советует относиться снисходительно к газетным заимствованиям, но это еще не может считаться юридическим разрешением вопроса. «Юриспруденция приходит к признанию того начала, — говорит Рэнуар, — что произведения, нашедшие себе место в периодической прессе, составляют предмет исключительного права в той же степени и на том основании, как и все прочие произведения. Как периодические издания должны уважать в отношении друг друга это право, точно также они должны быть защищены против перепечатки их материала в других изданиях иного вида, за исключением значительной доли свободы цитирования, которая, естественно, должна быть предоставлена в отношении всего печатаемого в газетах»^[104].

Напротив, германское законодательство не обходит молчанием этого важного в бытовом отношении вопроса и придерживается, в общем, принципа свободы заимствований, определяя довольно точно ее границы. Закон предоставляет полную свободу перепечатывать отдельные статьи из периодических изданий, за исключением беллетристических произведений и научных исследований, а также иных, более значительных сообщений, если в начале их воспрещена перепечатка^[105]. Под именем беллетристических произведений германская юриспруденция понимает не только повести, рассказы, романы, драматические сцены, но также фельетоны сатирические и т. п.^[106] Научные исследования охватывают, конечно, и фельетоны научного содержания, например обозрение новых открытий, новых изысканий. Не подлежат защите как незначительные по объему краткие изыскания, исследования и советы всякого рода, именно в промышленном и сельском хозяйстве, сообщение о приемах и средствах в домашнем обиходе, литературная и художественная критика, театральные рецензии, рассуждения о постройках и планах украшения, предложения публичным учреждениям и т. д.^[107] Постановления германского права повторяет новый венгерский закон^[108].

Австрийское законодательство значительно снисходительнее относится к подобной перепечатке, чем германское или венгерское: политические газеты пользуются полной свободой заимствования друг у друга статей, какого бы то ни было содержания с одним только условием — указания источника заимствования^[109].

Весьма разумным представляется взгляд итальянского законодательства на настоящий вопрос. «Кто помещает свою работу в журнале или ином периодическом издании в одном или нескольких номерах, должен заявить в начале своей статьи, желает ли он сохранить за собой авторские права. За отсутствием такого заявления другие периодические издания вправе воспроизводить эти статьи с условием указания источника и имени автора»^[110]. В этом постановлении весьма искусно соединены интересы автора и ежедневной прессы, потому что авторы газетных статей только в редких случаях будут делать подобные заявления, только тогда, когда сочтут возможным отдельное издание. С другой стороны, указание источника заимствования, не нарушая свободы перепечатки, соответствует коммерческим интересам периодических изданий.

Такого же рода постановления содержатся и в швейцарском^[111], голландском^[112] а также испанском^[113] законодательствах.

Русское право по настоящему вопросу проявляет не только пробелы, но еще дает в своих постановлениях предмет для споров и пререканий. «Закон считает противозаконным, когда журналист под видом рецензии или под другим предлогом перепечатывает постоянно и вполне мелкие из чужих изданий статьи, хотя бы оные занимали и менее одного печатного листа, но случайное перепечатывание в каком-либо издании мелкой статьи, не занимающей более одного печатного листа, а равно и перепечатывание известий политических или относящихся к словесности, наукам и художествам с указанием источника, откуда оные заимствованы, не воспрещается»^[114]. В принципе законодательство наше допускает, следовательно, свободу заимствования, но совершенно неуместно обусловливает ее случайностью перепечатки. Какая же тут может быть случайность? Газета, перепечатывающая известие или телеграмму другой газеты, совершает это намеренно. Да и странно со стороны закона говорить, что «не считается контрафакцией, т. е. преступлением, случайное перепечатывание», как будто понятие случайности не исключает само собой понятия о преступном характере действия.

Затем закон наш, вместо того чтобы указать в виде исключения, какие статьи не подлежат свободной перепечатке, по примеру германского права, указывает, напротив, какого рода статьи могут быть заимствованы, отвергая такую возможность за статьями иного характера. Совершенно верно замечает профессор Табашников, что «трудно понять, почему привилегия на перепечатку предоставляется только по отношению к известиям политическим и известиям из области словесности, наук и художеств, и почему закон отказывает в этой привилегии известиям, касающимся будничной жизни народа или данной местности, а также относящимся к сельскому хозяйству, ремеслам, литературе, торговле и т. д.»^[115]. Конечно, ежедневная пресса очень мало обращает внимание на это постановление закона и в газетном мире проявляется свой особый modus vivendi, но несомненно, что отсутствие ясных законодательных постановлений может дурно отозваться на интересах авторов и издателей. С одной стороны, издатель одной газеты легко может преследовать другого издателя за контрафакцию, указав на перепечатки местных корреспонденций, разных отчетов, с другой — автор самостоятельной научной статьи или остроумного фельетона не имеет никаких средств, обеспечивающих его от повторения принадлежащих ему статей во всех периодических изданиях.

Авторы: Белов Вадим, Шершеневич Габриэль

• [1] «Установление понятия о литературном произведении, даже при уклоненияхсо стороны законодательства, остается в обязанности науки, которая только тем стесняется, что не может вносить в закон признаки, которые ему безусловно чужды» (Wachter:Das Autorrecht. S. 44). При отсутствии в законе общего понятия, заменяемого частичными указаниями, наука не обязана стесняться противоречием с тем или другим постановлением, а должна установить общее теоретическое понятие, в которому практикамогла бы тяготеть в случае сомнений; отступления закона от данного теоретическогопонятия должны быть толкуемы ограничительно, как исключения.
• [2] Напротив, Klostermann. Handbuch. Vol. II. S. 349.
• [3] Kohler требует непременно, чтобы сочинение носило отпечаток художественности, считая авторское право eine Species des Kunstschutzes. (Das Autorrecht. S. 295).
• [4] Решение гражданского кассационного департамента. 1868. № 478 по делу Никитина.
• [5] Атаг видит в этом аналогию с объектами права собственности «Здесь (в авторскомправе) происходит то же, что и в иных областях человеческой деятельности, в которыхум не играет столь значительной роли; в самом деле собственник маленькой хижины,незначительного участка, небольшого склада товаров пользуется такой же защитой каки богатые собственники дворцов, латифундий и громадных торговых заведений) (Derdiritti degli auttori. P. 46). Но разница в том, что хижина и т. п. защищается ввиду тогоинтереса, который она представляет для ее обладателя, между тем небольшое стихотворение защищается ввиду его общественного, литературного значения.
• [6] Оригинальностью заглавий, затрудняющих их перевод, отличается особенно Золя(La Curee. Pot-bouille).
• [7] В этом случае пришлось бы делать различие между оригинальными заглавиямии неоригинальными, нельзя же признать за Шекспиром авторского права на заглавие«Ричард III». Между тем разбор оригинальности заглавий привел бы к тем же затруднениям, для избегания которых закон защищает все вообще литературные произведения, не входя в рассмотрение их литературного значения. Poullet, отвергая праве литературной собственности на заглавия книг, признает, однако, исключительное правона них со стороны авторов как на клеймо или фабричные рисунки (Tratte de la proprietdlitteraire. P. 63). Едва ли это правильно; см. : Wachter. Das Autorrecht. S. 167.
• [8] Klostermann (Handbuch. Vol. И. S 248) утверждает, что «музыкальные композиции представляются художественными произведениями с чистой эстетической цельюи передаются при помощи органов чувств, но так как сообщение и воспроизведениеих происходит через посредство нот, то они составляют предмет книжной торговли,а не художественной, и потому должны обсуждаться по законам, изданным для литературных произведений». Однако основанием этому уравнению служит не вид торговли,потому что книгопродавцы нередко торгуют фотографиями и картинами, но одинаковый способ выражения и воспроизведения.
• [9] Wachter. Dae Autorrecht. S. 44 и 54 употребляет выражение «fur den literarischenMarkt», которое звучит несколько грубо, давая понять, будто все литературные произведения, подобно товарам, имеют рыночную цель; Победоносцев. Курс гражданскогоправа. Т. I. С. 634; Klostermann. Handbuch. Vol. II. S. 250—251; Daude. Urheberrecht. S. 13.Против этого признака восстает особенно Stobbe (Handbuch. Vol. III. S. 24—25), утверждая, что оно приводит к widersinnige Satze, но очевидно, он не вполне уяснил себе смыслэтого признака.
• [10] С этой точки зрения определение профессора Табашникова недостаточно: «всякоепроизведение, распространяемое в публике путем письменных знаков или устных слов,воспроизводящих не только его смысл, но и форму, обязанную своим происхождениеминтеллектуальному труду автора, может составить предмет авторского права» (с. 353),потому что под это определение подойдет приказ полицеймейстера.
• [11] Schaffle (Absatzverhaltnisse. S. 231) видит причину непринадлежности этого родапроизведений к объектам авторского права в ином обстоятельстве: «Приводимая обыкновенно в оправдание беззащитности этих произведений необходимость возможноболее широкого их распространения еще недостаточна, чтобы оправдать эту беззащитность. Дело в том, что в отношении этих произведений падает всякое основание вознаграждения авторского труда, следовательно, и вознаграждение посредством монополии; потому что авторами этих произведений являются служащие или иным способомоплачиваемые производительные классы, а потому далекие от мысли о вознаграждении труда (ohne Lohnahsicht): чиновники, судьи, адвокаты, представители народные,ораторы». Однако невозможно лишать авторской защиты произведения потому только,что авторы их пользуются материальным обеспечением из средств государственных илинародных. Если бы вообще все авторы были материально обеспечены, тогда не существовало бы института авторского права. За отсутствием же этого закон признаетавторское право за всеми вообще литературными деятелями, независимо от того обстоятельства, обладает ли тот или другой из них материальными средствами или нет. Еслибы закон захотел стать на точку зрения Шефлэ и делать разбор между обеспеченнымии необеспеченными авторами и лишал первых защиты, то он оказал бы тем вред вторым.Сочинения лиц обеспеченных подлежали бы свободной перепечатке и потому стоилибы на рынке дешевле сочинений авторов второй категории. Понятно, что в этом случаеспрос всегда будет преобладать на более дешевые произведения, чем на более дорогие,независимо от внутреннего достоинства. Таков последовательный результат исходнойточки зрения Шефлэ. Колер также неправ, когда отвергает способность этих произведений быть объектами авторского права, потому что «in alien diesen Fallen handelt es sichnicht urn eine kiinstlerische Production» (Das Autorrecht. S. 320). С этой точки зрения многие судебные решения, парламентские речи оставляют далеко за собой массу ежедневнопоявляющихся книг и тем не менее пользующихся защитой, которой лишены те.
• [12] Renouard. Vol. И. Р. 131 называет его interpretation judaique; см также : Blanc. Traitede contrefa^on. P. 14; Delalande. P. 28. Юриспруденция, положения которой восполняютв данном случае лаконизм закона, допускает самое широкое толкование, признаваяза литературное сочинение всякий труд, требующий для своего исполнения известнуюстепень умственного напряжения или известную степень художественного вкуса.
• [13] Поэтому нельзя согласиться с мнением германских юристов, будто это выражение выбрано очень удачно. «Прежние названия прусского законодательства и союзныхпостановлений лишены были точности и определенности» (Klostermann. Urheberrecht.S. 11). «Закон создал выражение Schriftweike, потому что действительно оно лучше всегообозначает защищаемый предмет» (Dande. Urheberrecht. S. 13).
• [14] Wachter (Das Autorrecht. S. 44, прим. 2) полагает, что и при таком словоупотреблении закон имел в виду только литературное произведение. «Ясно, что закон защищаетте и только те объекты, которые подходят под логически правильно установленное понятие о литературных и художественных произведениях, а с другой стороны, исключаетте, которые представляют собой неверное толкование этого понятия».
• [15] Например, Сэ издал в 1823 г. курс политической экономии Шторха и снабдил егооскорбительными по тону примечаниями (см. : Ингрэм. История политической экономии. 1891. С. 243).
• [16] Например, возможно издание т. X, ч. 1 с выпиской взглядов и толкования русскихученых на каждую статью.
• [17] Табашников. Литературная собственность. С. 377.
• [18] Lavollee полагает, что «подобное затруднение немыслимо, потому что учебныекниги составляются только из отрывков классических писателей, сочинения которыхдавно стали общественным достоянием» (Journal des economistes. 1887. Р. 376). Такоеутверждение представляется совершенно произвольным.
• [19] Renouard. Traite des droits d’auteurs, Vol. II. P. 98; Blanc. De la contrefagon. P. 72—73,однако с оговоркой: «суды принуждены будут тогда исследовать, могут ли сделанныеу автора заимствования причинить ему ущерб, насколько они важны по своему предмету и природе или по объему. Когда же суд признает возможность ущерба, то компилятор может быть обвинен в контрафакции, если не заручится разрешением автора.
• [20] Германский закон, § 7а.
• [21] Австрийский закон, § 5, п. Ь.
• [22] Бельгийский закон, § 13.
• [23] Испанский закон, § 5, п. 3; см. еще § 7.
• [24] Ст. 14 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [25] Профессор Табашников утверждает, будто «само собой разумеется, что компилятор, заимствуя свой материал из чужих сочинений, не утративших еще права на юридическую защиту, должен заручиться согласием авторов этих произведений, еслине желает совершить контрафакцию» (с. 376). Однако подобное положение не находитсебе никакого подтверждения в нашем законодательстве, а потому и не может бытьпринято.
• [26] Ст. 15 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [27] Wachter. Das Autorrecht. S. 203.
• [28] Сравнить, например, цену романов польских с русскими.
• [29] Табашников. Литературная собственность. С. 467. Klostermann. Das geistigeEigenthum. S. 389. «Die Thatigkeit des Uebersetz ist keine andere, als die jedes andersBearbeiters, z. B. des Kupferstechers oder des Musikers, welcher den Klavierauszug einerPartitur fertigt».
• [30] Поэтому нельзя согласится c Renouard. «Трудно представить себе, — говоритон, — какой вред мог бы причинить перевод обладателю оригинала? Различие внешнейформы мешает тому, чтобы установилось смешение или конкуренция. Читатели будутразличные. Кто в состоянии будет понять оригинал, всегда предпочтет его переводу,который никогда не бывает вполне точен» (Droits d’auteurs. Vol. II. Р. 38).
• [31] За свободу стоит Renouard. Vol. II. Р. 38; против нее высказывается Pardessus. Courede droit commercial. Vol. II. P. 346; Delalande. Etude. P. 115; Pouillet. Traite. P. 85; Lyon-Caenet Delalain. P. LI.
• [32] Renouard. Vol. II. P. 99; Blanc. Traite de contrefagon. P. 51; Delalande. P. 29.
• [33] Бельгийский закон, § 12.
• [34] Испанский закон, § 2, п. 2, § 12, 13, 14.
• [35] Итальянский закон, § 12 и 13.
• [36] Швейцарский закон, § 1 (в конце) и 2.
• [37] Например, Генрих Шлиман выпустил в 1869 г. свое сочинение «Итака, Пелопоннеси Троя» одновременно на французском к немецком языке, в 1874 г. точно также другойтруд «Троянские древности».
• [38] Германский закон, § 6.
• [39] Австрийский закон, § 5, п. с.
• [40] Венгерский закон, § 7.
• [41] Голландский закон, § 5 и 6.
• [42] Ст. 18 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [43] Табашников. Литературная собственность. С. 48А—436.
• [44] Ст. 18 прил. к ст. 420, т. X, ч. I.
• [45] Победоносцев. Курс гражданского права. Т. I. С. 646; Неклюдов. Руководство к особенной части русского уголовного права. Т. II. С. 395; Спасович. Права авторские и контрафакция. С. 34.
• [46] Подходит ли под требование закона книга профессора Иванюкова «Политическая экономия как учение о процессе развития экономических явлений», переведеннаянедавно на польский язык?
• [47] Табашников. С. 485.
• [48] Спасович. Авторские права и контрафакция. С. 63.
• [49] Ст. 1 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1; см. также : ст. 3, 4, 6, 8. 11, 12.
• [50] Ст. 18 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [51] Табашников. Литературная собственность. С. 391.
• [52] «Ein singulares Privilegium fur buchhandlerische Unternehmungen», по выражениюKlosterman. Das geistige Eigenthum. S. 229.
• [53] Preuss. Landrecht. Vol. I. Tit. 11, § 1032; баварский закон 2§ июня 1865 г., § 11.
• [54] Ст. 2 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [55] Гончаров. Нарушение воли // Вестник Европы. 1889, март.
• [56] Обнинский. Посмертное проявление и преемственность в авторском праве //Юридический Вестник. 1889, май.
• [57] Klostermann. Das geistige Eigenthum. S. 322. «Незачем исследовать, в чем заключается при обмене письмами causa traditionis или юридическое основание перенесениясобственности. Смотря по обстоятельствам, оно может представлять или дарение, илисоздание обязательства, или исполнение такового (при ответе на письмо). Несомненнаво всех этих случаях воля корреспондента перенести на другое лицо (адресата) не тольковладение, но и право собственности на письмо, поэтому отправитель никогда не можетвиндицировать последнее, а только при известных условиях (неудачном сговоре) требовать возвращения (condictio)». См. : Renouard. Traite des droits d’auteurs Vol. И. P. 294.
• [58] Ст. 9 прил. к ст. 420, т. X, ч. I.
• [59] Klostermann. Das geistige Eigenthum. S. 324; Blanc. De la contrefagon. P. 78.
• [60] Klostermann. Das geistige Eigenthum. S. 323.
• [61] Copynger. Law of Copyright. P. 43.
• [62] Табашников. Литературная собственность. P. 400.
• [63] Wachter. Das Autorrecht. S. 63, примечание 36; Dambach. Urheberrecht. S. 20.
• [64] Endemann. S. 22; Klostermann. Das Urheberrecht. S. 13; Табашников. Литературнаясобственность. С. 397; Copynger. Law of Copyright. P. 46.
• [65] Весьма метко замечает Pouillet, что «курс профессора подобен книге, открытойпред глазами его слушателей: если из факта покупки книги и вообще владения ею вытекает право прочтения ее и даже выучивания наизусть, то с другой стороны очевидно,что из права чтения и выучивания нельзя вывести права отпечатать книгу без согласияавтора и продавать ее в ущерб ему» (De la propriete litteraire. P. 57).
• [66] Schaffle. Absatzverhaltnisse. S. 231.
• [67] Справедливо замечает Renouard: «То, что профессор обязан по своей должностии пред государством — это лекция: прочитав ее, он исполнил свою обязанность. Вознаграждение было обещано ему за обучение и за слово; то, что остается сверх этого, —составляет его исключительное достояние» (Traite des droits d’auteurs. Vol. II. P. 145).Нельзя не согласиться также с замечанием Dalloza: «если материальная выгода от лекций профессора должна принадлежать кому-нибудь другому, так это, скорее всего,государству, которое уплачивает вознаграждение, но ни в каком случае не частномулицу, которое, издавая чужой курс, преследует свои коммерческие цели» (Ripertoirede legislation, de doctrine et de jurisprudence. P. 464).
• [68] Эти соображения совершенно достаточны и потому делают излишним предположение договорного отношения между профессором и его слушателями, которое препятствует последним издавать прослушанный курс. Такое предположение, лишенноевсякой реальной подкладки, делает Blanc. Traite de la contrefagon. P. 44.
• [69] Такие ошибки в области химии и медицины могли бы привести к весьма печальным последствиям.
• [70] Быть может, фонограф еще более сблизит публичную лекцию с брошюрой, когдафонограммы станут предметом торговли.
• [71] «Предоставление всякому печатать чужие лекции публичные уменьшило бы значительно число публичных лекций, даже оплачиваемых слушателями, в особенностиже бесплатных. Бесплатные лекции читались бы только лицами, не нуждающимисяни в каком вознаграждении за свой труд; плата за вход на лекции повысилась бы,потому что читающий рассчитывал бы на эту плату как на единственное свое вознаграждение» (Спасович. Права авторские и контрафакция. С. 40).
• [72] Например, судебная речь может содержать в себе совершенно научное толкование закона, речь над гробом знаменитого писателя может составлять блестящую характеристику его деятельности и роли в истории литературы.
• [73] «Не для того допущен оратор к трибуне, чтобы извлекать имущественный доходв качестве литератора» (Renouard. Traite des droits d’auteurs. Vol. И. P. 143).
• [74] Таково соображение, приводимое Панкевичем в объяснение германского закона,когда он говорит, что подобные речи «не пользуются защитой авторского праване потому, что они произнесены публично, как это можно было бы заключить из редакции этого параграфа, а потому, что они по самому содержанию не составляют цельногозаконченного произведения (?), а являются только Gelegenheitereden» (Объект авторского права. С. 169—170).
• [75] Как это полагает, например, профессор Табашников. Литературная собственность.С. 411—412.
• [76] Нельзя не заметить некоторого сходства между собранием речей и собраниемчастных писем. Как последние первоначально не имеют литературного значения, а приобретают его позднее, в сборнике, так точно и речи приобретают литературное значение только в собрании, за исключением, конечно, случаев, когда отдельная речь, каки письмо, могут иметь такое значение сами по себе.
• [77] Renouard. Vol. II. Р. 144; Blanc. Р. 42—48; Delalande. Р. 30. Мы уже видели уклоняющееся мнение Laboulaye.
• [78] Delalande. Р. 32.
• [79] Renouard. Vol. II. Р. 144.
• [80] Renouard. Op. cit. P. 144.
• [81] Pardessus. Cours de droit commercial. Vol. 165; Delalande. P. 33.
• [82] «Vortrage, welche zum Zwecke der Erbanung der Belehrung oder der Unterhaltungsind» (§ 5, n. b); смысл этих выражений не вполне уяснен германской юриспруденцией.
• [83] Германский закон, § 7, п. d.
• [84] Wachter. Das Autorrecht. S. 88, прим. 17. Klostermann утверждает возможностьзащиты такого сборника с условием переработки речей, но это само собой разумеетсяи притом нисколько не охраняет интересы автора (Das geistige Eigenthum. S. 168). См.также неправильное толкование германского закона у Панкевича. С. 171, прим. 24.
• [85] Австрийский закон, § 4, п. 2.
• [86] Венгерский закон, § 9, п. 3 и 4.
• [87] Венгерский закон, § 6, п. 2.
• [88] Венгерский закон, § 6, п. 6.
• [89] Английский закон 9 сентября 1835 г., § 3.
• [90] «То any lecture or lectures delivered in any university or public school or college,or an any public foundation, or by any individual in virtue of or according to any gift,endowment, or foundation» (§ 5).
• [91] Chavegrin. Journal da droit international prive. 1888. P. 634.
• [92] Итальянский закон, § 3, в конце.
• [93] Бельгийский закон, § 10.
• [94] Испанский закон, § 11 и 32, п. 2.
• [95] Ст. 13, п. 3 прил. к ст. 420, т. X, ч. 1.
• [96] Не имеет никакого значения то обстоятельство, была ли речь прочитана по рукописи или же была сказана без всяких письменных пособий. Это замечание относитсяк Klostermann, который стремится установить влияние этого обстоятельства на защитусловесного произведения (Das Urheberrecht. S. 20; Handbuch des Handelsrechts. Vol. II.S. 256).
• [97] Напрасно профессор Табашников пытается устранить предположение о запрещении печатать судебные речи тем, что «оно устраняется новыми судебными уставами,разрешающими свободно печатать обо всем, что происходило в открытом заседаниисуда» (Литературная собственность. С. 413). Судебные уставы ввели начало печатнойгласности, т. е. возможность для периодических изданий передавать обществу обо всем,происходившем на суде, но они вовсе не имели в виду отменять статьи о литературнойсобственности. Большая разница — разрешить печатать обо всем сказанном в заседаниии дозволить воспроизводить речи. Из права газет сообщать о происходившем на литературном вечере не следует еще право воспроизвести продекламированные стихи илипрочитанный рассказ.
• [98] Понятие о газете см. у Wachter. Das Autorrecht. S. 80.
• [99] Нельзя не заметить, что длинные романы вроде Ричардсоновских немыслимыуже в настоящее время и большие английские романы не вполне отвечают вкусу континентального читателя, а французы дошли даже до установления определенного объемаромана или сборника повестей (а 3 fr. 30 cent) — нечто вроде прокрустова ложа.
• [100] Это объясняется тем, что при составления номера не только подчеркивается наиболее интересное, но прямо вырезываются такие места и в этом виде сдаются в набор.
• [101] Ввиду этого характера г-н Победоносцев полагает, что «едва ли не вернее былобы право сего рода признать не авторским, а особым правом на издательскую фирму»(Курс гражданского права. Т. I. С. 644).
• [102] Однако в газетном предприятии нет признаков комиссионерства, как это предполагает профессор Табашников. Литературная собственность. С. 421: «таких образомиздателей журналов и газет по всей справедливости можно уподобить комиссионерам,служащим посредниками между писателями и потребителями (публикой)». Посредничество составляет признак общий всей торговой деятельности.
• [103] Табашников. Литературная собственность. С. 423. Но, конечно, такое право можетпринадлежать и самому редактору по представительству.
• [104] Renouard. Droits d’auteurs. Vol. II. P. 118; см. также : Blanc. De la contrefagon. P. 75.Delalande. P. 29.
• [105] «Als Nachdruck ist nicht anzusehen der Abdruck einzelner Artikel aus Zeitschriftenund anderen offentlichen Blattern mit Ausnahme von novellistischen Erzeugnissen undwissenschaftlichen Ausarbeitungen, sowie von sonstigen grosseren Mittheilungen, sofernan der Spitze der letzteren der Abdruck untersagt ist» (§ 7, n. b).
• [106] «Sofern sie sich iiberhaupt als auf selbststandiger geistiger Schopfung beruhende Werkeerzahlender Prosadichtung darstellen und nicht etwa lediglich dem Gebiete blosser nichtselbstschaffender, sondern nur nacherzahlender Anekdotenlitteratur angehoren» (Daude.Urheberrecht. S. 21; Wachter. Das. Autorrecht. S. 79; Klostermann. Urheberrecht. S. 16).
• [107] Таков длинный список, встречавшийся в мотивах комиссии по составлению германского закона.
• [108] Венгерский закон, § 9 и 2. Остается неясным в этом законе, требуется ли предохранительная заметка для всех газетных статей или только для последней категории,т. е. важных сообщений.
• [109] Австрийский закон, § 5в.
• [110] Итальянский закон, § 26.
• [111] Швейцарский закон, § 11а, п. 4.
• [112] Голландский закон, § 7.
• [113] Испанский закон, § 31.
• [114] Ст. 13 и 4 прил. ст. 420, т. X, ч. 1.
• [115] Табашников. Литературная собственность. С. 433.