ТРАДИЦИИ РУССКОГО ГОСТЕПРИИМСТВА: ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

...более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол; если не можете почтить его подарком, — то пищей и питьем: ибо они, проходя, прославят человека по всем землям, или добрым, или злым.

Владимир Мономах[1]

Пиры и застолья в русском фольклоре

Первые упоминания традиций, связанных с гостеприимством на Руси (с праздничными пирами и забавами), содержатся еще в русских народных сказках и былинных преданиях. Там пиры являются кульминационным событием, местом встречи всех основных действующих лиц описываемых историй. Принято считать, что в символике пира заключаются основные коды национальной культуры и психологии. Для власти пир был необходимым условием соблюдения придворного этикета, событием, которое объединяло вокруг правителя всех, кто так или иначе ему подчинялся или был зависим от него.

Пиршества, сытные обеды и иные праздничные гулянья сопровождали жизнь русской знати и русского народа, отражая наиболее знаменательные моменты их национального бытия. В них отражались их представления и мечты о счастливой и благополучной жизни. Пир был украшением серых буден, он вселял всем надежду на то, что в будущем жизнь будет прекрасней, чем в данный переживаемый всеми момент. Поэтому, изучая традиции русского застолья, мы приближаемся к самым сокровенным корням национальной культуры.

Традиция русского гостеприимства в устном народном творчестве. Как культурная традиция гостеприимство уходит своими корнями в глубокую родоплеменную древность[2]. Именно эти самые традиции и нашли свое отражение в русских народных сказках и былинах. Гостеприимство может пониматься как присущее определенному человеку качество, отражающее его положительное отношение и щедрость к принимаемым гостям[3].

Первые исторические следы традиции национального хлебосольства фиксируются еще в фольклорном наследии россиян. Русские народные сказки и былины передают традицию русского гостеприимства в устроении пиршеств и иных чествований гостей и своих героев. Традиционный диалог Бабы-яги и Ивана содержит формулу гостеприимства, что, прежде чем расспрашивать о чем-либо гостя, его следует «накормить-напоить, баню истопить, а потом уж и спрос вести». Уходящий в непроглядную архаику обычай угощать вошедшего в дом путника означал гостеприимство хозяев и отражал веру людей в то, что за добро им воздастся тем же.

Сказочный пир отражает представление древних славян о гармонии мира и совершенстве человеческого общества. В сказочной картине мира действие в большинстве случаев заканчивается праздничным пиром, символизирующим противопоставление зыбкости, призрачности сказочного счастья для человека из реального мира вечному благополучию сказочных героев, что выражается финальной формулой: «Я там (в городе, на пире, на свадьбе) был. Мед-пиво (-вино) пил. По усам (бороде, губам) текло (бежало), в рот ни капли не попало (во рту не бывало). На душе сытно и пьяно стало»[4]. Именно так заканчиваются многие русские народные сказки (например, «Иван Быкович», «Сивка-бурка»). Сам по себе пир символизировал собою благополучное завершение дела, осуществление мечты, достижение желаемой цели: «Приехал Иван-царевич домой и устроил пир горой» («Кощей Бессмертный»); «А по приезде задали пир на весь мир» («Про Емелю-дурака») и др.

В сказках выражается народная мечта о благоденствии, богатом урожае, безбедной жизни. Многие русские пословицы и поговорки запечатлели уважительное отношение народа к еде, угощению, русскому хлебосольству: «Есть — лучше дела нету», «Только ангелы с неба не просят хлеба», «Клади в рот густо, не будет в брюхе пусто», «Хороша потеха гусли, а ореха не стоят», «Хлеб на стол, так и стол престол; а хлеба ни куска и стол доска», «У нас на Руси прежде гостю поднеси», «Лучше воду пить в радости, чем мед в кручине», «Что есть в печи, все на стол мечи», «Красен обед пирогами», «Большому куску рот радуется», «Хлеба ни куска, так и в тереме тоска, а хлеба край, так и под елью рай»... В подобных пословицах отражено коллективное сознание, народное понимание нравственных правил и норм.

Сказка «Конь, скатерть и рожок»[5] содержит в себе социальную сатиру и бичует самые главные пороки власти — жадность, воровство и лицемерие. Представитель социальных низов — «дурак», сын бедной старухи, за сострадание получает в дар от журавля волшебные предметы, которые при определенных вербальных формулах могут превращаться в деньги, яства и карателей. Он приглашает на пир «господ и бояр», которые, увидев деньги, сразу же начинают их воровать — «грабить деньги да прятать по карманам». При этом воровство очевидно: серебро оборачивается конем, у которого есть изъян — отсутствует хвост, т. е. та часть, которая, будучи серебром, и была украдена представителями власти. Аморальность власти и ее цинизм беспредельны. Рвачество представителей властных структур подпитывается уверенностью в безнаказанности. «Дурак» усиливает драматизм действия тем, что, будто бы не заметив безобразия гостей, начинает потчевать их посредством скатерти-самобранки, на которой «всяких закусок и напитков наставлено великое множество. Гости начали пить, гулять и веселиться». Потом, «как все удовольствовались», они начинают потешаться над хозяином, требуя развлечений. Апофеозом служит возмездие не только за беспредел власть предержащих, но и за попрание основ гостеприимства. «Откуда ни взялись два молодца с дубинками, начали колотить их изо всей мочи и до того били, что гости принуждены были отдать украденные деньги, а сами разбежались»[6]. Часто в сказках встречается одна простая мысль — герой из народа соблюдает этические нормы до конца, а верхи полагают, что они выше этических образцов. Но они жестоко ошибаются. Справедливость восстанавливается (например, сказка «Петух и жерновки»)[7].

Скупость хозяйская сказкой не приветствуется и осуждается как отсутствующая добродетель[8]. Также осуждается и несоблюдение этических норм гостеприимства, а также коварство — как гостей, так и хозяев. Коварство гостей рассматривается в сказке «Напуганные медведь и волки»[9]. Выгнанные из родного дома за шкодливость кота, кот и баран начинают странствовать. Изощренный ум кота помогает им заставить хозяев леса — медведя, волков и лису — не только устроить им пир, но и удалить с него самих хозяев, напугав их. Это мотив социальной сатиры[10].

Из традиции русского гостеприимства берет свое начало и широко распространенный сказочный сюжет о скатерти-самобранке, которая всегда достается людям бедным, но готовым поделиться с другими последним куском хлеба. Скатерть-самобранка — это «свернутые» в одну точку все богатства пира. Извлекаемые изнутри волшебства предметы аналогичны тем, что бывают на пиру. Поэтому скатерть-самобранка — это тоже пир, но волшебным образом спрятанный (скрытый) в одном «простом предмете».

Пир на весь мир. В русском фольклоре просматривается особая роль пира — это счастливое завершение испытаний, торжество героя над кознями врагов. Многие «героические сказки» завершаются счастливым пиром. Сами выражения «пир на весь мир» и «пир горой» восходят к фольклору.

Исследователи отмечают, что ритуал пира, ограниченный в былинах уже чисто дружинной средой, первоначально должен был охватить в идеале весь народ. Об этом красноречиво свидетельствует русское выражение «пир на весь мир». Вообще, связь пира и мира (понимаемого и как социальная общность, и как отсутствие войны внутри и вовне этого коллектива) чрезвычайно устойчива, что видно из данных русского языка: «В миру, как в пиру: всего много»; «В миру, что на пьяном пиру»; «И в мир, и в пир, и в добрые люди» (вариант: «Ни в пир, ни в мир, ни в добрые люди»); «Что в пир, что в мир»; «И в пир, и в мир, все в одном», а также обычай «мировой на пиве»[11].

Традиция «пира на весь мир» восходит к летописным временам князя Владимира, которые он устраивал не только для своих приближенных, но и для всех жителей Киева: «Слышав все это, повелел он всякому нищему и бедному приходить на княжий двор и брать все, что надобно, питье и пищу и из казны деньгами. Устроил он и такое: сказав, что “немощные и больные не могут добраться до двора моего”, приказал снарядить телеги и, наложив на них хлебы, мясо, рыбу, различные плоды, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: “Где больной, нищий или кто не может ходить?” И раздавали тем все необходимое. И еще нечто большее делал он для людей своих: каждое воскресенье решил он на дворе своем в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам — и при князе и без князя. Бывало там множество мяса — говядины и дичины, — было в изобилии всякое яство»[12]. Такие общественные трапезы содействовали росту его авторитета.

Княжеский былинный пир. Древнерусская былина (старина) представляет собою русскую народную эпическую песню о героических событиях или примечательных эпизодах национальной истории XI—XVI вв.[13] В эпосе еще отражается борьба архаического и государственного начал[14]. Установлено, что эпос появляется на стадии разрушения родоплеменного быта, на стадии появления «военной демократии». Сама былина идеально приспособлена для сохранения традиции. Известно, что «в фольклоре с появлением нового старое не умирает»[15]. Поэтому фольклор консервирует традиции, особенно их коды. Наша цель — проследить развитие традиции пира в русских былинах, установить его общие законы развития и процедурные особенности.

В былинах русская знать большее время проводит именно на пирах, рассматривая пиршество как важнейшую форму своего социокультурного и политического общения. Пир задает всему обществу определенный порядок и политическое мироустройство. На пиру сразу видно, кто элита, а кто нет. Пир наглядно проявляет расстановку сил вокруг главного действующего политического лица. Если можно так выразиться, пир был моментальным социологическим срезом пирамиды власти: по степени оказанного конкретному лицу почета было видно, какое место оно занимает и какую роль играет в данной системе властных отношений.

Воспевание княжеских пиров в былине объясняется популярностью в народе их устроителя — Владимира Святославича, которого в народе ласково называли Красным Солнышком, и желанием народа прославить добрую традицию устраивать пиры. Пиры Владимира были не только «своеобразной формой совещания князя с дружиной, но и формой реального общения князя и его огнищан и воевод с широкой массой разнородного люда», стекавшегося в стольный город Киев[16]. Почему именно Владимир? По-видимому, потому, что само его имя было созвучно с понятием «пира на весь мир»: только «владеющий всем миром» мог весь этот мир гостеприимно встретить, накормить, напоить и приласкать своею великокняжеской властью.

Былинные богатыри обычно собираются за пиршественным столом своего князя. Исследователи отмечают, что пир в былине имеет постоянный эпитет «почестный», что означает пир в честь богатырей, совершивших военный подвиг или удачно выполнивших дипломатическое поручение[17]. Так, в былинах богатыри на княжеских пирах садились обычно на полатный брус, а затем уже пересаживались на более почетные места, исходя из своих подвигов. Есть мнение, что в былинах отражались черты аристократического быта.

Филологи давно обратили внимание на сходство в описаниях княжеского пира в былинах и московского придворного быта: например, рассадка гостей в зависимости от их значимости «произведена с точным соблюдением местнических правил при царском дворе XVI—XVII веков»[18]. Так, в былине «Данило Ловчанин» размещение гостя на непочетном месте становится поводом для конфликта:

«Тут и делал Владимер-князь почесьен пир Про многих хресьян да и про бояринов,

А садил тут Данила да за окольней стол А с тема он детьми его со боярьскима —

А пить и исть есвы да ожуреные.

Говорит тут Данило да сын Игнатьевиць:

«Не сидеть мне за столом бы да за окольнием А с тема ноньце детеми да со боярьскима,

А пить и ись есвы да ожуреные:

Мне-ка перво бы место мое Данилове —

А сидеть подли князя да по праву руку,

А второ бы место мое Данилово —

А сидеть подли князя да по леву руку,

А не сидеть мне-ка с детеми да со боярьскима!»

Говорит тут кнезь Владимер да стольне-киевьской:

«Уж ты много нонь, Данило, в супор заговорил!

Я накину на тибя службу тяжелую.. .»[19]

Исследователи отмечают, что к самому пиру в качестве постоянного эпитета всегда присоединяется слово «почестный»: «Было пи- рованъицопочестный пир // Было столованъицопочестный стол». Само понятие «почестный» — предназначенный для уважаемых, почитаемых людей[20]. Гостями княжеского былинного пира, как правило, были: «князи-бояра», «русские могучие богатыри и гости богатые»[21]. Когда певцам нужно было подчеркнуть демократичность и милостивость князя, состав участников пира расширялся за счет званых гостей. И тогда пир затевается на весь мир — и «на князей, на бояров, на могучих богатырей», и «на всех купцов на торговыих, на всех мужиков деревенских»[22], и даже на «калик да перехожия», т. е. нищих, странников[23]. Былинный пир продолжается довольно долго, что свидетельствовало о княжеском гостеприимстве, «ласковости»: «Красное солнышко на вечере, // Почестей пир идет на веселе»[24].

В былинах мы часто встречаемся с вопросом о справедливости по достоинству: «То ли место в пиру было не по чину / вотчине?» Для эпического пира характерно размещение гостей за разными столами или в определенной последовательности за одним столом, что отражает действительное положение дел: «Старшая и младшая дружины и другие участники пира и в Киевской Руси должны были, видимо, размещаться в каком-то устойчивом порядке, причем первые занимали место за столом князя, а вторые — за “середними” и “окольными” столами»[25]. Этот вопрос, который задают богатырю, уходящему с пира недовольным, связывают с московским местничеством, так как иногда место на эпическом пиру дают «по изо(т) честву, по именю»[26]. Место на пиру — «место в этнической группе и в иерархии одновременно»[27]. Формульный ответ богатыря — «В пиру-mo место было по чину» — означает, что ему на пиру было отведено особое почетное место напротив князя Владимира, которое князь предлагает в виде особого благоволения, милости или сохраняет право выбора за самим богатырем. «Исторические корни строгого и нерушимого порядка размещения участников пира очень глубоки, они уходят еще в доклассовое общество. Известно, что в определенном порядке рассаживались участники общественных пиров в различных «мужских домах»[28]. Подвиг, совершаемый богатырем во имя своего князя, со временем превращается в героический и для всего народа.

Пир — это не просто эпическое место, это всегда всеми узнаваемая завершенная картина социокультурного миропорядка. «Об идеальных отношениях говорит форма диалогов, ведущихся на пиру. Эпические пиры — своеобразная форма общения, совещания Владимира со своими приближенными (знатью, боярами) и богатырями: князь, прежде чем дать княжеское поручение государственного или личного характера, советуется с ними о том, кого назначить для выполнения задания. Богатыри сами просят его о том, чтобы он “наложил служобку великую”, после чего князь посылает их на подвиг. На эпических пирах в киевских богатырских былинах эпохи развития феодальных отношений решались дела первостепенной государственной важности, что является отражением действительного положения дел»[29].

В былинах княжеский пир всегда имеет постоянный эпитет «поместный», что означает, что им чествуют богатырей, совершивших военный подвиг или удачно выполнивших дипломатическое поручение. Это особое торжество, на котором воздаются почести бога- тырям-победителям[30]. Предполагается, что сами былины как жанр были в какой-то мере «пировыми песнями», исполнявшимися большей частью на пирах[31]. С другой стороны, былина, посвященная тому или иному герою, была самой главной наградой за его ратные подвиги. И награду эту часто давал герою не князь, а народ.

В былинах Владимир-князь стольнокиевский обязательно гостеприимный и ласковый, т. е. милостивый. «Это постоянный эпитет к слову “князь”, скорее представляющий собой клише, чем отражающий действительность: он “ласковый” даже в тех случаях, когда несправедливо гневается на своих богатырей и отправляет их в заточение по наговорам бояр “кособрюхих”. Но в былинном зачине, где говорится о пирах князя Владимира, о его доброте и щедрости, эпитет “ласковый” не приходит в противоречие с текстом»[32]. Пиры происходят в Киеве, который называется стольным, т. е. столицей, местопребыванием князя, и славным, т. е. прославленным, знаменитым, известным. Иными словами, здесь уже само по себе место красит человека.

Историки считают, что на основе эпических повествований сложился образ царя русов у ибн Фадлана — пассивного, не покидавшего своего «ложа», где он пирует в окружении богатырей и куда ему приводят красавиц. Бремя правления и охраны государства падает всецело, по свидетельству ибн Фадлана, на его заместителя, командующего воинами. Сам ибн Фадлан в Киеве никогда не был и использовал устные рассказы русских купцов[33].

В былине «Данило Ловчанин» описывается такой княжеский пир при дворе киевского князя Владимира Красное Солнышко. Причем в былине особо подчеркивается, что княжеский пир — это место, где родовая аристократия рядится своей знатностью и богатством, а богатыри хвастают своими ратными подвигами. Причем сам великий князь порой провоцирует своих гостей на хвастовство, чтобы сталкивать их лбами.

«У князя было у Владимира,

У киевского солнышка Сеславина Было пированьице почестное,

Честно и хвально, больно радышно

На многи князья и бояра, на сильных могучих богатырей.

В полсыта бояра наедалися,

В полпьяна бояра напивалися,

Промеж себя бояра похвалялися:

Сильн-ат хвалится силою,

Богатый хвалится богатеством;

Купцы-те хвалятся товарами,

Товарами хвалятся заморскими;

Бояра-та хвалятся поместьями,

Они хвалятся вотчинами.

Один только не хвалится Данила Денисьевич,

Тут возговорит сам Володимир-князь:

«Ой ты гой еси, Данилушка Денисьевич!

Еще что ты у меня ничем не хвалишься?

Али нечем те похвалитися?

Али нету у тебя золотой казны?

Али нету у тебя молодой жены?

Али нету у тебя платья светного?»

Ответ держит Данила Денисьевич:

«Уж ты батюшка наш, Володимир-князь!

Есть у меня золота казна,

Еще есть у меня молода жена,

Еще есть у меня и платье светное;

Нешто так я это призадумался»[34].

Судя по всему, хвастовство на княжеском пиру было нормой поведения русского аристократа. Пир был важнейшим местом для саморекламы и сведения счетов с конкурентами. Потому и фиксирует народное предание частые ссоры знати и иные различные скандальные истории, связанные с их вызывающим поведением.

В кругу специалистов принято считать, что былины отражают определенный принцип организации древнерусского войска. Из былины следует, что, с одной стороны, «богатырей объединяет побратимство, архаический признак родовой принадлежности, коллективная общинная трапеза и кормление как вознаграждение за службу, с другой — в былинах уже явно ощущаются отголоски военно-административной, десятичной системы структуры русского войска, деление его по численности»[35].

В былинном пире мы находим как следы архаичного застолья князя Владимира (собиравшего разновременных героев и типологически сопоставимого с пиром предков народных причитаний), так и элементы реальной структуры русского высшего общества того времени. В былинах уже видны характерные черты дворцового пира-совета, на котором прислуживают чашники, стольники, при- дверники и приворотники, т. е. все те должности, которые реально существовали в Древней Руси.

«Пиры созываются в княжеских палатах, гриднях с хрустальными или стеклянными окнами, с “кирпичатой середой” пола, очевидно, выложенного майоликовыми плитками или мозаикой из ценных камней с богатой росписью потолка и стен. Все это ничуть не противоречит историческим описаниям новгородских и киевских дворцов и данным археологии»[35]. В подобных гриднях устраиваются состязания в шахматной игре. Иностранцы еще в XVII в. отмечали удивительное пристрастие русской элиты именно к шахматам. Былинные описания шахматной игры позволяют частично реконструировать старинные способы популярной древнерусской игры[37].

Само понятие пира в былинах наполнено глубоким символическим смыслом, который прочитывается в контексте многих веков. Так, пир Ильи с голями — вовсе не развлечение. Существует также метафора «пир — битва», которая реализуется в былинах на разных уровнях. Созвать свой собственный пир вне официального княжеского застолья означает намек на подготовку выступления против сложившихся общественно-политических устоев.

Протестный пир. Былинный герой Василий Буслаев созывает свой пир для всех изгоев (в том числе калик и увечных), чтобы навербовать из этой среды себе дружинников. С ее помощью он намеревался бросить вызов почтенной новгородской олигархии. И Буслаев, и Илья созывают всех обиженных, недовольных сложившимися социальными порядками. Возглавить такой пир, стать его виночерпием означало одно — поднять народные массы на бунт, стать во главе восстания плебса.

«Какой-то богатырь у нас во Киеви Как на болыдих-то сидит за старшого?

Он ведь и ходит-то по городу, уродует Как со той ли все со голью-ту со кабацькою,

Со кабацькою-ту ходит он, со посадьскою,

Он ведь и пьет и пьет и с има-то зелено вино,

Во хмелюшечки-то с има разговариват:

«Я возьму себе в дружиночку голь кабацькую,

Голь кабацькую возьму же я, посадьскую,

Отберем у князя Владимера славной Киев-град,

Всех богатырей из Киева повыведем,

Вот повыведем ведь их, велим ведь выехать»[38].

Они использовали в неких политических целях персональную любовь и силу народа, готового пойти вслед за своими героями. Былина о Василии Буслаеве (XVII в.) фиксирует существовавшую на Руси традицию избирать старосту для руководства пиром. В былине упоминается староста Викула, который был охотником до сбора солода и варки братчины[39]. В разных вариантах былины встречаются и другие старосты — Николай Зиновьевич, Фома Родионович и др.[40] Таким образом, пир являлся своего рода продуктом самоорганизации и самовыражения русского общества, которое, минуя власти, само принимало решение и реализовывало его на практике.

Из былин следует, что пир царский (Киевский или Московский) и боярский (Новгородский) был местом важных деловых и политических событий. Он был необходимым условием выполнения политического и сословного этикета. Сюжетная завязка многих русских былин начинается на пиру, на нем же былинная история порой и завершается. Пир — начало и конец сказания. А где еще как не на праздничном застолье мирно решать насущные проблемы!

Онтологические корни пира. Пир был также символом проявления неких онтологических сил. Это могла быть метафора «пира как сражения» или «пира как разгула некой природной стихии». Но очевидно также и то, что пир работал и своего рода «лакмусовой бумажкой», которая проявляла психологический и культурный облик пирующего.

Из былин видно, что пир является самым любимым времяпрепровождением героя, поскольку является праздником и все, что случается на нем, в той или в иной степени относится к праздничной культуре средневековой Руси. Пируют все — и люди, и волшебные звери, и языческие божества.

Один из популярных персонажей русских народных сказок — Морской царь (Царь Водяник, Поддонный царь, Заморский царь, царь Черномор) — является хозяином дна морского, повелителем всех вод, владыкой над подводными обитателями. Он же владелец всех несметных сокровищ. Его дворец, выстроенный из хрусталя, серебра, золота и драгоценных камней, мог перемещаться в любую точку подводного пространства — то на дно синего моря, то на таинственный остров, то в муть Ильмень-озера... Царь представлялся злым колдуном, который «имеет венец из морского папоротника; разъезжает по морям в раковине везомой морскими псами: в одной у него руке весло, знак укрощения волне, в другой же острога, знак их возбуждения»[41]. Морской царь любит повеселиться, для чего утонувших музыкантов созывает к себе во дворец, где музыканты начинают играть, а водяной царь пляшет под их музыку. Когда он пляшет и развлекается, на море начинается шторм и поднимается буря[42].

С Морским царем связана одна из самых знаменитых русских былин — былина о новгородском купце Садко[43]. Бедный гусляр Садко зарабатывал на хлеб насущный игрой на пирах. Былина гласит, что однажды девять дней подряд Садко не был зван ни на один пир. Гусляр опечалился и пошел к Ильмень-озеру, где начал играть на пустом берегу. Из глубин озера к нему навстречу вышел сам царь морской, который объявил, что «утешен» игрой гусляра и хочет его наградить. Морской царь дает Садко наставление, и гусляр отправляется в Новгород, где бьется об заклад с тремя самыми богатыми купцами, утверждая, что в Ильмень-озере есть чудесная «рыба-зо- лоты перья», которую он намеревается поймать. Именно только после того как он выиграл этот заклад, Садко стал торговать и также изрядно разбогател.

Далее былина повествует, как однажды на очередном пиру Садко похвастал, что скупит все товары в Новгороде — «худые и добрые»; действительно, два дня подряд Садко скупал все товары, но на третий день, когда подвезли товары московские, Садко сознался, что ему не скупить товаров «со всего света белого»[44].

Когда Садко попадает на дно морское к водяному царю, тот требует от него, чтобы он играл на гуслях, и пускается в пляс. На море поднимается буря, готовая погубить его торговые корабли. Узнав об этом, гусляр обрывает струны, и шторм, как и царский пир, прекращается. Тогда же на пиру случается и другое важное событие — чтобы удержать Садко у себя, Морской царь решает женить его на одной из своих девятисот дочерей. Купец выбирает самую последнюю — «девицу Чернавушку» (реку Чернаву близ Новгорода) — и чудесным образом оказывается в родном Новгороде.

Сюжет былины не может обойтись без пира, поскольку это самое интересное место ее повествования. Пир является сюжетной завязкой, тем самым «приличным местом», где свершаются важные события. «Важное событие» не может произойти где-то под забором. Оно должно непременно случиться на пиру, ибо пир — прекрасные для него декорации.

Как праздник, пир является местом бахвальства знати и способом показать власти свою щедрость и гостеприимство. Пир — необходимое условие для внутреннего диалога власти: установления нормальных отношений между князем и его боярами, а также средством «выпуска пара» из социального котла Русского государства, когда происходит пир на весь мир (т. е. на все общество).

Тризна. Поминальный пир был широко распространен в древнерусской культурной традиции. Специалисты отмечают, что в языческих представлениях об усопших сильна была вера в то, что душа покойного еще остается некоторое время на земле и следит за осуществлением обряда похорон. Поэтому необходимо оказать усопшему почести, устроить поминальный обед, причем сытный, из любимых блюд усопшего, и любой имел право прийти и сесть за стол. Данная традиция сохранилась и в христианские времена, дойдя до наших дней практически в неизмененном виде.

Согласно свидетельству ибн Руста, языческий похоронный ритуал восточных славян проходил следующим образом: «Когда умирает кто-либо из них, они сожигают труп его. Женщины их, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На следующий день по сожжении покойника отправляются на место, где оно происходило, собирают пепел и кладут его в урну, которую ставят затем на холм. Через год по смерти покойника берут кувшинов двадцать меду, иногда несколько больше, иногда несколько меньше, и несут их на тот холм, где родственники покойного собираются, едят, пьют и затем расходятся. ...При сожигании покойников предаются шумному веселью, выражая тем радость свою, что Бог оказал милость покойному (взяв его к себе)». Аналогичным образом его описывает и Гардизи: «И если кто из них умрет, его сжигают... когда покойника сожгут, на другой день приходят, берут оттуда тот пепел, всыпают в сумки и кладут наверх холма; когда проходит один год от смерти, они приносят много меду, сходятся сородичи покойного, идут наверх его холма, поедят от того меда и возвращаются»[45].

«Повесть временных лет» сообщает, что, собираясь сотворить тризну по Игорю, Ольга велела древлянам приготовить «меды многи въ градЪ, идеже оубисте мужа моего». С другой стороны, сообщение ибн Фадлана и данные русской песни однозначно свидетельствуют, что, наряду с оружием, в могилу к умершему ставился хмельной напиток, призванный обеспечить возможность и ему принять с того света участие в этом пире[46].

Особенности былинного застолья. По всей видимости, к еще былинным временам следует отнести традицию подавать на праздничный стол печеную дичь. Самым главным из «царских яств» «в скоромный день первым блюдом был жареный лебедь»[47], нередко упоминаемый в былинах в женском роде: «белою лебедушки не рушает»[48]. В. И. Даль указывает, что одним из значений слова «ру- шать» является «делить, кроить, резать, говоря о пище»[49]. Былинный текст рассказывает нам саму эту трапезную процедуру: «И принесли лебедушку белую, // И тут рушала княгиня лебедь белую, // Обрезала рученьку левую...»[50] Жареную дичь обычно «рушали» руками[51]. По словам известного русского историка И. Е. Забелина (1820— 1908), каждая порция, или, по-старинному, «ества», предназначалась на две особы: «За столом большею частью два гостя, соседи друг другу, ели с одного блюда»[52]. Вот им-то и приходилось «рушати» кусок лебедя[53].

Во многих былинных текстах к слову «ества» мы встречаем постоянный эпитет «сахарные». Слово «сахар», заимствованное из греческого языка (<;акарог|), было известно на Руси уже в XII в. и встречается в проповеди Кирилла Туровского в его «Притче о человечестей души и о телеси»: «сладко бо медвеный сот и добро сахар»[54].

На пир приходили пировать, т. е. веселиться. А веселие на Руси уже тогда было делом лихим и хмельным: «Вси-то на пиру да на- пивалиси, // Вси-то на честном да наедалиси»[55]. И спустя столетия иностранцы отмечали, что русские «прекрасно умеют заставить человека пить, когда у них уже не остается повода поднять чашу, они принимаются под конец пить за здоровье цесаря, брата его, государя и напоследок за благополучие тех, кто обладает, по их мнению, каким-либо достоинством или почетом. Они рассчитывают, что никто не должен и не может отказаться от чаши в их честь. Пьют же таким образом. Тот, кто начинает, берет чашу и выходит на середину комнаты; стоя с непокрытой головой, он велеречиво излагает, за чье здоровье пьет и чего ему желает. Затем, осушив и опрокинув чашу, он касается ею макушки, чтобы все видели, что он выпил [все], и желает здоровья тому господину, за кого пьют»[56]. Вероятно, именно так Илья Муромец, Добрыня Никитич, Василий Казимирович или Дунай выпивали «единым духом» свои чарочки «в полтора ведра», которые подносил им князь Владимир[57].

Застольный этикет. Существовала традиция и выбора места на пиру. Повесть о Горе-Злочастии сказывает: «Не садися ты на место болшее ...не буди ты спесив на чюжой стороне»[58]. Свой никогда не нарушит этот обычай. Другое дело «чужой». Не знающий традиции может своим неправильным поведением не только нарушить закон (порядок) пира, но и обидеть хозяина стола. В былине «Алеша Попович и Тугарин Змеевич» отрицательный персонаж «собака Тугарин» идет и садится на самое «высокое» место: «Садился собака он за дубов стол, // По праву руку князя он Владимира // По леву руку княгины он Апраксеи». Он садится «нечестно», разделив мужа и жену, тем самым нанеся оскорбление всему честному сообществу[59]. «Чужой» нарушает застольный этикет и этикет приема пищи, выражая тем самым полное неуважение к сотрапезникам: «Тот же Тугарин-от Змеевиць же // Да целиком-от сглонул да лебедь белую»[60]. Подобные нестыковки в традиции порождают конфликт, который является двигателем сюжета. Выказывая свое непочтение принимающей стороне, «чужой» тем самым обозначает свое собственное место — на чужой стороне. Он автоматически попадает в разряд грешников, общим эпитетом которых служит слово «поганый» (от лат. paganus — языческий). Поганый «обнасильничал» культурный код традиции и заслуживает сурового наказания.

Уже первое появление Ильи Муромца в Киеве на пиру у великого князя приводит всех в смятение. Богатырь пришел на пир не с пустыми руками, а преподнес в дар плененного им Соловья-разбой- ника, который своим оглушительным свистом до смерти перепугал князей и бояр, попрятавшихся под столы и скамьи. Былина по- умному усмехается над родовой знатью, разрушая установленный ею строгий регламент княжеского пира. В действиях Ильи присутствует протест против социальной иерархии, в которой герой занимает последнее место. Илья разрушает сложившуюся субординацию и выбирает себе место прямо против князя, тем самым уравнивая себя с ним в правах и подвигая всех сидящих к концу стола. Его действия — это протест против средневековой иерархии, это откровенный вызов.

Былинный застольный этикет предписывал богатырям не заниматься обжорством, а есть «потихоньку» (помаленьку), а «половину- та слуге давать». При этом сами герои открыто высмеивают тех, кто занимается чревоугодием. Таких обжор они сравнивали с вечно голодными собаками[61]. На этом примере видно противостояние языческого обжорства христианскому аскетизму. И этот пример становится центральной этической темой былин[62]. Идеалом застольного протокола был Илья Муромец, который за столом есть мало и пьет в меру: «Ест Илейко по калачику, // Пьет Илейко по стаканчику»[63] или: «Вытью хлеба ест он по три просвиры, // Вина духом пьет по одной чарочке»[64]. Знание меры делает пир «бытовым космосом» (порядком), существующим по своим внутренним законам.

Питье допьяна влечет за собою усиление агрессивности в поведении пирующих[65]. В былинном зачине за стихом о том, что все на пиру напивалися, почти обязательно следует нечто подобное следующему: «Да и вси-ле на пиру нынь приросхвастались, // Кабы вси-то де тут прирозляпились»[66]. Слово «прирозляпиться» означает «разболтаться»[67]. Известно, что болтливость порождает хвастовство, хвастовство — чувство превосходства; высказывание превосходства ведет к конфликтам. Поэтому пиры иногда заканчивались поединками между богатырями или еще какой-нибудь «дракой».

Филологи отмечают, что хвастовство, с одной стороны, на княжеском почестном пиру является нормой и «инструментом манифестации, с помощью которого можно было изменить, подтвердить и повысить свой статус»[68]. С другой стороны, существуют запреты хвастовства: оно разрешается только на почестном пиру и лишь теми «заслугами», которые невозможно оспорить, хотя всегда имеет общественный резонанс. Хвастовство же самим собой, своими подвигами и достоинствами, превознесение себя выше других в иной эпической ситуации клеймится в былине величайшим позором и заканчивается трагедией[69].

Особой статьей застольного этикета была беседа. Пир в молчании никогда не проходил. И, судя по всему, неписанный этикет пира разрешал пирующим состязаться в остром слове. Но чаще всего в былинах пирующие, расхваставшись, начинают спорить между собой, а иногда, как в былинах о Ставре и об Иване Гостином сыне, наиболее смелые начинают перечить даже самому великому князю. Уже сами былины систематизировали предмет хвастовства подвыпивших гостей — чаще всего они хвастались одним и тем же:

«Сильный хвастает своей силою,

Богатый хвастает богачеством,

Иной хвастает добрым конем,

А разумный отцом-матерью,

А безумный хвастает молодой женой»[70].

Помимо этого в былинах хвастались также «золотой казной», «цветным платьицем», реже — «вострым копьем», «своею сметкою», «чистым серебром», «скатным жемцюгом», «высоким теремом»[71]. Подобное поведение знати вызывало осуждение со стороны самого великого князя. Былина вкладывает в уста Ивану Грозному высказывание по поводу такого хвастовства: «А глупые бояре неразумные, // А все вы безделицой хвастаетесь»[72]. Исследователи отмечают, что в большинстве былин хвастовство до добра не доводит. Оно влечет за собой ссору жен (былина о Хотене Блудовиче), месть братьев Дородовичей, заключение Ставра, смерть Дуная. Следует обратить внимание, что никогда не хвастают ни Илья Муромец, ни До- брыня Никитич, ни Алеша Попович, ни Василий Казимирович[73].

В былине «Дунай» ее главный герой, нарушив правила поведения на свадебном пиру, существующие в эпическом мире, хвастает тем, что он лучший стрелец («Что нет против меня во Киеве такова стрельца // Из туга лука по приметам стрелять!»)[74], или тем, что нет его сильнее и храбрее, а также своим подвигом и своей женой («женился и Владимира женил»). «Такая похвальба показывает, что Дунай, несмотря на удачу своего предприятия, не переродился в подлинного героя, которому было бы место среди киевских богатырей»[75]. В. Я. Пропп признает это художественно очень удачным[76]. Богатыри не должны сами говорить о своем превосходстве. Трагический конфликт, по мнению В. Г. Белинского, вызван хвастливостью Дуная и его пристрастием к вину[77]. Но не только строптивостью и хвастовством Дуная на пьяном пиру можно объяснить свершившуюся трагедию[78].

Священные меды. Пир был славен своими медами и винами. Сладкие меды являются символами пира, атрибутом аристократической la dolce vita. «Ритуальное распитие меда присутствует как в процессе праздничного общения людей друг с другом (первоначально всех членов племени), так и людей с богами и людей с умершими предками. Мед оказывается обязательным хмельным напитком в процессе этих трех видов общения, которые, как показывают приведенные выше данные, восходят к картине грандиозного пира как непрерывной вселенской гармонии, и в нем, наряду с живущими людьми, участвуют боги и умершие предки. Любое человеческое торжество, будь то общеплеменной пир-жертвоприношение, княжеский пир, свадьба или похороны (вряд ли мы ошибемся, если включим в этот перечень и пир по случаю рождения ребенка), являлось, по своей сути, воспоминанием и чрезвычайно бледной копией нескончаемого вселенского пира пиров, объединявшего за одним столом богов, умерших предков и живых людей[79]. За подобным общим столом вечно царили изобилие, мир и гармония.

В религиозном представлении древних славян на пир необходимо было приглашать не только гостей, но и звать сверхъестественные силы. В фольклоре восточных славян мед считался напитком богов. Поэтому пригласить то или иное божество к себе на пир было незазорным делом. Славянские языческие боги изображались иногда с ритуальными рогами, что указывает и на их участие в неких священных пирах[80]. Участие божеств в пирах нашло свое отражение и в восточнославянском фольклоре. Пир оказывался местом встречи с Богом. В малороссийской колядке XIX в. описывается, как хозяин готовит стол и просит Бога к себе на вечерю:

«Просит Боженька на вечереньку, —

В одно вжонце свнит му сонце,

В друге вжонце та ясен мюяць,

Яснш 3opi свггят в-около.

Посадив Бога посеред стола,

Святу Пречисту при друием стол!,

Уси святш на-вколо Hei,

Пршмае Бога зеленим вином,

Святу Пречисту солодким медом,

Уа святш шумнов гор1вков»[81].

В сакральном плане нарушение закона умеренности пира приводило к тому, что он вместо богоугодного дела превращался в демонический шабаш, людьми овладевали бесы, а божественный мед превращался в обычную воду («корсунское чудо» Козмы и Дамиана). Тот, кто вел себя неподобающим образом, осквернял пир. Как божественный напиток, мед участвовал и в брачном пиру. Он дал название первому месяцу совместной жизни молодых супругов — медовому месяцу. В «Слове о полку Игореве» свадьба служит метафорическим средством описания картины битвы («Сваты попоиша, а сами полего- ша за землю Рускую»), посмертного обручения героя со славой («схо- тию на кровать...»), овладения княжеским столом («На седьмомъ веке Трояни връже Всеславъ жребий о девицю себе любу»)[82].

Краткая история пьянства на Руси. На Руси с давних времен существовали особые заговоры от пьянства, в которых призывают хмель удалиться в «медные» бочки: «Господине еси хмель, буйная голова! Не вейся вниз головой, вейся посолонь... вверх сыра древа влези к своему господину в медныя бочки и пивныя...»[83]

В былинах хвастовство — результат пьянства, к которому древнерусская культура, основанная на православной традиции, относилась отрицательно. В былинах было принято не наедаться, а напиваться. По законам русского застолья гости должны были напиться, чтобы порадовать своего радушного хозяина: «Вси-то на чесном [пиру] да пьяны-веселы»[66]. Но тут же в былинах осуждалось чрезмерное обжорство и пьянство. Эта тема особо остро звучит в двух сюжетах: «Алеша Попович и Тугарин Змеевич» и «Илья Муромец и Идолище поганое»[85].

Эталоном былинного пьянства является «чужой» — Идолище поганое, который «насмеялся» над русским богатырем Ильей Муромцем за то, что тот на пиру мало ест и мало пьет: «Еще что же он за богатырь такой!» И в свою очередь хвастает: «Я к выти по три печи хлеба ем, // По сороковке к выти пива пью!»[86] или: «Вытью хлеба ем по три пуда в выть, // Вина ухом пью по ведру на раз»[64]. На это хвастовство Илья вспоминает, что у него на родине была корова или собака, которая так же обжиралась, пока ее не разорвало. Такое обидное сравнение выводит Идолище из себя, и начинается кровавый бой богатыря с чудовищем[88]. Побеждает не водка, а мера...

  • [1] Поучение Владимира Мономаха // Изборник : Повести Древней Руси / сост.и прим. Л. Дмитриева и Н. Понырко ; вступ. ст. д. Лихачева. М. : Художественнаялитература, 1986. С. 63.
  • [2] Гостеприимство — распространенный повсеместно (в самых различных культурах и во все временные периоды) социокультурный феномен, предполагающийпредоставление чужаку («гостю») защиты и заботы. См.: Вейнмейстер А. В. Гостеприимство : к определению понятия // Теория и практика сервиса : экономика,социальная сфера, технологии. 2013. № 2 (16) ; Першиц А. И. Гостеприимство //Свод этнографических понятий и терминов : социально-экономические отношенияи соционормативная культура / под общ. ред. Ю. В. Бромлея и Г. Штробаха. М. :Наука, 1986. Вып. 1. С. 39.
  • [3] Туризм, гостеприимство, сервис : словарь-справочник / под ред. Л. П. Воронковой. М. : Аспект Пресс, 2002. С. 66.
  • [4] Черноусова И. П. Былинная картина мира в призме «свадебного» кода : на материале былин о сватовстве // Мир русского слова. 2016. № 2. С. 73—79.
  • [5] Афанасьев А. Н. Народные русские сказки : полное издание в одном томе. М. :Альфа-книга, 2008. С. 386—387.
  • [6] Афанасьев А. Н. Народные русские сказки : полное издание в одном томе.С. 386—387, 389—390.
  • [7] Соколова М. В. Феномен гостеприимства в русских народных сказках // Сервис в России и за рубежом. 2013. № 8 (46). С. 53—61.
  • [8] Афанасьев А. Н. Народные русские сказки : полное издание в одном томе.С. 39, 855—857.
  • [9] Там же. С. 50—51, 54.
  • [10] Соколова М. В. Указ. соч. С. 53—61.
  • [11] Серяков М. Л. Радигост и Сварог : славянские боги. М. : Алгоритм, 2013.
  • [12] Лаврентьевская летопись // Полное собрание русских летописей. М., 2001.С. 125—126.
  • [13] См.: Авенариус В. П. Книга о киевских богатырях : свод 24 избранных былиндревнекиевского эпоса. СПб. : Типография М. М. Стасюлевича, 1876 ; Былины :сборник / вступ. ст., сост., подг. текстов и прим. Б. Н. Путилова. 3-е изд. Л. : Советский писатель, 1986 ; Захарова О. В. Былина в русском тезаурусе : история слова,термина, категории // Знание. Понимание. Умение. 2014. № 4. С. 268—275.
  • [14] Пропп В. Я. Русский героический эпос. Л., 1955. С. 54.
  • [15] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 288.
  • [16] Рыбаков Б. А. Древняя Русь : сказания : былины : летописи. М. : ИздательствоАН СССР, 1963.
  • [17] Черноусова И. П. Фольклорно-языковая картина мира, представленная в диалоговой модели : на материале былины // Известия Тульского государственногоуниверситета : гуманитарные науки. Тула, 2013. Вып. 2. С. 349—359.
  • [18] Соколов Б. Былины //Литературная энциклопедия. В 11 т. Т. 2. М., 1929.
  • [19] Данило Ловчанин // Песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1861. Вып. 3.С. 32—38.
  • [20] Словарь русского языка XI—XVII вв. Вып. 18. М., 1992. С. 62.
  • [21] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. СПб.,2000. № 8.
  • [22] Гильфердинг А. С. Онежские былины. 4-е изд. Т. 1—3. М. ; Л., 1949—1951. № 94.
  • [23] Беломорские былины, записанные А. Марковым. М., 1901. № 75.
  • [24] Гильфердинг А. С. Онежские былины. № 94.
  • [25] Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. М. : Наука, 1969. С. 140.
  • [26] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М. ; Л. :Издательство Академии наук СССР, 1958. С. 130.
  • [27] Козловский С. В. Хвастовство в социальной практике Древней Руси IX—XIII вв. // Исследования по русской истории : сборник статей к 65-летию проф.И. Я. Фроянова / отв. ред. В. В. Пузанов. СПб. ; Ижевск : Издательство Удмуртскогоуниверситета, 2001. С. 120.
  • [28] Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. С. 141.
  • [29] Черноусова И. П. Указ. соч. С. 349—359.
  • [30] Черноусова И. П. Указ. сон. С. 349—359.
  • [31] Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. С. 120.
  • [32] Смолицкий В. Г. Застолье в былинах // Традиционное русское застолье : сборник статей. М., 2008. С. 175.
  • [33] Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгув 921—922 гг. : статьи, переводы и комментарии. Харьков, 1956. С. 146.
  • [34] Песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1861. Вып. 3. С. 32.
  • [35] Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. С. 81—114.
  • [36] Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь. С. 81—114.
  • [37] Линдер Н. М. Шахматы на Руси. М., 1975. С. 136—140.
  • [38] Былины М. С. Крюковой : записали и комментировали Э. Бородина и Р. Липец / под ред. акад. Ю. М. Соколова. М., 1939. Т. 1. № 6.
  • [39] Новгородские былины / подг. Ю. И. Смирнов и В. Г. Смолицкий. М., 1978. С. 7,126, 127.
  • [40] См.: Жданов И. Русский былевой эпос : исследования и материалы. СПб., 1895.С. 205 ; Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1999. С. 452.
  • [41] Глинка Г. А. Царь морской // Древняя религия славян. Миттава : Типография И. Ф. Штефенгагена и сына, 1804. С. 119.
  • [42] Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу : в 3 т. М. : Индрик,1994. С. 292.
  • [43] См.: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым / под ред. А. Е. Грузинского. М. :Сотрудник школ, 1910. Т. 2. № 134. С. 243—254 ; Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М. : Наука, 1977. № 28. С. 142—147 ; № 47.С. 178—182.
  • [44] Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Т. 2. С. 247.
  • [45] Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967.С. 113.
  • [46] Путешествие ибн Фадлана на Волгу : перевод и комментарии А. П. Ковалевского / под ред. И. Ю. Крачковского. М. ; Л. : Издательство Академии наук СССР, 1939.
  • [47] Забелин И. Домашний быт русских царей. Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 372.
  • [48] Гилъфердинг А. С. Онежские былины. № 7.
  • [49] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 115.
  • [50] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. СПб.,2000. № 20.
  • [51] Спустя века эту традицию зафиксирует в своих записках австрийский баронС. Герберштейн, посетивший Россию времен правления Василия III: «...трех из них[лебедей] жареных поставили перед государем ; он проколол их ножом, чтобы узнать, который лучше предпочтительнее перед остальными ; после чего тут же велелих унести. Все [слуги] сейчас же вышли в том же порядке, в каком вошли, и положили разделанных и разрезанных на части лебедей на меньшие блюда, по четырекуска на каждое». Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 127.
  • [52] Забелин И. Домашний быт русских царей. Т. 1. Ч. 2. С. 373—374.
  • [53] Смолицкий В. Г. Застолье в былинах // Традиционное русское застолье : сборник статей. М., 2008. С. 177.
  • [54] Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. СПб., 1997. С. 142.
  • [55] Гилъфердинг А. С. Онежские былины. № 6.
  • [56] Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 219.
  • [57] Гилъфердинг А. С. Онежские былины. № 80 ; Смолицкий В. Г. Застолье в былинах // Традиционное русское застолье : сборник статей. М., 2008. С. 179.
  • [58] Повесть о Горе и Злочастии, как Горе-Злочастие довело малотца во иноческийчин // Памятники литературы Древней Руси сер. XVI в. М., 1998. С. 29, 33.
  • [59] Ончуков Н. Е. Печорские былины. СПб., 1904. № 85.
  • [60] Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевымв 1899—1901 гг. Т. 1. М., 1904 ; Т. 2. Прага, 1939 ; Т. 3. СПб., 1910. № 334.
  • [61] Тихонравов Н. С., Миллер Вс. Ф. Былины старой и новой записи. М., 1984. № 29.
  • [62] См.: Илья Муромец / подг. текстов, вступ. ст. и комм. А. М. Астаховой. М. ; Л.,1958. С. 470 ; Смолицкий В. Г. Застолье в былинах // Традиционное русское застолье : сборник статей. М., 2008. С. 179.
  • [63] Песни, собранные П. В. Киреевским : вып. 1—10. М., 1860—1874. Вып. 4. С. 21.
  • [64] Там же. С. 28.
  • [65] Эта особенность была отмечена еще русскими пословицами: «Напился, таки подрался» ; «Напьюсь — никого не боюсь ; просплюсь — и тени боюсь» ; «Напьется — с чертом дерется ; проспится — курицы боится». Даль В. И. Толковый словарьживого великорусского языка. Т. 2. С. 449.
  • [66] Ончуков Н. Е. Печорские былины. № 3.
  • [67] Там же. С. 412.
  • [68] Козловский С. В. Указ. соч. С. 114.
  • [69] Черноусова, И. П. Указ. соч. С. 349—359.
  • [70] Гильфердинг А. С. Онежские былины. № 21.
  • [71] См.: Гильфердинг А. С. Онежские былины. № 16 ; Григорьев А. Д. Архангельские былины и исторические песни. № 17 ; Ончуков Н. Е. Печорские былины. № 3.
  • [72] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. СПб.,2000. № 45.
  • [73] Смолицкий В. Г. Указ. соч. С. 181.
  • [74] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. С. 77.
  • [75] Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958. С. 151—152.
  • [76] Там же. С. 152.
  • [77] Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М. ; Л., 1954. Т. 5. С. 369.
  • [78] Черноусова И. П. Былинная картина мира в призме «свадебного» кода : на материале былин о сватовстве. С. 73—79.
  • [79] Серяков М. Л. Радигост и Сварог : славянские боги.
  • [80] Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М. : Наука, 1981.
  • [81] Костомаров Н. И. Историческое значение южнорусского народного песеннно-го творчества // Беседа, 1872. Кн. 4. С. 32.
  • [82] Черноусова И. П. Указ. соч. С. 73—79.
  • [83] ВетуховА. В. Заговоры, заклинания, обереги. Варшава, 1907. Вып. I—II. С. 405.
  • [84] Ончуков Н. Е. Печорские былины. № 3.
  • [85] Миллер Вс. Ф. Очерки русской народной словесности. М., 1910. Т. 2.
  • [86] Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 4. С. 21.
  • [87] Там же. С. 28.
  • [88] См.: Гильфердинг А. С. Онежские былины. № 120 ; Беломорские былины, записанные А. Марковым. М., 1901. № 69 ; Ончуков Н. Е. Печорские былины. СПб.,1904. № 20.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >