Глава III. ИСТОРИЯ АВТОРСКОГО ПРАВА

Авторское право в смысле исключительного права распространения своего сочинения является продуктом новейших технических и экономических условий общественной жизни и было чуждо Древнему миру. Если греки охотно награждали своих певцов гостеприимным приемом, то это отношение не дает еще основания видеть в нем авторское право, во-первых, потому, что оно не носило юридического характера, во-вторых, потому, что вознаграждение не всегда совпадало с принадлежностью песни самому певцу, наконец, потому, что здесь не было исключительного права распространения^[1]. Когда впоследствии в Греции изменилось положение поэтов, в литературе не раз встречались воспоминания о счастье прежних поэтов, занимавшихся литературой лишь по внутреннему влечению^[2]. Прежнее довольство славой и простым венком сменилось требованием более существенных материальных наград в виде денег или золотых вещей. Некоторые поэты получали крупные гонорары за свои произведения, как например, Пиллар получил около 700 руб. за одну воинственную песнь. Сочинения греческих писателей имели большое распространение, книжная торговля процветала особенно в Афинах, а позднее в Александрии. И тем не менее мы не встречаем никаких указаний на авторское право в современном его значении. Материальное положение авторов обеспечивалось или собственными унаследованными средствами, или одновременным гонораром, или же покровительством влиятельных и богатых лиц.

Даже у римского народа, достигшего такого высокого правового развития, мы не встречаем никаких следов института авторского права. Римские юридические источники не заключают данных, убеждаю³

щих в существовании последнего. Знаменитый спор о спецификации не имеет прямого отношения к интересующему нас вопросу^[3]. Сами писатели римские не владели сколько-нибудь ясным представлением об авторском праве, как это можно заметить по следующему отрывку из Марциала. «Слух идет, Фидентин, будто ты, читая мои стихи, выдаешь их за свои; если ты хочешь оставить их за мной, я пришлю тебе даром; если же ты хочешь, чтобы они были твоими, купи их — они уже не будут моими»^[4].

И в то же время нельзя отвергать того обстоятельства, что в римском быту было много условий, благоприятных для возникновения авторского права в его настоящем значении. Римское общество стояло на высокой ступени образования, вызывавшего в значительной его части потребность в чтении, в духовной пище. «В последние десятилетия республики любовь к литературе глубоко проникла в римский высший круг, государственные люди и полководцы обыкновенно проводили часы досуга в чтении; вельможи брали с собой книги в свои походы и поездки; в монархическое время любовь к чтению, заинтересованность искусством и наукой еще более распространились. Вельможи и знатные дамы писали стихи: разговор в обществе вращался обыкновенно на литературе, чтение греческих поэтов было приправой к удовольствиям пиров. Лавки книгопродавцев стали сборными местами образованных людей и ученых: богачи принимали гостей в своих библиотеках»^[5]. Этой развившейся потребности в чтении соответствовала богатая римская литература, доступная сперва тесному кружку римских граждан, а позднее, с расширением римского господства и культуры, распространившая свое влияние на окраины обширной империи.

Предложение книг было весьма значительное, как это можно предположить из того, что многие имели громадные библиотеки, содержавшие сотни и даже тысячи книг^[6]. Распространению книг в обществе должна была содействовать поразительная дешевизна их. Марциал, указывая на то, что его «Ксении» продаются за два денария, замечает, что цена могла бы быть понижена без убытка для издателя до одного денария, т. е. до 25 коп.^[7] Коли не существовало книгопечатания, то были иные способы воспроизведения сочинений — путем переписывания, причем такая переписка являлась не результатом единичного медленного труда, как в Средние века, но была организована на промышленных началах. Большое число переписчиков создавало под диктовку одного чтеца одновременно значительное количество экземпляров^[8]. Сочинения наиболее популярных поэтов: Горация, Овидия, Марциала, изготовлялись в тысячах экземпляров и рассылались по всей империи. Если принять во внимание все эти обстоятельства, то станет очевидно, насколько значительную имущественную ценность могли представлять сочинения в римскую эпоху и как возможно было установить авторское право в смысле исключительного права переписки.

Однако ничего подобного не замечается в римском законодательстве, потому что, если были налицо технические и экономические условия для возникновения института авторского права, то с другой стороны они парализовались воззрениями на литературный труд и на социальное положение авторов. Сам по себе автор едва ли мог пробить себе дорогу; для упрочения своего как материального, так и литературного положения он должен был добиваться чести попасть в свиту какого-нибудь влиятельного покровителя наук и искусств вроде Мецената, Мессалы, Азиния Поллиона. «Наряду с поваром, красивым мальчиком, фокусником, в толпе греческих прислужников, которыми окружал себя знатный римлянин, выдающуюся роль играли и философ, поэт, составитель мемуаров. Мы встречаем в таком положении уже известных литераторов, как например, эпикурейца Филодема, являющегося домашним философом консула Люция Пизона и вместе с тем потешавшего подходящих людей искусными эпиграммами на грубоватый эпикуреизм своего патрона»^[9]. Покровители удовлетворяли своему тщеславию, когда стремились окружать себя толпой образованных людей и даже талантов, смотревших им в глаза и воскурявших в изобилии фимиам по примеру Горация.

Но такое удовольствие должно было щедро оплачиваться. Если поэт успел понравиться покровителю, он мог считать свое положение обеспеченным. «Отважная бедность, — пишет Гораций своему другу Флору, — заставила меня писать стихи». Однако не в продаже стихов получил он обеспечение, а в том, что посвящал свои стихи Меценату, превозносил последнего при всяком случае. В награду ему было подарено имение в сабинской земле, неподалеку от Тибура^[10]. Другие писатели искали покровительства у самих государей и получали различные должности, доставлявшие доход.

При таком складе отношений не было места для самостоятельности, независимости автора. В силу установившегося порядка он должен был пристроиться к известному кружку и пользоваться всеми теми благами, которые уделялись ему его покровителем. Если авторы и получали доход от своих сочинений, то только в виде суммы, единовременно выдаваемой издателем за приобретенный манускрипт^[11].

Если социальное положение автора не благоприятствовало установлению в его лице исключительного права на переписку его произведения, то невольно возникает вопрос, почему издатели не протестовали против переписывания произведения, манускрипт которого был им уступлен? Неужели они не могли видеть имущественной выгоды, какая открывалась вследствие такой монополии? Между тем мы нигде не встречаем указаний на жалобы их, на недовольство свободой переписки. Для объяснения этого явления Колер выдвигает два предположения: во-первых, что в римском быту существовали цехи, среди которых издательская корпорация (collegium bibliopolarum) соблюдала интересы своих сочленов, во-вторых, что в Риме выдавались промышленные привилегии, которые могли бы получать и издатели^[12]. Не говоря уже о том, что указанные предположения противоречат одно другому, нельзя не заметить главного, что они все-таки остаются только предположениями. Очевидно, для римских издателей свобода переписывания казалась вполне естественной, тем более что самая работа не требовала предварительных затрат, как то имеет место в типографском деле. Для римлян установление монополии переписывания и запрещение подобного же действия всем прочим должно было казаться столь же странным, как нам представлялось бы запрещение учреждать новую однородную торговлю рядом с торговым заведением, успевшим в данной местности составить круг клиентов.

Во всяком случае римское законодательство, даже при наличности некоторых благоприятных условий, не знало защиты имущественных интересов автора ни в пользу последнего, ни в пользу его издателя.

Совершенно иную экономическую почву для произрастания авторских интересов представляют Средние века. Эпоха античной культуры, высокого образования, утонченного вкуса сменяется периодом глубокого мрака, всеобщего невежества и грубости. Времена настолько изменились, что даже высшие общественные слои были чужды грамотности, большинство графов и баронов не умело ни читать, ни писать, даже представители духовенства нередко оказывались не в состоянии подписать свое имя. Карл Великий и Оттон I в молодых годах не получили образования и сами уже впоследствии восполняли этот недостаток. Если таково было положение королевских детей, можно себе представить состояние образования в прочих семействах. В Англии грамотные люди были настолько редки, что они освобождались даже от смертной казни в случае совершенного убийства^[13]. Церковь относилась в высшей степени неблагоприятно к светской литературе, не современной конечно, потому что ее не существовало, но к классической.

В период, когда общество настолько неподготовлено к восприятию образования, что не в состоянии читать литературные произведения, его духовной потребности или, лучше сказать, его детской пытливости удовлетворяют изустные песни. Писателям предшествуют певцы. Так было в средневековую эпоху, когда певцы под различными именами трубадуров, труверов, жонглеров, миннезингеров, менестрелей переходили из замка в замок, из города в город и распевали в стихах и под музыку сочиненные ими стихи о войнах, женщинах. Большинство этих поэтов принадлежало к низшему и небогатому дворянству. «Общественное положение трубадуров, из какого бы сословия они ни происходили, было очень хорошо. Трубадур смотрел на себя не как на потешника публики и в поэзии видел не ремесло, а божий дар, который равняет его с сильными земли, а иногда ставит и выше их. Большинство трубадуров проживало при дворах государей, особенно интересовавшихся поэзией, в выгодном положении полугостей, полупридворных. Обойтись неуважительно с известным трубадуром было очень опасно даже для могущественного короля, трубадур уйдет, сочинит нелестную песню; она быстро, как нынешняя сатирическая газета, разлетится по всем дворам и навеки опозорит оскорбителя. Эти сыновья плебеев и бедных дворян обращались запанибрата с князьями и бывали в тесных отношениях с знатными дамами»^[14]. За свои песни они получали содержание от феодалов, богатые подарки, а нередко целые лены (земельный надел — Прим. ред.). Так, знаменитый миннезингер Вальтер фон Фогельвейде сам рассказывал о том, как он получал в награду за свое искусство бриллианты и даже платья; причем хвалился, что платья были неподержанные. Император Фридрих II простер свое расположение к нему до того, что одарил его земельным участком, что послужило новой темой для песни, восхвалявшей щедрость государей^[15].

Письменная литература того времени нашла себе приют почти исключительно в монастырях. Здесь сосредоточивалось знание, наука и философия Средних веков. Часть монахов занималась переписыванием классических произведений, некоторые обратились к составлению хроник, иные создавали философские трактаты в схоластическом духе того времени. Все более известные имена представителей духовного труда принадлежат лицам монашеского звания: Герберт, Гросвита, Скот Эригена, Ансельм, Абеляр, Фома Аквинский, Альберт Великий, Рожер-Бэкон и др. Существование этих тружеников было обеспечено пребыванием в монастыре, с другой стороны, условия монашеской жизни не позволяли им задаваться мыслью материального обогащения от своих трудов^[16]. «Автор был счастлив тем, что его сочинение переписывали и был далек от мысли отстаивать свое исключительное право; в переписывании он видел скорее честь, оказываемую его произведению»^[17]. Притом сочинения эти, писанные на латинском языке, оставались чуждыми общественной массе, неспособной понять ни языка, ни содержания. «В эпоху Гутенберга, — замечает Лабулэ, — читателями были только духовные лица, да ученые»^[18]. Эти писатели являются отдельными, разрозненными проявлениями света среди общего глубокого мрака^[19].

Соответственно такому незначительному спросу и предложению интеллектуального труда книжная торговля представляется малоразвитой. Если она существовала, то только в наиболее крупных центрах. Так, в Париже издатели под именем librarii или stationarii составляли особую корпорацию, находившуюся под ближайшим надзором парижского университета. Задача университета заключалась в просмотре, насколько правильно издано сочинение, не содержится ли в нем крупных описок, в установлении продажной цены книги.

Понятно, что при таких условиях стоимость последних была необыкновенно высока. Сохранилось немало рассказов, свидетельствующих о невозможности приобретения книги для человека с небольшими средствами. Людовик XI, желая приобрести для себя список с манускрипта арабского писателя Разеса, которым обладал медицинский факультет парижского университета, отдал последнему в залог манускрипта всю свою серебряную посуду. Жена одного германского барона, Альзасия де Блеви, умирая, завещала своей дочери несколько книг, в том числе юридических, с условием, чтобы наследница, обладая таким приданым, вышла замуж за ученого доктора или юриста. За список Тита Ливия отдавали целые виллы^[20]. Библиотеки, содержавшие сотню томов, считались богатыми; книги прикреплялись к столу цепями во избежание соблазна похищения таких сокровищ.

При такой дороговизне сочинений, при незначительном распространении образования в обществе, наконец, при отсутствии материальных требований со стороны авторов того времени, существование которых обеспечивалось иным порядком, не могло быть ни экономических, как в Древнем мире, ни социальных условий для возникновения института авторского права.

Эпоха Возрождения вызвала усиленный спрос на произведения классических писателей. Это обстоятельство имело своим последствием увеличение переписки сочинений. Переписка, бывшая прежде делом отдельных лиц, преимущественно монахов, стала предметом промышленных предприятий. По словам одного средневекового писателя, в Париже и Орлеане было около 10 000 писцов, трудившихся над перепиской^[21]. В обращение было пущено значительное количество манускриптов, цена которых в сильной степени понизилась.

Наибольшее содействие возрождающемуся духу знания оказало изобретение книгопечатания, явившееся как бы ответом на усилившийся запрос на книги. «Изобретение книгопечатания было, быть может, наиболее могучим рычагом, действием которого в соединении с другими факторами была разбита замкнутая сословная организация, открылась возможность общественной жизни и в ней индивидуальной свободы, на которой основывается современное общество. Благодаря печати стало возможным одному говорить со многими без того, чтобы собирать их в тесный школьный или церковный кружок. С того времени, как печатное слово получило доступ к дому каждого образованного человека, уже недостаточно было публично осудить учение Лютера или Галилея»^[22]. Если возрождение наук и искусств вызвало потребность в большом количестве книг, чему отвечало вновь изобретенное средство воспроизведения сочинения, то с другой стороны усиленное предложение книг вызвало потребность в чтении^[23].

Так как изобретение книгопечатания совпало с эпохой возрожденного интереса к классической древности, то понятно, что предметом печатания должны были сделаться прежде всего классические произведения, кроме сочинений духовного содержания, вполне отвечающих требованиям эпохи. Это обстоятельство, являющееся случайным, не осталось без результата для исторического развития авторского права. Печатались произведения лиц, давно окончивших свое земное существование, а потому не было заинтересованных в материальных последствиях распространения сочинения. За отсутствием авторов имущественный интерес печатания и книжной торговли сосредоточился на издателях, причем издательство стало просто отраслью промышленной деятельности. Печатание книги обусловливалось затратами на нее и ожиданием ее распространения. Затраты были весьма значительные не только на бумагу, станки, на наем умелых работников, но и на чтение и исправление текста манускриптов^[24]. Отсюда то- явление, замечаемое в истории авторского права, что прежде чем установилась защита авторских интересов, явилась необходимость охранения промышленных интересов издателей^[25].

Ввиду выгоды, которую доставляло печатание сочинений, ввиду большого спроса на книги, тотчас же обнаружились попытки перепечатки классических произведений, изданных лицами, которые обладали манускриптами. «За издателем следовал по пятам контрафактор»^[26]. Двое немецких студентов основали в 1473 г. типографию в Париже и там печатали изданные за год на родине их сочинения^[27]. Контрафак- торы пользовались безвозмездно тем трудом, который был затрачен на очищение текста, так что, освобожденные от подобных затрат, они могли выпускать книги в продажу по более низкой цене и тем подрывать успех первого издания. Следовательно, являлась настоятельная необходимость для поддержания дальнейшего дела издательства в ограждении первых издателей от подобной возможности терпеть убытки.

Немногочисленные авторы самостоятельных произведений того времени не имели еще сознания о возможности приобрести исключительное право воспроизведения и распространения их сочинений. Если в первый период книгопечатания мы встречаем жалобы авторов, то они направлены главным образом на искажение их мыслей, но не на нарушение их имущественных интересов. Такой именно смысл заключают в себе известные слова Лютера: «Что это значит, мои дорогие типографщики, что вы так открыто друг друга грабите, воруете и подаете один другому безнравственные примеры. Разве вы уличные разбойники и воры? Или вы полагаете, что Бог благословит вас и вознаградит за такие злые дела? Когда я начал свои проповеди от Богоявления до Пасхи, пристроился ко мне какой-то наборщик, живущий от наших трудов, и украл у меня рукопись, прежде чем я ее окончил, унес и отдал отпечатать, уничтожив плоды наших затрат и труда. Смотри, Бог тебе покажет, какая тебе будет выгода, ты вор и перед Богом виновен. С этим злом можно было бы еще помириться, если бы только мои книги не печатались с такими ошибками и так безобразно»^[28].

Необходимость охраны издателей от контрафакции вызвала привилегии, даваемые тому или другому лицу на издание сочинений. Привилегия обеспечивала за известным лицом исключительное издание и продажу известной книги в течение нескольких лет или же охраняла от контрафакции все вообще издания, предпринимаемые данным лицом. «Три причины в особенности ратовали за допущение привилегий: необходимость защиты зарождающегося права авторов, издателей и книгопродавцев; необходимость для правительства принять цензурные меры против злоупотребления печати, не сдерживаемого никаким иным законом; наконец, организация труда и промышленности в эпоху средних веков»^[29]. Насколько в подобной защите было незначительно сознание необходимости охраны авторских интересов, ясно из того, что привилегии нередко выдавались лицам, которые не были ни авторами, ни даже промысловыми издателями, как например, в 1597 г. была предоставлена подобная привилегия на сочинения Ронсара Жану Галандиусу «в уважение его верности и заслуг»^[30]. Такие дары соответствовали взглядам времени, когда предоставлялись различные монополии на привоз и продажу товаров лицам, никогда торговлей не занимавшимся. За отсутствием общего права привилегия до некоторой степени достигала своей цели и косвенно даже защищала интересы автора, потому что без нее издатель не решился бы печатать книги, а тем менее выдать какой-либо гонорар автору. Вне привилегии не было никакой защиты от контрафакции. В 1540 г. Иоахим Перион перевел и напечатал политику Аристотеля; другой ученый перепечатал эту книгу в 1552 г. без согласия автора с некоторыми поправками. У переводчика не было никакого средства воспрепятствовать подобному причинению убытка, кроме заявления жалобы на сделанные дополнения и оскорбление его личного авторского интереса^[31].

Первая привилегия, насколько известно, была выдана в Венеции, именно в 1491 г. профессору канонического права Петру Равенскому на сочинение Phoenix. Вскоре за тем привилегии стали выдаваться

⁵

в Германии и во Франции все чаще и чаще по мере возрастания потребности общества в чтении.

Обеспеченность существования автора достигалась в то время разными способами, соответствующими приниженному общественному положению интеллектуальных тружеников. Вознаграждение, которое получали авторы от своих сочинений, заключалось в одновременном гонораре, уплачиваемом со стороны издателя, после чего последний, считая себя как собственником манускрипта, так и обладателем привилегии, т. е. исключительного права печатания и продажи сочинения, отстранял автора от всякого участия в имущественных выгодах. Несмотря на такие значительные преимущества на стороне издателя, авторский гонорар был очень низок. За приведение в порядок стихов Плавта и подготовку их к печати Эразм получил от издателя Мануция 20 золотых монет, тогда как Фома Мурнер получил в 1514 г. за свое сочинение Geuclimatt 4 гульдена. Известный юрист Ульрих Цазий продал за необыкновенно высокую цену появившееся в 1525 г. сочинение Intellectus juris singulares, а именно за 50 гульденов. Нередко издатель расплачивался с автором натурой, выдавая ему известное число экземпляров в виде прибавления к гонорару или взамен последнего, так, например, в 1554 г. юрист Таннер получил от издателя своего в Базеле 12 экземпляров в виде вознаграждения^[32].

Понятно, что при таком ничтожном заработке от своих произведений авторы принуждены были прибегать к унизительным приемам выпрашивания у богатых покровителей. Чрезвычайно распространилась система посвящения книг князьям, высокопоставленным духовным лицам, представителям городского управления. Такие посвящения вовсе не были выражением внимания или сочувствия со стороны одного ученого к другому, как в настоящее время, но делались в ожидании денежной подачки. В Германии такие посвящения были самым обычным явлением. Городское управление Лейпцига уже в 1594 г. запретило посвящения ему книг, потому что было завалено ими. Когда филолог Гольдаст посвятил свой новый труд городскому управлению Меммингена, то оно, выведенное из терпения подобными случаями, постановило дать ему только один дукат^[33].

Так как в эпоху, предшествующую французской революции, образование не было настолько распространено в обществе, как в настоящее время, так как в среднем классе его была такая же незначительная потребность в чтении, как теперь в низшем слое, то, естественно, авторы стремились в высший круг общества, где они могли скорее найти себе оценку. Притом вращение в высшем кругу представляло всегда и материальные выгоды. Насколько современные писатели считают своим главным преимуществом независимость положения, настолько авторы того времени считали за высшую цель своей деятельности приближение ко двору или по крайней мере к какому-нибудь влиятельному лицу. Авторы получали не только единовременное пособие, но и пенсии, что в достаточной степени обеспечивало их материальное существование и устраняло вопрос об установлении авторского права.

Во Франции привилегии начинают выдаваться в самом начале XVI в.^[34] Число их довольно значительно в первое время ввиду, во-первых, большого спроса на классическую литературу, а во-вторых, вследствие отсутствия цензуры, потому что правительство в первое время не успело выяснить, какое громадное значение имеет печатное слово. Привилегии выдавались вначале не только королем, но и парламентом, университетом, даже право (мэром — Прим, ред.) города Парижа. Впоследствии это право сосредоточилось в руках самого правительства. Привилегии выдавались обыкновенно на срок, не превышающий нескольких лет, случались даже привилегии на несколько месяцев. Иногда издателю удавалось получить исключительное право на печатание и продажу всевозможных книг с запрещением всем остальным перепечатывать книгу того же содержания, как например, в 1553 г. Генрих II дал такого рода десятилетнюю привилегию Васкозану.

Взгляд XVI в. на авторское право характеризуется ясно в одной речи, произнесенной перед парламентом в 1586 г., которая показывает, что имущественные интересы автора заслуживали защиты не сами по себе, а вследствие только предоставленной привилегии. «Сочинение Сенеки с комментариями г. Мурэ было отпечатано без королевской привилегии, что сделало его общественным достоянием и подлежащим свободной перепечатке во всем государстве. Книга эта и не может подлежать позднейшей привилегии, потому что юридическое положение книги должно обсуждаться по тем условиям, в каких она находилась при выходе из рук ее владельца (?): так что, если в самом начале она соединена с привилегией, то подлежит охране, если же она родилась свободной, то уже не может подчиняться власти одного частного лица». Так говорили в то время юристы^[35]. Судебная практика относилась неблагоприятно к самым привилегиям, и мы встречаем примеры противодействия со стороны парламентов королевской власти в деле выдачи привилегий. Такое отсутствие твердых начал ставило в затруднительное положение издателей, которые, с одной стороны, должны были опасаться продажи контрафактных сочинений, с другой, невольно поддавались соблазну в виду отвергаемой привилегии.

В начале XVII в. начинают встречаться постановления, обобщающие значение отдельных привилегий. Так в полицейском уставе 1610 г. постановляется, что «при посещении книжных лавок найденные книги, которые были отпечатаны вопреки привилегиям, должны быть конфискованы, заинтересованная сторона должна быть уведомлена». В статутах 1618 г. встречаем обобщенный взгляд на привилегии. «Запрещается всем издателям, книгопродавцам и переплетчикам перепечатывать сочинения, на которые будет получена привилегия от короля, а также покупать за границей контрафактные книги под страхом наказаний, указанных в привилегиях». Следовательно, в отношении наказания нет еще обобщения. В то же время была предоставлена полная свобода печатания всех древних сочинений, все выданные на этот предмет привилегии отменялись и ссылка на них запрещалась под угрозой штрафа в 10 000 франков.

В 1647 г. королевская власть, желая подчинить печать более строгому контролю цензуры, постановила, чтобы каждая книга, каковы бы ни были ее содержание и величина, непременно печаталась бы с условием предварительного получения привилегии. Эта мера относилась не только к новым литературным произведениям, но также и к классическим.

Интересные свидетельства о взгляде того времени представляет указ государственного совета 1649 г. «Нам было сообщено представителями издателей, книгопродавцев и переплетчиков нашего излюбленного города Парижа, что, подчиняясь постановлению 1647 г., чтобы не печатать ни древних, ни новых авторов, ни заграничных книг без получения привилегии, некоторые издатели как парижские, так и провинциальные, добились привилегий и на основании их, сделав очень большие затраты, отпечатали несколько книг как древних, так и новых авторов. Как только эти книги вышли из печати, тотчас нашлись другие издатели в Руане, Тулузе, Лионе, Бордо и других городах, которые немедленно принялись за перепечатку при помощи лиц, ничего в этом деле не понимающих, на скверной бумаге, дурным мелким шрифтом и плохим тиснением, лишь бы только продавать книги по дешевой цене и тем разорить типографское дело и своих товарищей. Вследствие того в настоящее время пренебрегают старательной работой, как это было прежде, так как невозможно вернуть издержки при такой конкуренции, вызывающей многочисленные протесты и разорение тех, которые первые взялись за печатание». Подтверждая прежнюю силу привилегий, правительство сочло необходимым установить некоторые предупредительные меры, а именно, каждый, получивший привилегию, обязан был сообщить копию ее синдикам издательского цеха для внесения в особую книгу, открытую для каждого желающего. В том же духе составлен устав 1723 г., в котором содержатся постановления, касающиеся издания книг. Здесь снова подтверждается запрещение печатать какую-либо книгу без предварительного получения привилегии. Строго запрещалась контрафакция и продажа контрафактных книг под угрозои за первый раз наказания, указанного в привилегии, а во второй — телесного наказания с исключением из корпорации издателей.

Мы видим, что законодатель обращает постоянно свое внимание на издателей, но не на авторов, старается примирить промышленные интересы, но не обеспечить положение автора. Условия жизни того времени заставляли авторов искать обеспечения не столько в своих литературных произведениях, сколько в покровительстве влиятельных лиц. Если мы посмотрим на жизнь наиболее выдающихся писателей XVII в. во Франции, мы заметим, что они не находили материального обеспечения в литературном заработке, а добивались получения пенсии^[36]. Так, Корнелю была назначена пожизненная пенсия в 2 000 ливров, и вследствие неаккуратной уплаты Корнель находился в самом жалком положении. Такую же пенсию получали Буало и Расин, причем последний, благодаря своей придворной ловкости, умел находить и иные источники доходов. Лафонтен существовал на милости различных покровителей, как богатый интендант Фук, Кондэ, Конти и др., пока не поступил на содержание к г-же Сабльер^[37]. Следует, однако, заметить, что самый род произведений изящной словесности того времени, именно драма, мало способен к обеспечению существования автора при небольшом числе театров. Тем менее драма могла способствовать развитию идеи авторского права, что доход с драматических произведений не соединен с исключительным правом печатания и продажи сочинения.

В самом начале XVI в. начинают появляться и в Германии привилегии на издание сочинений древних и новых писателей. И здесь привилегии имели промышленный характер, выдавались для обеспечения затрат, произведенных издателем. Привилегии выдавались императорами, местными князьями, городами. По мере приближения к середине XVII в. императорские привилегии теряют все более свое значение соответственно возвышению местной власти в ущерб центральной. Выдача привилегий соединялась с разрешением учреждения типографии, а такое разрешение зависело не от императора, а от местных князей. Чем дальше шло раздробление Германии, завершившееся Вестфальским миром, тем меньшее значение имели полученные привилегии. Чем менее была область их применения, тем меньше были обеспечены интересы издателя, потому что сбыт сочинения переходил пределы привилегированной области. Чтобы сколько-нибудь охранить себя от конкуренции и перепечатки, издатели должны были добиваться получения привилегий в нескольких государствах и особенно в центрах торговых. Такими местами сосредоточения книжной торговли были Франкфурт-на-Майне и позднее Лейпциг, и здесь-то издатели особенно настойчиво добивались привилегий.

В Германии так же, как и во Франции, далеко не сразу выяснился настоящий характер привилегий. Мы уже указывали, что они были направлены на охранение интересов не авторов, а издателей. Для правительства они представляли вместе с тем орудие цензуры, так как привилегия выдавалась по удостоверении безвредности сочинения, а если бы вредное направление обнаружилось позднее, то князья не остановились бы перед отнятием привилегии. Нередко привилегия выдавалась известному лицу не на определенное сочинение, а на все вообще издания в течение указанного срока. Выдавались иногда привилегии не на определенное сочинение, а на самый титул книги, как это можно видеть из спора между двумя издателями по поводу печатания Biblia Hebraica в 1705 г.^[38]

В том же направлении развивалось издательское право в Англии. Еще до изобретения книгопечатания Оксфордский университет пользовался монопольным правом переписки сочинений^[39]. Со введением книгопечатания обнаружились те же условия для возникновения авторского права, как и на континенте. В начале XVI в., именно в 1518 г., встречаем первую привилегию на издание, предоставленную Роберту Пайнсону. Если в 1530 г. выдана была семилетняя привилегия французскому выходцу Жану Пальсграфу на продажу составленной им грамматики, то и в этом случае защищались его интересы как издателя, а не как автора.

В середине XVI в. литература приняла настолько обширные размеры и вместе с тем приобрела в глазах правительства настолько опасный характер, что в царствование Марии и Филиппа оказалось необходимым принять некоторые цензурные меры. Правительство нашло лучшее цензурное средство в том, чтобы по возможности ограничить число лиц, имеющих право печатать и продавать книги и тем облегчить надзор за ними. С этой целью учреждается корпорация издателей, известная под именем Stationers Company, не потерявшая своего значения и в настоящее время. Корпорация, состоявшая из небольшого числа членов, следила сама за тем, чтобы один издатель не вредил другому конкуренцией и перепечаткой. Напечатание книги без разрешения корпорации влекло за собой наказание по закону 1585 г., подтвержденному в 1637 г. Их частные интересы обеспечивались в достаточной степени, но вместе с тем возрастала ценность книг. Корпорация, пользуясь правом самостоятельного устройства взаимных отношений своих членов, определила в 1681 г., что каждый из типографщиков, напечатавший или продавший книгу, заявленную ранее в регистре другим типографщиком, подлежит штрафу в размере 12 пенсов за каждый экземпляр.

В конце XVII в. во Франции поднялся, однако, протест против таких чрезмерных преимуществ корпорации издателей.

До сих пор, как это обнаруживается из предшествующего изложения, авторские интересы не имели никакого почти значения, весь вопрос сводился к заботе об интересах издателей, книгопродавцев, типографщиков как представителей одной из отраслей промышленности. Если встречаются недоразумения, споры, издаются распоряжения правительства, то во всех этих случаях имеется в виду борьба интересов корпорации издателей с отдельными издателями, столичных книгопродавцев с провинциальными.

Между тем постепенно начинают пробиваться во французское общество идеи либерализма, противного всяким корпорациям, всяким монополиям. С этой точки зрения общество начинает неблагосклонно относиться к привилегиям, выдаваемым издателям на печатание и продажу сочинения. Сторонники привилегий решились тогда переменить свою систему защиты и основывать исключительные права издателей не на привилегии, а на праве авторском, уступаемом по договору издателям. Оборот этот представляется довольно искусным, тем более что на помощь обоснованию авторского права явилась идея естественного права, но при этом невольно выступили на первый план интересы авторов, которые и сосредоточили на себе главное внимание общества.

Авторские интересы должны были выступить на первый план еще потому, что в XVIII в. образованность начинает отделяться от двора, возникает особое интеллигентное общество, живущее независимо, появляются литературные кружки, создается читающая масса. К этому нужно присоединить, что в XVIII в. появился тип литератора как независимого труженика, живущего на средства, доставляемые ему его литературным заработком. Лучшими представителями этого нового типа являются по преимуществу Дидро и Руссо. Последний всегда оставался независимым и не принимал никаких денежных предложений от государей, первый же, долгое время пробивавшийся своим трудом, под конец жизни согласился на пенсию Екатерины II. Все выдающиеся писатели того времени не могли отрешиться от этого обычая предшествующего века: д’Аламбер получал пенсию из Берлина, Вольтер громко негодовал, когда задерживалась аккуратная высылка пенсии от Фридриха, Гримм брал от каждого, кто только давал. Но все же мы видим, что получение пенсий от иностранных государей не ставило их в такую зависимость, в какой находились писатели XVII в., получавшие содержание от французского двора. Литераторы XVIII в. принадлежали обществу, а не состояли при дворе короля.

В течение XVIII в. во Франции не раз появлялись литературные заметки по поводу привилегий и авторского права. Так, в 1720 г. появился анонимный памфлет под названием Memoires sur les vexations quexercent les libraires et imprimeurs de Paris. Автор брошюры указывал на значительный доход, получаемый книгопродавцами вследствие даруемых им привилегий. Несмотря на то, издатели нисколько не заботятся об исполнении обязанностей, возлагаемых на них привилегиями, а именно о печатании на хорошей бумаге и хорошим шрифтом. Это очевидное злоупотребление монопольным правом, от которого страдает общество. Далее идет сравнение между обеспеченным положением издателей и бедствованием авторов. «Скольких прекрасных сочинений лишается общество потому только, что писатели, посвящая себя литературному труду, не находят никаких средств для существования. Некоторые, не желая терпеть притеснения от книгопродавцев, решились сами печатать сочинения за свой счет и продавать от себя. Что может быть справедливее: типография была оплачена и, надо полагать, недешевой ценой. Книгопродавцы имели также свою выгоду, потому что автор ввиду скорейшего сбыта своего сочинения поручал книги для продажи различным книгопродавцам. Если сочинение не имело успеха, автор сам нес убытки. Если же общество охотно раскупало его, разве не справедливо, чтобы автор собирал то, что сам посеял? Но книгопродавцы не могли этого перенести, они позавидовали авторам в вознаграждении их труда, должном им по праву, хотя оно вовсе не касалось их, потому что они не употребили ни труда, ни денег. Однако авторы, довольствуясь умеренным заработком, могли продавать свои книги по дешевой цене, которая при сравнении с чрезмерной ценой, устанавливаемой книгопродавцами, обнаруживала недобросовестность последних. Благодаря легкости, с которой они успевают выхлопотать себе различные указы, потому что нет никого, кто бы им возражал, и ввиду того что авторы не составляли корпорации подобно этим мелким торгашам, они исходатайствовали себе указ, запрещающий кому бы то ни было печатать книгу от своего имени и продавать иначе, как через книгопродавцев. А чтобы указ этот стал известен всем писателям, они настояли на упоминании о нем в каждой привилегии. Со свойственной им ловкостью они добились, чтобы каждая привилегия была вносима в регистр корпорации с целью наблюдения, в достаточной ли степени обеспечены их интересы в ущерб авторским. И вот писатели подавлены: если они хотят трудиться, они должны, как каторжники, работать на пользу книгопродавцев»^[40].

К этому времени началась ожесточенная борьба между провинциальными и столичными книгопродавцами. Так как все привилегии выдавались столичным издателям, то провинциальные требовали по крайней мере, чтобы привилегии не могли быть возобновляемы и по истечении срока открыта была возможность для каждого печатать сочинение. Столичные издатели поручили защиту своего дела Луи д’Эрикуру, который выполнил данное ему поручение, выпустив в 1725 г. брошюру под заглавием Question, s il serait juste et equitable d’accorder aux libraires de province la permission dimprimer les livres qui appartiennent aux libraires de Paris par Tacquisition quils ontfaite des manuscripts de lauteur? Заглавие показывает уже направление защиты, и действительно, д’Эрикур взял исходным пунктом право авторов. «Не привилегии, даруемые королем издателям, делают последних собственниками печатаемых сочинений, но единственно приобретение манускрипта, собственность на который автор переносит на издателя за цену, получаемую им взамен». Д’Эрикур стал, очевидно, на ложную точку зрения. Авторское право представляется, несомненно, правом особого рода, основанным на общем или специальном законе, и без особой защиты авторского интереса невозможно найти основания для него. Если бы законодатель не издавал ни общего закона, ни привилегии, то авторского права нельзя было бы вывести из права собственности на манускрипт. Авторское право имеет своим объектом содержание манускрипта, а не исписанную бумагу, потому что она заключает его мысли, результат его умственного труда. Если бы авторское право можно было вывести из обладания манускриптом, то каждый приятель автора, успевший списать его сочинение, мог бы также претендовать на авторское право.

Обходя теоретическую неправильность взгляда д’Эрикура, мы признаем за ним ту заслугу, что он особенно настойчиво выдвигал авторское право и старался обосновать юридически как право авторов, так и издателей. «Автор — собственник своего сочинения, и эта собственность во всех отношениях сходна с собственностью на движимое или недвижимое имущество; поэтому она должна быть вечной. Издатель является цессионарием автора и потому облечен всеми его правами. Отсюда вывод, что король имеет так же мало права отказать в привилегии или в продлении ее, как лишить своего подданного дома, которым он владеет на законном основании». Д’Эрикур делает вывод о вечности авторского права, не доказав его сходства с правом собственности. Но, признав такой характер авторского права, д’Эрикур приходит, наконец, к своей конечной цели, к доказательству прав издателей на продление привилегии. Издатель приобрел по договору с автором право на издание сочинения, а так как у автора это право было вечным, то таким же оно будет и у издателя. Привилегия не дает авторского права, она имеет только цензурное значение и потому, если сочинение не представляется опасным, она должна быть повторяема безгранично по требованию издателя.

Весь этот спор между книгопродавцами, вызвавший появление таких литературных заметок, выдвинул вопрос об авторских интересах и авторском праве. «До этого времени огонь тлел под золой, спор 1725 г. является порывом ветра, раздувшим искру»^[41]. С этого времени сами авторы начинают обращать все большее внимание на свое положение и, высказываясь в пользу интересов книгопродавцев, они не забывают и своих. Спор разгорелся с новой силой в 1760-х гг. по поводу дела наследников Лафонтена. Ввиду несчастного положения потомков знаменитого баснописца правительство предоставило им в 1761 г. исключительное право на издание сочинений своего предка. Против такого постановления восстали все книгопродавцы, потому что тем самым правительство уничтожало их привилегии на басни Лафонтена, а главное, нарушало признававшийся до сих пор принцип ненарушимости прав издателя.

В пользу интересов книгопродавцев поднял свой голос Дидро, выпустивший в 1767 г. Lettre adressee а ип magistrat sur le commerce de la libraire, но и Дидро совершенно невольно принужден был обратить внимание общества на авторов и их интересы.

Дидро принимает исходным пунктом существование всегда признававшегося вечного авторского права. Он находит, что нет необходимости основывать его на законе, потому что оно является естественным правом и существует совершенно независимо от привилегии. Права издателя должны быть ненарушимы из уважения к правам автора. «Соглашение между издателем и автором производится следующим образом: автор приглашает издателя и предлагает ему свое сочинение, они договариваются относительно цены, формы и иных условий. Эти условия и цена закрепляются в акте, которым автор передает свое произведение навсегда и бесповоротно издателю и его наследникам»^[42]. Такой договор священен и должен признаваться всеми. Если высказываются против него, то потому, что в представлении соединяют права издателей с ненавистной идеей о монополии. «Действительно ли таков характер привилегии издателя? Но вы уже видели из предыдущего, насколько ложно подобное понятие: книгопродавец приобретает манускрипт по договору; министр разрешает привилегией печатание этого манускрипта и обеспечивает приобретателю спокойное владение. Что же тут противоречащего общественному интересу? Какими правами пользуется издатель сверх тех, которые предоставлены каждому гражданину?»^[43].

Тем более справедливо обеспечить издателям продолжительное пользование исключительным правом печатания и продажи, что сочинения приобретают ценность и доставляют доход много времени спустя после первого их появления на свет. «Я предполагаю, что Esprit des lois было первым произведением неизвестного и угнетенного бедностью автора, живущего где-нибудь на четвертом этаже. Как бы ни было прекрасно сочинение, я сомневаюсь, чтобы состоялось третье издание, тогда как теперь более 20. Из 100, купивших книгу, 95 приобрели ради имени, известности, положения и таланта автора и цитируют его беспрестанно, не прочитав и не выслушав его. А сколько авторов приобрело известность, которую они заслуживали, много лет спустя после смерти? Это судьба почти всех гениальных людей, они не на уровне понимания современников, они пишут для будущих поколений. Когда начинают искать их сочинения у книгопродавцев? Лет 30 спустя после их выхода в свет. Самое обычное явление в области математики, химии, естественной истории, юриспруденции, что срок привилегии истекает в то время, когда издание не разошлось еще наполовину». На этом основании Дидро отстаивал необходимость продления привилегий в лице первых приобретателей.

Правительство инстинктивно склонялось все более и более на сторону авторов и их наследников. Государственный совет постановил по поводу потомков Фенелона, что продолжение привилегии для книгопродавцев может быть дано только с условием согласия со стороны наследников автора. Наконец, в 1777 г. появляются указы, выражающие точку зрения правительства на авторские интересы и на отношение авторов к книгопродавцам.

«Король, рассмотрев в совете прошения, поданные некоторыми книгопродавцами, парижскими и провинциальными, о продлении привилегий и собственности на сочинения, признал, что привилегия есть справедливая милость, которая имеет своей целью вознаграждение за труд, если она дается автору, — обеспечение затрат и издержек, если дается издателю. Это различие в мотивах, определяющих цель привилегий, должно отразиться на продолжительности срока: автор, несомненно, имеет большее право на широкую милость, нежели издатель, который не может жаловаться, если даруемая ему милость соответствует величине его расходов и важности предприятия. Усовершенствование сочинения требует предоставления издателю права пользоваться милостью в течение всей жизни автора; предоставить более продолжительный срок значило бы превратить пользование милостью в право собственности, значило бы освятить монополию, предоставляя на усмотрение одного издателя определение цены книги, значило бы сохранить источник злоупотреблений и контрафакций, запрещая провинциальным книгопродавцам законный способ употребления их станков».

Указ 1777 г. о привилегиях подтверждает прежнее правило о том, что никто из книгопродавцев не может печатать сочинения, не испросив предварительно привилегии. В отношении новых литературных произведений запрещено продление привилегий по истечении указанного в них срока, за исключением того случая, когда сочинение будет по крайней мере на одну четверть увеличено. Получившие привилегию издатели пользуются вследствие того исключительным призом печатания и продажи сочинения в течение всего срока, означенного в привилегии, а если автор переживет этот срок, до его смерти. Автор, получивший на свое имя привилегию на сочинение, может продавать его от себя, без права, однако, торговать иными книгами. Автор и его наследники пользуются вечной привилегией, если не уступят ее книгопродавцу, в каковом случае действие привилегии в силу самой передачи ограничивается жизнью автора.

Таким образом указ 1777 г., признав вечность авторского права, предоставив авторам право продажи своих сочинений, проявил явное покровительство литературным труженикам. Авторское право было признано независимым от права издателей. Слабая сторона закона заключалась в том, что он не успел отрешиться от исторической традиции, и авторское право существовало лишь настолько, насколько было признано специальным законом, привилегией. Затем несколько странным представляется лишение автора его права вследствие передачи его издателю. Во всяком случае закон направлен был на ограничение алчности книгопродавцев, державших до сих пор в зависимости авторов, к установлению самостоятельности авторов. С этой стороны закон 1777 г. является вполне справедливым и знаменует собой поступательное развитие авторского права.

Неудовольствие, вызванное законом о привилегиях среди издателей, не имело бы большого значения, если бы этот закон не сопровождался другим законом о контрафакции, действительно нарушавшим не только имущественные интересы издателей, но и приобретенные ими права. Устанавливая общее наказание за контрафакцию в форме штрафа в 6 000 ливров в первый раз, лишения гражданских прав во второй, закон в виде снисхождения признает безнаказанность перепечаток, совершенных до издания указа. Мотивом такой льготы выставляется то обстоятельство, что контрафакция составляла самое обыкновенное явление, что многие книгопродавцы успели скопить в своих руках значительное количество контрафактных книг и строгость закона должна была неминуемо повлечь их разорение. Но, снисходя к положению этих книгопродавцев, закон лишил гражданского иска других книгопродавцев, которые на основании дарованных им привилегий имели исключительное право печатания и продажи.

Эта оплошность законодателя вызвала сильное недовольство в обществе против всех указов, изданных в 1777 г. по вопросу о привилегиях. Вдовы книгопродавцев явились в трауре в Фонтенбло просить об отмене указов. Была подана петиция королю от книгопродавцев, подкрепленная мнением консультации адвокатов. В дело вмешались парижский университет и французская академия. Одним словом, пробудившееся к этому времени общественное мнение успело вполне высказаться в настоящем случае. Появилось несколько довольно резких брошюр. Критики закона исходили из взгляда на авторское право как на право собственности, право естественное, существовавшее ранее всякого закона. Подтверждением их взгляда могли служить сами указы, где неосторожно признается в принципе право литературной собственности, которое, по странной непоследовательности, исчезало при переходе от автора к издателю. Правительство, несмотря на общие протесты, осталось твердым и не отступило от своих принципов. Напротив, в указе 30 июля 1778 г. оно еще развило идею авторского права. Автору было предоставлено полное право печатать неоднократно свое сочинение у издателей, сохраняя за собой авторское право. В этом указе впервые встречаем признание, что авторское право независимо от обладания манускриптом, что уступкой права издания не погашается еще само авторское право. Последней мерой правительства, предпринятой до революции, было сокращение срока привилегий до 10 лет именно в указе 1785 г.

Таким образом мы видим, что в течение XVIII в. успела в достаточной степени выясниться необходимость защиты авторских интересов, обнаружилось, что в основании права издателей лежало авторское право. Но оно не признается еще общим законом, а устанавливается каждый раз особо силой привилегии, выдаваемой данному лицу на данное сочинение.

Французская революция, служившая выражением созревшего либерализма, должна была естественно войти в противоречие с авторскими и издательскими привилегиями. Оставалось два исхода: или совершенно уничтожить авторское право, основанное на привилегиях, или же превратить его право, независимое от привилегии, основанное на общем законе. Второй исход вполне соответствовал развивавшейся в течение всего XVIII в. идеи о необходимости защиты авторских интересов. Чтобы придать авторскому праву еще большее основание существования, его признали правом собственности, видом естественного права, которое по тому самому никогда не нуждалось в королевской милости и защите.

В этом духе составлен закон 19 января 1791 г., определивший права авторов драматических произведений. Постановка пьесы в театре зависит от разрешения самого автора, а после его смерти — в течение пяти лет от разрешения наследников. По истечении этого срока драматическое произведение становится общественным достоянием. Закон 24 июля 1793 г. имеет более широкое значение и притом до сих пор составляет основу действующего французского законодательства^[44]. С этого времени авторское право становится независимым от привилегии, имущественные интересы автора защищаются в силу самого факта появления на свет его сочинения. Закон 1793 г., подробные мотивы которого до нас не дошли, предоставляет автору исключительное право воспроизведения своего литературного труда в течение всей его жизни; наследники же и другие преемники, которым автор при жизни уступил свое право, пользуются им в течение 10 лет по смерти писателя. Мы видим, что объем защиты авторских интересов, устанавливаемый законом 1793 г. вполне соответствует тому идеальному требованию, которое вытекает из самой цели защиты.

Точно также и в Англии пробудилось в XVIII в. сознание необходимости защиты авторских интересов, помимо издателей, и даже ранее, нежели во Франции. В самом начале столетия раздавались голоса против чрезмерных преимуществ, которыми пользуется корпорация издателей в ущерб интересам авторов и публики. В результате этого движения против издателей является закон 14 марта 1710 г., касающийся авторского права на литературные произведения. Новый закон установил общее право авторское, независимое от выдачи привилегии, но защита, даваемая им, представляется, несомненно, недостаточной. Автору не было дано даже пожизненное пользование своим трудом, потому что по истечении 28 лет сочинение становилось общественным достоянием, и таким образом автор должен был при жизни видеть, как пользовались другие успехом его произведения.

Но и Англия не осталась чужда увлечениям идеей естественного права. С появлением закона, ограничивающего право самого автора на его сочинение 28 годами, возникла мысль, что такое постановление противоречит вечности естественного авторского права. Возбуждались процессы, в которых одна сторона стояла на легальной почве, другая становилась на точку зрения естественного права и отстаивала тот взгляд, что закон 1710 г. не отменил и не мог отменить вечности авторского права. Результат движения в сторону естественного права выразился только в том, что парламент признал в 1775 г. вечное право английских и шотландских университетов на издаваемые ими сочинения.

В Германии идея авторского права развилась позднее, чем в других странах, именно только в конце XVIII в. Это явление объясняется в значительной степени падением образования, последовавшим за 30-летней войной. Отсутствие читающей публики стесняло само появление литературных произведений, и действительно, в первую половину XVIII в. германская литература не представляет ничего особенного. Напротив, во второй половине рассматриваемого столетия наступает расцвет германских литературных сил, произведения появляются одно за другим, и под влиянием пробудившейся жажды чтения, Modekrankheit des Lesens, по выражению Фихте, сочинения быстро поглощались публикой. Соответственно такому движению в конце века возбуждается интерес к авторскому праву.

В самом начале XVIII в. Лейпцигский юридический факультет высказал свой взгляд на авторское право: «Книга, все равно, издает ли ее автор сам или продает ее книгопродавцу, есть истинная и законная собственность первого или последнего». Конечно, здесь имеется в виду не книга в смысле материальной вещи, а само сочинение, и факультет не затрудняется признать право собственности на него со стороны книгопродавца, следовательно, лишение всякого права со стороны автора. Мнение факультета, несомненно, имеет в своем основании предположение собственности на стороне того лица, которое обладает манускриптом.

Но вскоре в Германии, как и во Франции, защита интересов издателей принудила отступиться от привилегий и выводить издательское право из права авторского. Таков был взгляд Турнгейзена, который признал, что право авторов, независимо от привилегии, покоится на естественных началах, представляет собой право собственности и нарушение его является воровством. Наиболее обстоятельное исследование об авторском праве принадлежит юристу Пюттеру^[45], который находил, что для обоснования этого института недостаточно римского права, местного и обычного, но необходимо прибегнуть к естественному праву. Пюттер различает в литературном произведении содержание и форму, в смысле рукописи. Всякое сочинение, которое заключает в себе ученое содержание, т. е. является выражением идеи автора, по тому самому (?) принадлежит автору, составляет его собственность. Рукопись по договору может быть продана книгопродавцу, который вправе воспользоваться материальными выгодами издания. Для обоснования контрафакции Пюттер предполагает безмолвное соглашение между книгопродавцем и покупателем книги, запрещающее последнему перепечатку, «как аптекарь с продажей отдельных аптекарских товаров не продает вместе с тем своих фармацевтических прав, так и книгопродавец, продающий отдельные экземпляры издаваемой им книги, не продает вместе с тем своего права издания»^[46].

Наконец, и великий философ Кант обратил внимание на вопрос, заинтересовавший его современников. В 1785 г. в Berliner Monatsschrift появилась его статья «О незаконности перепечатки книг»^[47]. Веское слово знаменитого кенигсбергца имело свое значение для общества того времени, но с теоретической стороны аргументация его очень слаба. Кант считает контрафактора за negotiorum gestora и потому требует от него отчетности перед автором, возмещения ущерба, причиненного неправильными его действиями. Однако остается неясным, почему следует видеть в данном случае negotiorum gestio. Кант называет авторское право jus personalissimum и не допускает возможности полного отчуждения его в пользу постороннего лица. Непоследовательность основной точки зрения Канта заключается в том, что он видит в контрафакции нарушение личных прав автора и выводит отсюда необходимость вознаграждения. «Посредством книги автор говорит с читателем, а контрафактор говорит не от себя, а от имени автора. Выставляя автора говорящим пред публикой, он сам является лишь посредником для передачи этой речи. Кому бы ни принадлежал экземпляр речи, писанной или печатанной, но пользование им для себя или для перепродажи возможно для каждого собственника в какой угодно форме. Но заставить кого-нибудь говорить публично, передавать обществу его речь, значит, говорить от его имени». Так как право на издание сочинения есть право на личность автора, то оно не может быть выведено из собственности на экземпляр.

В том же Berliner Monatsschrift поместил полемическую статью и другой знаменитый философ — Фихте: «Доказательство незаконности перепечатки книг»^[48]. Противник Фихте, Реймарус, пытался доказать полезность допущения свободной перепечатки. Возражая против этого взгляда, Фихте берет исходным пунктом положение: «мы имеем несомненное право собственности на предмет, не подлежащий присвоению со стороны всякого другого». В книге Фихте различает две стороны, телесную и духовную, т. е. бумагу и содержание. Телесная сторона подлежит присвоению путем покупки книги. Содержание же последней представляет также две стороны, материал и форму. Материал, т. е. идеи, вследствие выхода в свет книги становится общественным достоянием. Но форма изложения этих идей остается навсегда принадлежащей автору, он имеет на нее право собственности, которое никогда не переходит к издателю. Издатель имеет только право узуфрукта на сочинение автора (das Recht eines gewissen Niessbrauches des Eigenthums des Verfassers. P. 231).

Все приведенные воззрения обнаруживают, какой интерес возбуждал в Германии в конце XVIII в. вопрос об авторском праве, насколько идеи естественного права успели отразиться в настоящем случае на рассматриваемом институте. Должны были, наконец, и законодатели обратить внимание на назревшую потребность юридической защиты. Однако в Германии задача определения авторского права затруднялась чрезвычайно вследствие политической раздробленности страны. Какая польза признания за автором ненарушимости его права в небольшом государстве, когда перепечатки могли свободно происходить в соседней области.

Однако некоторые германские государства начинают отрешаться от системы привилегий и запрещать контрафакцию каждого сочинения, привилегированного или непривилегированного; такие меры были приняты в Ганновере и Саксонии. Прусское земское право решило отказаться от исключительного покровительства своим подданным и предоставило в своих пределах защиту сочинений всех германских авторов. Но нельзя отрицать, что прусское право имело в виду главным образом интересы издателей^[49], имело своей целью перейти от системы привилегий к системе общего издательского права. Закон в ст. 996— 998, 1026 и 1033—1036 определяет взаимные отношения издателей и авторов. Даже самое авторское право закон называет Verlagsrecht (ст. 996), и трудно понять, что собственно имел в виду законодатель, право ли автора, или издателя. Насколько близки были законодателю интересы издателя, видно из постановления, что в случае молчания в договоре относительно числа экземпляров издатель вправе без согласия автора выпускать новые издания. Закон не дает никаких указаний насчет продолжительности авторского права, является ли оно вечным или срочным.

Обозревая пройденный путь, мы замечаем, как постепенно развивается идея об авторском праве. Первоначально защищались интересы издателей на почве торгово-промышленной с целью охранить от конкуренции зарождающуюся отрасль промышленности. Защита производилась в форме привилегий, т. е. исключений из общего порядка, допускающего свободную перепечатку. На авторском праве вполне оправдалось замечание одного французского юриста (Пасси) что «le privilege dans Vhistoire c’est, la porte du droit». В XVIII в., не расположенном к привилегиям и монополиям, обнаружилось, что в основании издательского права лежало авторское право, вытекающее из естественных начал. Так как по воззрению либерализма в основе права собственности лежит труд, и так как явилась настоятельная необходимость обеспечения трудовой деятельности авторов, то авторское право было признано правом собственности. Соответственно такому взгляду система привилегий оказывается недостаточной, и становится необходимым признание общего авторского права. Эта цель достигается в Англии в начале XVTII в., а во Франции и Пруссии — в конце этого (XIX в. — Прим, ред.) столетия. Вслед за установлением авторского права в XIX в. начинается быстрый рост пределов защиты авторских интересов. Сроки, в течение которых наследники автора пользуются материальными результатами его духовной деятельности, постепенно увеличиваются. Самые территориальные границы защиты авторских интересов с распространением литературы за пределы отечества расширяются путем международных трактатов.

Такое расширение объема защиты авторских интересов и самый рост последних объясняется благоприятной почвой для их развития в складе быта XIX в. Литература по своему богатству и содержанию превосходит все предшествующие эпохи. Литература, как средство передачи научных сведений, как средство развития изящного вкуса, как средство внушения известных социальных и этических убеждений, наконец, как средство распространения политических взглядов, приобретает необыкновенное значение в жизни общества. Переставая быть забавой для высших классов, она становится необходимой пищей не только среднего сословия но и простого народа. Соответственно тому растет с каждым часом значение в обществе литературного слова, а вместе с тем — и класса литературных деятелей. В положении последних также произошла некоторая перемена. В прежнее время более выдающиеся авторы считали своей обязанностью входить в близкие отношения со двором того или другого государства, чем поддерживалось их литературное значение и достигалось получение пенсий. В настоящее время литературные деятели служат исключительно обществу и только от него могут ожидать материальной поддержки.

Пособие от правительства составляет самое редкое явление и то преимущественно в тех ученых исследованиях, которые требуют больших затрат. Такая перемена в положении литературных деятелей способствовала упрочению их независимости, самостоятельности, но вместе с тем внушила им чрезмерную идею о пределах защиты их интересов.

В начале XIX в. мы видим, что авторское право требует своего признания там, где оно еще не успело приобрести крепкой защиты. Такое безотрадное положение авторского права замечается в Германии, где с падением в 1806 г. Священной империи пало звено, связующее отдельные немецкие государства, и открыто было широкое поле для контрафакции. Во время Венского конгресса издатели, сознавая невозможность такого положения вещей, обратились к Метерниху с петицией о принятии мер для признания авторского права. Несмотря на заявление этого дипломата, что «дело авторов — его дело», что он сознает необходимость охраны авторских интересов, вопрос нисколько не подвинулся в своем решении. По-прежнему защита оказывалась только местными законами, как прусским 1794 г, баденским 1806 г., баварским 1813 г., но понятно, что такая охрана была слишком недостаточной. Однако дело было настолько настоятельно, что требовало какого-либо разрешения. Германский союз взял на себя задачу разработки вопроса. Постановлением союза от 9 ноября 1837 г. запрещена была в пределах союзных государств перепечатка литературных произведений не только при жизни автора, но и в течение 10 лет после их издания. Этот срок в постановлении 19 июня 1845 г. был увеличен до 30 лет. Что касается драматических произведений, то в силу постановления союза от 22 апреля 1840 г., они не могли быть поставлены на сценах театров без разрешения автора в течение 10 лет после первого представления. Этот срок был также расширен именно постановлением 12 марта 1857 г., запрещение продолжалась в течение всей жизни автора и 10 лет по смерти. Постановления эти могли получить силу только вследствие обнародования их со стороны отдельных государств, от которого некоторые из них действительно удержались.

Прусское государство, первое подавшее в XVIII в. пример законодательного определения авторского права, продолжало и теперь самостоятельно свою работу. Оно выработало и издало 11 июня 1837 г. закон о литературной собственности, которым запрещение перепечатки продолжалось в течение всей жизни автора и 30 лет после его смерти. Не довольствуясь этим, прусское правительство заключало договоры с другими германскими государствами для взаимной защиты авторских интересов.

Такое же постепенное расширение пределов защиты авторских интересов замечается в законодательстве Франции. Закон 1793 г., как мы видели, предоставил наследникам автора исключительное право издания сочинения в течение 10 дет по смерти его творца. Ввиду того что закон этот не предусматривал случая посмертного издания оставшегося после автора сочинения, что издание таким образом подвергало издателя опасности свободной перепечатки, ввиду того, наконец, что подобное состояние равняется как бы не существовавшему еще литературному произведению, закон 22 марта 1805 г. поставил издателя посмертного сочинения наравне с автором, обеспечил ему исключительное право в течение всей жизни и за его преемником в течение 10 лет. После продолжительного обсуждения нескольких проектов, в котором принимал участие сам Наполеон I, не особенно благоприятствовавший расширению прав автора, появился закон 5 февраля

1810 г. о типографиях и книжной торговле, который коснулся вместе с тем и авторского права. Закон признал пожизненное право не только за самим автором, но и за его вдовой в случае установления системы общения имущества между супругами; дети же автора пользовались исключительным правом в течение 20 лет со дня его смерти. Закон употребляет выражение «право собственности» для обозначения авторского права. По закону 3 августа 1844 г. драматические авторы были уравнены в правах с прочими писателями, а 18 апреля 1854 г. исключительное право детей автора было увеличено с 20- на 30-летний срок. Кроме того, за это время были предложены проекты, именно в 1825 и 1841 гг., направленные к еще большему удлинению означенного срока, до 50 лет, однако они не получили осуществления.

Английский закон 1710 г. признавал сочинение общественным достоянием, если только прошло 28 лет со времени его издания. Через 100 лет удалось, наконец, сторонникам расширения авторского права добиться признания за автором исключительного права издания в течение всей его жизни. Этот закон 1814 г. получил применение к драматическим писателям только в 1833 г. Наконец, в законе 1842 г. установлен семилетний срок авторского права по смерти автора, но если бы к этому времени не прошло еще 42 лет с момента первого издания, то исключительное право продолжалось до истечения этого числа лет. Этот закон, являющийся действующим правом Англии, соединял до некоторой степени все предшествующие постановления по данному вопросу, хотя, следует заметить, в настоящее время английское законодательство по авторскому праву вследствие многочисленности постановлений ставит нередко в затруднительное положение опытных судей Великобритании. Только в отношении международной защиты авторских интересов Великобритания, вступив в Бернский союз, принуждена была согласовать свои постановления с положениями конвенции. С этой целью издан был 25 июля 1886 г. International Copyright Act.

В середине текущего столетия (XIX в. — Прим, ред.) сами авторы решаются наконец подать голос в пользу расширения защиты их интересов. В 1858 г. в Брюсселе состоялся съезд писателей для обсуждения вопроса о желательном изменении положительного законодательства по вопросу об авторском и художественном праве. На съезде присутствовало много лиц, имена которых успели приобрести европейскую известность, как Джон Стюарт Миль, Жюль Симон, Гладстон, Мит- термайер, Диккенс, Бульвер, Поль Феваль, Ламартин и др. Подготовительный комитет выразил следующим образом задачу предстоящего конгресса: «В настоящее время право литературной и художественной собственности признано в принципе всеми народами, необходимо только привести к единству разнообразные постановления законодательств. Комитет встретился с тремя системами: полного отрицания всякой собственности духовной, безусловного слияния духовной собственности с собственностью на материальные вещи, наконец, признания духовной собственности, имеющей свои отличительные признаки и допускающей только временное пользование. Комитет, не имея в виду навязывать своего мнения и стеснять свободу прений, высказался, однако, за последнюю систему, которая основывается на положениях всех законодательств, на взглядах значительного числа известных писателей, на начале, которое направлено к тому, чтобы божественный дух, охватывающий великих писателей и художников, проник во все умы и распространился с целью общего оживления»^[50].

Действительно, результат первого съезда авторов клонился к расширению объема защиты авторских интересов, но без ущерба для общественного интереса и без отожествления с правом собственности на материальные вещи. Большинством 56 голосов против 36 принята была следующая резолюция: «Авторы литературных и художественных произведений должны пользоваться в течение всей своей жизни исключительным правом воспроизведения своих трудов, продажи, отдачи на комиссию, уступки частью или всецело права собственности или права воспроизведения. Переживающий супруг должен сохранить те же права также в течение всей своей жизни, а наследники или приемники автора — в течение 50 лет, считая со дня смерти автора или пережившего супруга». Таким образом съезд высказался против вечности авторского права, но за удлинение срока, принятого в то время положительным законодательством. Съезд старался даже избегать выражения «литературная собственность», заменяя его авторским правом — droit d’auteur.

В меньшинстве остался горячий защитник вечности права, Жюль Симон, который отстаивал литературу против частых нападок на материальные стремления, охватившие ее. Симон объяснял тенденцию авторов расширить свои права не желанием имущественной выгоды, но стремлением к независимости. Ясно, что признание исключительного права в течение всей жизни автора с таким же успехом обеспечивает независимость автора, как и вечность его права. Жюль Симон бросил упрек сторонникам противоположного мнения в приверженности социализму — аргумент, как известно, не всегда остающийся без эффекта.

Мнение, высказанное съездом, не осталось без влияния на французское законодательство. Наполеон III учредил комиссию, состоявшую более чем наполовину из самих писателей, для пересмотра действующих постановлений. Эта комиссия, открытая 22 января 1862 г. министром Валевским, пришла к заключению, что произведения литературы и искусства создают настоящую собственность и что поэтому справедливо было бы сделать ее вечной. Ввиду этого комиссия назначила редакционный комитет для составления проекта закона о литературной и художественной собственности, предложив ему положить в основание принцип вечности авторского права. Однако комитет отступил от предложенного принципа и, хотя расширил объем защиты авторских интересов, все же сохранил срочность самого права.

Работы комиссии не получили непосредственного осуществления, но, вероятно, не остались без значения для выработки закона, изданного 14 июля 1866 г., которым срок действия авторского права был удлинен, согласно постановлению брюссельского съезда, до 50 лет. Закон, однако, старательно избегает выражения «литературная собственность». Вместе с законом 29 июля 1881 г., устанавливающим некоторые охранительные меры для защиты авторских интересов, и законом 29 октября 1887 г., распространяющим действие французского права на колонии, закон 1866 г. заканчивает тот ряд постановлений, которые в своей совокупности составляют действующее французское право по вопросу об авторах. Неудобство пользования целым рядом законов, отменяющих друг друга в части, вызывало неоднократные попытки создать один общий закон, попытки, которые до сих пор не получили осуществления. Движение французского законодательства по вопросу об авторском праве один юрист характеризует следующими словами: «С 1819 до 1844 гг., с 1854 до 1866 гг. имели в виду единственно установление продолжительности этой временной собственности; законодательство в настоящем случае уподобилось тем женщинам, которые предвидят неизбежность своего падения, но отдаляют этот момент путем постепенных уступок»^[51].

Наименее достаточной была защита, оказываемая авторам в Германии, ввиду полной политической разъединенности и отсутствия общего права и общего суда. Как только создался Северогерманский союз, тотчас же явилась мысль о необходимости общего закона об авторском праве для всей его области. Проект, выработанный юристами и выдержавший критику авторов и книгопродавцев, получил, наконец, силу закона 11 июня 1870 г. Закон близко примыкает к прусскому закону 1837 г. и не представляет принципиальных нововведений, но только уравнивает разногласия местных законодательств и приводит к единству их постановлений. Закон германский отступился от прежде распространенного термина «литературная собственность» и ввел новое выражение — Urheberrecht. Право авторское признано срочным, именно защита продолжается в течение 30 лет после смерти автора.

Между тем в 1878 г. составляется новый съезд литераторов в Париже, имевший своей задачей, по выражению открывшего заседание, «образование великой международной лиги всех писателей с целью достичь законодательного признания литературной собственности». В составе съезда мы видим Виктора Гюго, Тургенева, Жюля Симона, Эдмунда Абу. Настоящий съезд пошел в своих требованиях далее брюссельского. Было признано, что право автора на его произведение является видом права собственности и потому должно быть вечно. Во избежание же злоупотреблений или небрежности со стороны наследников допущена 20-летняя давность, в силу которой наследник, не осуществивший своего права, не издавший сочинения, лишается самого права. Съезд особенно настаивал на международной защите литературных интересов, постановив, что каждое литературное произведение должно пользоваться всюду той защитой, какой оно пользуется в своем отечестве.

Съезд признал необходимость периодических конгрессов, и действительно, в следующем году состоялся международный литературный конгресс в Лондоне, в 1880 г. — в Лиссабоне, в 1881 г. — в Вене. Из последних съездов упомянем мадридский 1888 г. и второй парижский 1889 г.

Рассмотрев законодательства Франции, Англии и Германии по вопросу об авторском праве, сделаем обзор состояния законодательства в других странах. Повсюду мы замечаем постепенное увеличение срока действия авторского права.

Мелкие государства, вошедшие в состав итальянского королевства, выработали в начале нынешнего (XIX в. — Прим, ред.) столетия каждое постановление об авторском праве. Так, по сардинскому закону 1826 г. автор сохранял исключительное право воспроизведения своего литературного труда в течение 15 лет с момента издания и то только при том условии, если сам автор заявит желание воспользоваться этим правом: в церковной области, по закону 1826 г., авторы сохраняли исключительное право в течение всей жизни, а наследники — в продолжение 15 лет от смерти автора; на Сицилии, по закону 1828 г., авторское право по смерти автора принадлежало пожизненно его супруге, а наследникам — в течение 30 лет; в Ломбардии и Венеции наследники автора по закону 1846 г., пользовались 30-летней защитой. С объединением Италии обнаружилась необходимость издания общего законодательства. Ответом на это требование явился закон 25 июня 1865 г., представляющий значительное расширение авторского права. По этому закону наследники автора пользуются исключительным правом воспроизведения в течение 40 лет с момента смерти автора и в продолжение еще 40 лет они имеют право на получение от издателей 5 % от цены книги^[52]. Но так как закон предоставил наследникам драматических авторов только 5-летнюю защиту со времени смерти писателя, то закон 10 августа 1875 г. имел своей целью восполнить этот пробел. Наконец, закон 19 сентября 1882 г. объединил постановления предшествующих и является основой действующего законодательства по вопросу об авторском праве.

Австрия остается под действием закона 19 октября 1846 г., признающего 30-летний срок действия авторского права, которое закон считает правом собственности, тогда как венгерский закон 1884 г. устанавливает 50-летний срок.

Первоначально в Бельгии действовало французское право, основанное на законе 1793 г. В 1814 г. мы видим самостоятельную попытку со стороны бельгийского правительства расширить права авторов, но вследствие соединения с Голландией Бельгия приняла закон последней. Голландский закон вместе с законом 21 октября 1830 г., касающимся драматических писателей, продолжал действовать до последнего времени, предоставляя наследникам автора 20-летнюю защиту (драматическим — 10-летнюю). Под влиянием брюссельского съезда был выработан проект нового закона, не получивший, однако, осуществления. Только 22 мая 1886 г. Бельгия получила новый закон об авторском праве, который тщательно избегает выражения «литературная собственность», хотя удлиняет срок защиты до 50 лет.

В Голландии закон о литературной собственности появился в 1796 г. под несомненным влиянием французских идей. Но так как он имел в виду преимущественно издателей, то в 1803 г. издан новый закон о литературной собственности, причем были приняты во внимание интересы самих авторов. Закон подвергся перемене в 1817 г. и в этой форме продолжал действовать до 28 июня 1881 г., когда Голландия получила новый закон, составляющий действующее законодательство. Закон этот, подобно другим новейшим, говорит не о литературной собственности, а о праве авторском. Закон этот идет вразрез с тенденцией расширения пределов защиты авторских интересов, постановляя, что авторское право продолжается в течение 50 лет от первого издания сочинения, а если бы автор пережил этот период, то до смерти.

В Испании закон 1834 г. обеспечивал за авторами пожизненное пользование исключительным правом воспроизведения, а за наследниками — в течение 10 лет. Закон был дополнен в 1837 г., когда были приняты меры обеспечения по отношению к драматическим писателям. Действующее законодательство основывается на законе 10 января 1879 г. о духовной собственности. Благодаря этому закону Испания предоставила авторам или, лучше сказать, их наследникам, такую защиту, какой они не пользуются нигде в Европе, именно в течение 80 дет по смерти автора.

Португальское право заключается в гражданском кодексе 1867 г., а уголовная его часть — в уголовном уложении 1886 г. Срок, установленный португальским законом, простирается до 50 лет по смерти автора.

В Швейцарии авторские интересы охранялись первоначально положениями, действующими в отдельных кантонах. Только 23 апреля 1883 г. состоялся закон, общий для всей Швейцарии, являющийся как бы дополнением к уложению об обязательствах и признающий авторское право правом собственности. Швейцарский закон в отношении срока действия авторского права принимает начала германского права, устанавливая продолжительность защиты в 30 лет. Даже Монако имеет свой закон об авторском праве 27 февраля 1889 г., устанавливающий 50-летний срок действия авторского права.

В Греции вопрос об авторском праве составляет злобу дня ввиду безусловной недостаточности действующего законодательства. Существуют только две статьи в уголовном кодексе 1833 г., запрещающие контрафакцию в течение 15 лет со времени издания сочинения.

Не менее печально положение авторов в Турции, где законодательство до сих пор остается на почве привилегий, причем выдаваемая привилегия по закону 11 сентября 1872 г. может гарантировать только пожизненную защиту самому автору, но не его наследникам.

Особенный интерес возбуждает положение авторов в Румынии, где до сих пор остается сомнение, существует ли в этом государстве авторское право или нет? Дело в том, что в уголовном кодексе 1864 г. установлено запрещение перепечатки, но не указан срок действия авторского права. Ввиду этого в Румынии господствует разногласие: одни утверждают, что законодательство этой страны вовсе не знает авторского права, другие из молчания закона выводят заключение о вечности этого права, приравниваемого к праву собственности.

Балканские государства, Сербия, Болгария не имеют вовсе законов об авторском праве.

Из северных государств обращает на себя внимание Дания, которая опередила все прочие страны в признании общего авторского права. Дания уже в 1741 г. отрешилась от системы привилегий и признала вечность авторского права, нарушаемую только небрежностью наследников в отношении общественного интереса. Законом 29 декабря 1857 г. датское законодательство перешло к срочному принципу, установив 30-летний срок действия авторского права.

В Швеции авторское право было признано законом 1812 г., предоставившим автору пожизненное пользование исключительным правом, а наследникам — в течение 20 лет по смерти его. Закон 10 августа 1877 г. увеличил этот срок до 50 лет.

Из государств внеевропейских обратим внимание только на Североамериканские Соединенные Штаты. Заметим предварительно, что три небольших американских государства решились провести последовательно начало права собственности в авторское право и признали вечность его: Мексика в Гражданском уложении 1871 г., Гватемала в законе 29 октября 1879 г. и Венесуэла в Гражданском уложении 1880 г. В Америке, до отделения Штатов от Англии, не имел применения закон 1710 г., действовавший в метрополии. Только в конце XVIII в. отдельные штаты начинают издавать законы, направленные на защиту интересов авторских. Наконец, 31 мая 1790 г. был издан конгрессом общий закон для всех штатов, предоставлявший авторам исключительное право воспроизведения своих сочинений в течение 14 лет со времени издания, во всяком случае, в течение всей жизни. Иностранным авторам американское право не обеспечивало защиты, и отсюда начало эксплуатации американскими издателями английских писателей, возбуждающей такое недовольство против Америки. Закон 1831 г. увеличил срок защиты с 14 до 28 лет. Действующее право основывается на законе 8 июля 1870 г., слившем предшествовавшие постановления. Не только автор пользуется пожизненно своим правом, но его вдове и детям предоставлена возможность просить по смерти автора о продлении их права в течение 14 лет сверх первоначального срока. В последнее время в Америке возбуждена была агитация в пользу распространения авторского права на иностранных писателей и предотвращения так называемого литературного пиратства. Только 4 марта 1891 г. предложение это получило силу закона, хотя американцы, делая такую уступку общественному мнению Европы, успели оградить свои интересы в ущерб английским^[53].

При таком быстром росте института, едва увидевшего свет, следовало ожидать, что расширение пределов защиты авторских интересов не ограничится одним удлинением срока, но проявится также в других отношениях. Действительно, силе авторского права стало подчиняться все большее число объектов, оно охватило лекции, речи, газетные статьи, вообще все, что обнаруживало проявление духовной творческой деятельности. Но еще более проявилось это стремление к расширению силы молодого института в отношении территориальном.

Как только авторское право окрепло в отечественных границах, оно обратило внимание на выгоду, ускользающую от авторов в международном обращении. Прежде всего авторские интересы страдали оттого, что страны, принадлежащие к одному языку, не запрещали перепечатки сочинений, выходящих из-под пера автора другой страны. Так, Бельгия охотно пользовалась литературой Франции, Североамериканские Штаты — литературой Англии, Австрия — литературой Германии и обратно. Создавались торговые общества с целью печатания сочинений иноземных авторов и ввоза их сочинений даже в отечество последних, как это особенно практиковалось Бельгией по отношению к Франции. Но даже страны, не употреблявшие языка отечества, к которому принадлежал автор, могли причинить ущерб его интересам, именно — переводами.

С целью предоставления большей защиты авторам государства стали прибегать к двум приемам. С одной стороны, по примеру Франции с 1852 г., издавали законы, ставившие иностранного автора в равные условия с отечественным^[54], с другой, прибегали к заключению международных договоров. Последний способ имел наибольшее значение и с середины текущего столетия (XIX в. — Прим, ред.) мы видим целую сеть договоров, которыми взаимно связывают себя государства ввиду защиты авторских интересов.

Но и эти меры, страдающие разнообразием, обнаруживающие разъединенность государств в данном вопросе, были признаны недостаточными. Как бы ни были многочисленны международные литературные конвенции, они все же не обеспечивают авторов, потому что сама многочисленность их имеет дурную сторону. Эти договоры очень сложны, разнообразны, трудноуловимы для самих авторов, сопряжены обыкновенно с соблюдением некоторых формальностей, способных заставить автора отступиться от своего права. На парижском съезде 1878 г. энергично поддерживалась идея о необходимости международного союза, который бы преследовал цель возможно полной охраны авторских интересов. Благодаря пропаганде Виктора Гюго образовалась Интернациональная ассоциация литературы и искусства (Association litteraire et artistique Internationale), состоящая из членов различных государств. Этот союз энергично добивался заключения между цивилизованными государствами конвенции по вопросу об авторском праве. Союз встретил поддержку в швейцарском правительстве, которое в 1883 г. разослало всем государствам предложение присоединиться к общему делу международного признания авторского права. В результате явилась Бернская конвенция 9 сентября 1886 г., в которой приняли участие Германия, Франция, Бельгия, Англия, Испания, Италия, Швейцария, республика Либерии и Гаити, Тунис^[55]. Таким образом создался Международный союз покровительства произведениям литературы и искусства (Union internationale pour la protection des oeuvres litteraires et artistiques). Бернская конвенция выставила следующие основные положения. Авторы, принадлежащие к одному из государств, входящих в состав союза, пользуются в прочих странах в отношении своих изданных или неизданных произведений правами (?) установленными в них для своих граждан. Пользование правом стоит в зависимости от исполнения условий и формальностей, требуемых отечественными законами; срок авторского права не может превышать установленного в отечестве литературного и художественного произведения. Отечеством произведения признается место его первого печатания.

Нельзя не заметить в последнее время настоятельного требования объединения авторского права, создания одного общего для всех государств закона об авторском праве. Эта задача считается тем более возможной, что институт авторского права так же мало связан с обычаями, нравами, предрассудками данной страны, как и самая мысль, одухотворяющая произведения науки и искусства.

Обращаясь к России, мы замечаем в нашей стране еще более позднее проявление идеи авторского права, чем на западе Европы. В то время как на Западе в XVIII в. из привилегий на издание вырастает мысль о необходимости защиты авторских интересов, у нас только возникают привилегии, направленные на охранение промышленных интересов типографщиков и издателей. В то время как в XIX в. на Западе идет постепенный рост пределов защиты авторских интересов, у нас только появляется сознание необходимости ее. Но, подхваченное общим западноевропейским движением, зародившееся русское авторское право быстро достигает объема своего заграничного образца. Если у нас явилась сравнительно поздно идея авторского института, то явление это объясняется не поздним введением книгопечатания, но отсутствием читающей публики и самостоятельной литературы, т. е. отсутствием социальных условий, необходимых для зарождения и развития авторского права.

В период до XVI в. в России известны были только рукописные книги. Переписка книг производилась только в монастырях; учреждений промышленных для этой цели мы не знаем в русской истории. Книги, обращавшиеся в обществе, были преимущественно духовного содержания: Священное Писание, благослужебные книги, Псалтырь, жития святых, летописи, редко светские произведения вроде сказки о Шемякине суде. При отсутствии сочинений, отражающих творческую деятельность автора, не могло быть речи об авторских интересах и их защите. В книге при переходе ее из рук в руки ценился труд переписчика и редкость ее. К сожалению, мы не имеем достаточных указаний о высоте цен этих рукописных книг.

Через 100 лет после изобретения книгопечатания на Западе является и у нас при Иоанне IV мысль открытия типографии. Преданный идее просвещения, чуждый материальных расчетов первый русский типографщик Иван Федоров встретил в русском обществе предубеждение против своего дела настолько сильное, что принужден был бежать и перенести свою деятельность на юго-запад. Хотя дело книгопечатания не остановилось, но в течение XVII в. не замечается еще в русском обществе потребности в чтении светских произведений, и авторы немногочисленных таких сочинений могли надеяться только на поддержку государя, как например, дьяк Грибоедов. За свой исторический опыт изложения событий от князя Владимира до половины века автор получил от Алексея Михайловича жалования: «40 соболей, да в приказе 50 рублей денег, атлас, камку, да придачи к местному окладу 50 четей 10 рублей». Но книга была взята государем к себе и в печати не появилась^[56].

Петр I не только стремился ввести и укрепить политические учреждения, заимствованные с Запада, но желал перенести и само просвещение соседних стран в свое отечество. Считая чтение лучшим средством к достижению этой цели, Петр не оставил без внимания дело книгопечатания и литературы. Он ввел новый гражданский шрифт, обратил внимание на переводы произведений иностранной литературы, причем наблюдал за точностью их, основал даже газету. Но вся вызванная таким путем литература держится рукой правительства, а не сочувствием и потребностями общества. В России до последней четверти века (XVIII в. — Прим, ред.) не существовало частных типографий не вследствие затруднений, оказываемых со стороны правительства, но по отсутствию необходимости в них. Поэтому, не говоря уже об авторских привилегиях, даже для типографских и издательских привилегий не было экономической почвы в эпоху Петра I. Поэтому, как это ни странно кажется, первая подобная привилегия была выдана амстердамскому типографщику Тесингу в 1698 г., в силу которой он получил исключительное право привозить для продажи в Россию книги, вышедшие из его типографии. Никто другой не мог уже привозить книг на русском, латинском или голландском языке и торговать ими в пределах России под угрозой конфискации товара и вместе с тем пени в 1000 ефимков.

Первые привилегии, выданные в России, были приобретены не физическими, но юридическими лицами, именно Академией наук. В 1732 г. академия жаловалась, что «в С.-Петербурге-де явилась в немецком языке книга (заглавие) которая перепечатана в Любеке с оригинала оной академии печатником Ашмусом Коопом, и привезенная для продажи из-за моря, а понеже таким вывозом печатным, при Академии наук книгам, для продажи весьма учинится препятствие, интересу Вашего Императорского Величества убыток»^[57]. Просьба о запрещении ввоза перепечатанных книг была уважена. Охранение привилегий Академии наук зашло так далеко, что правительство русское через своего посланника заявило жалобу германскому императору в 1735 г. на нюрен- бергского типографщика Шмидта, перепечатавшего книгу, изданную академией. В данном случае русское правительство не имело никакого юридического основания заявлять подобную претензию, но из международной любезности германский император велел конфисковать все экземпляры этой книги. В уставе Академии наук 1703 г. мы видим подтверждение указанной привилегии. «Запрещается всем типографиям в Империи, под опасением конфискации в пользу Академии, перепечатывать, без особенного ее дозволения, книги, изданные в академической типографии» (§ 113). «Подтверждаем сим право академии, коим она исключительно пользуется печатать на русском, немецком и французском языках календари, так равно и С.-Петербургские Политические ведомости (§ 115).

Интересное заявление авторского интереса встречаем мы в 1761 г. Секретарь при Академии наук Волчков занимался переводом иностранных книг на русский язык и, печатая их в академической типографии, продавал «для облегчения своей бедности». Между тем член академии Тауберт стал «печатать самовольно» переведенные Волчковым книги и не только дарил их, но и пускал в продажу, чем причинял убыток переводчику. Ввиду этого Волчков просил сенат об ограждении его литературного труда. Сенат, уважив его просьбу, повелел устроить новую типографию для печатания переводов Волчкова за исключением тех, которые он переводил по обязанности, за жалование. Доход от продажи переведенных книг должен был поступать в казну за вычетом 1/12 в пользу переводчика.

Частные типографии возникли у нас очень поздно, почему и привилегии на печатаемые в русских типографиях сочинения появились в России в последней четверти XVIII в. Первая частная типография была учреждена в Петербурге Гартунгом в 1771 г., а вторая — в 1776 г. Вейтбрехтом и Шнором. Учреждение этих вольных типографий было соединено у нас, как и на Западе, с выдачей привилегий на сбыт книг, отпечатанных в них. Главным образом каждая типография получала исключительное право на печатание сочинений, впервые вышедших из-под ее станков^[58].

Значительная роль в деле распространения вкуса к чтению принадлежит первому русскому журналисту Новикову. Он не только принимался за периодические издания, но содействовал развитию книжной торговли. Однако обеспечением его литературной деятельности является не доход, получаемый от общества, но поддержка со стороны правительства, неоднократное дарение «знатных сумм». Сам Новиков не в состоянии был выдавать гонорар своим сотрудникам, да подобная мысль и не могла бы даже возникнуть в их умах; все дело ограничивалось «чувствительной благодарностью». Новиков в своей издательской деятельности невольно должен был столкнуться с привилегиями и оказаться контрафактором. Действительно, такой проступок совершен был Новиковым, когда он перепечатал книги, изданные комиссией об установлении народных училищ, и составлявшие ее «собственность».

Император Александр I оказывал свое покровительство литературным деятелям материальной поддержкой и почестями. Пенсии и ордена — таковы были награды, которых могли ждать и ждали русские авторы того времени. Любовь к чтению только начинает еще возбуждаться в России, а потому сочинения не имеют достаточной экономической ценности и авторы не могут ожидать поддержки со стороны общества. Редким исключением является быстрая распродажа сочинения Карамзина «История государства Российского» (в 25 дней 3 000 экземпляров).

Ввиду недостатка поддержки со стороны общества правительство должно было прибегнуть к иным способам поощрения писателей, гарантировать им сколько-нибудь материальную выгоду от издания своих трудов. Так в уставе Медико-хирургической академии 1808 г.

встречаем постановление, что «Академик, Профессор или Адъюнкт, представивший какое-либо трудов своих классическое сочинение, одобренное к напечатанию, получает единовременное награждение годового жалованья»^[59] Подобное же видим в уставе Духовных академий 1814 г.

В лице Пушкина впервые встречаем мы русского писателя, пожинающего богатый гонорар с русского общества, и притом не стеснявшегося заявлять, что материальные расчеты служили не последним возбудителем его музы. Получая богатый доход от продажи своих произведений, Пушкин встречал поддержку в правительстве, которое выдало ему за его «Историю пугачевского бунта» 20 000 руб. ассигнациями на печатание^[60].

Вообще нужно заметить, что «вплоть до пятидесятых годов в литературном мире существовала своя табель о рангах, свое местничество и ревностное чинопочитание. Во главе литературы издревле господствовал особенного рода Олимп, на котором восседали в виде литературных богов писатели первой величины, каждый со своей свитой. Затем следовали писатели второстепенные, третьестепенные и т. д. вплоть до журнального плебса, пресмыкающегося в самом низу, пишущего ради презренных денег, корыстных барышей и чуждого поэтому того высшего литературного благородства и бескорыстия, которые казались свойственными лишь особого рода избранникам. Но, с презрением смотря на честно заработанные литературным трудом деньги, олимпийцы в то же время были очень падки на подачки свыше. Они упорно держались старого покровительственного режима и поэтому старались вращаться в великосветских кругах, проникать по возможности в придворные сферы и всячески заискивать у сильных мира, добиваясь то пенсии, то уплаты долгов, то какой-либо льготы»^[61].

Ввиду возрастающего запроса на книги и возникающей у нас самостоятельной литературы правительство должно было сознать потребность в законодательных постановлениях. Если авторы получали вознаграждение, то единственно за продажу манускрипта, между тем необходимо было обеспечить за автором, по примеру Запада, исключительное право воспроизведения своих сочинений путем печати. Ответом на эту потребность являются некоторые статьи (§ 135—138) в Цензурном уставе 22 апреля 1828 г. и Положение о правах сочинителей, изданное в тот же день в виде приложения к цензурному уставу. Законодатель поставил цензуру и авторское право в неразрывную связь, хотя она представляется чисто внешней, проявляющейся только в том, что тут и там дело идет о книгах. Закон 1828 г. составляет основу действующего законодательства по вопросу об авторском праве. В этом законе говорится только об исключительном праве автора, но не о праве собственности; наследники продолжали пользоваться этим правом в течение 25 лет со времени смерти автора. Вскоре обнаружились в законе пробелы, неясности, которые вызвали пересмотр постановлений, и Закон 8 января 1830 г. «О правах сочинителей, переводчиков, издателей» содержит только незначительные дополнения к предшествовавшему закону. На этот раз точка зрения законодателя несколько более выяснилась, и он употребляет выражение «право собственности» для обозначения авторского права. При издании Свода законов устав цензурный составил приложение к ст. 129 устава о предупреждении и пресечении преступлений (т. XIV), а постановления об авторском праве вошли в состав цензурного устава и составили в нем § 254—292.

С 40-х гг. (XIX в. — Прим, ред.) литература начинает делать все большие успехи в России; число лиц, посвящающих себя литературной деятельности, быстро возрастает, круг читающей публики постепенно увеличивается. Однако не столько экономический интерес авторов, проявившийся вследствие большей общественной самостоятельности их, сколько пример Запада побудил законодателя в 1857 г. увеличить срок авторского права с 25 до 50 лет.

На этом остановилось развитие института авторского права в русском законодательстве, но зато постоянно менялось его место в системе свода законов. Мы видели, что в первом издании постановления о правах сочинителей вошли в состав Цензурного устава. То же место сохранено было за ними в издании 1842 г., где они составили § 257—295, прим, к ст. 147. В издании Свода законов 1857 г. Цензурный устав получил самостоятельное место в XIV томе, независимое от устава о предупреждении и пресечении преступлений, а права сочинителей составили в нем § 282—312. Такое место постановлений об авторском праве было явно неправильным, потому что нормы частного права не должны быть соединяемы с полицейскими законами, тем более когда в Своде законов имеется т. X, ч. I, предназначенный для гражданского права. Но при издании Цензурного устава в обособленном виде в 1886 г. эта точка зрения не была еще принята во внимание и единственное нововведение состояло в выделении из Цензурного устава правил о праве собственности на произведения наук, словесности, художеств и искусств. Только при издании т. X ч. I 1887 г. эти постановления перенесены были в приложение к ст. 420 т. X ч. 1. как особый вид права собственности. Если это место не может считаться безусловно правильным, то все же оно лучше соединения с постановлениями полицейского права.

Относительно внутреннего содержания постановлений русского законодательства по авторскому праву следует заметить, что, хотя они и не могут сравниваться с новейшими законами, как германский или итальянский, но зато немногим уступают, а в некоторых отношениях стоят выше французского или английского права. Русское законодательство содержит некоторые существенные пробелы, как например, по вопросу о защите рукописей, еще не отпечатанных, страдает некоторыми неясностями, как например, по вопросу о форме передачи права или о значении годового срока по смерти автора. Но, с другой стороны, эта часть постановлений нашего гражданского законодательства отличается сравнительной полнотой, а в некоторых отношениях, как например, по вопросу о частных письмах, превосходит постановления западных законов.

Кроме общего законодательства, действующего на пространстве всей Российской Империи, существует еще специальный закон для Финляндии, изданный 15 марта 1880 г. Этот закон, превосходящий русское право полнотой постановлений, устанавливает также 50-летний срок действия авторского права (§ 3).

Под влиянием международных договоров по вопросу о защите авторов, особенно вследствие настаивания Франции, литература которой имела такой успех в России, последняя решилась сама приступить к конвенциям. 25 марта 1861 г. заключен был трактат с Францией, а 19 июля 1862 г. — с Бельгией о взаимной защите авторских прав. Сила трактата должна была продолжаться в течение 25 лет. Но в России обнаружилось скоро недовольство такими договорами ввиду того что Россия, как молодая страна, принуждена пользоваться чужой литературой, не имея ничего взамен, что конвенция направлена исключительно на пользу интересов французских, а не русских, что таким путем затрудняется возможность дешевых переводов и распространения образования. Этот голос не остался неуслышанным, и по истечении договорного срока русское правительство не пожелало продолжить срока конвенции. Таким образом с 1887 г. Россия совершенно свободна от международных связей по авторскому праву; у нас открывается полный простор для перепечатки и переводов литературных произведений всех стран.

Подобное изолированное состояние России считается на Западе ненормальным. Оно, говорят там, могло быть полезным России до тех пор, пока она была только потребительницей иностранной литературы, но по мере роста отечественной производительности спрос на переводные сочинения сокращается. Между тем русская литература в лице Толстого, Достоевского, Тургенева, даже молодых писателей (Чехова), приобретает с каждым днем все больший успех на Западе, русские сочинения переводятся и охотно покупаются французской, английской, германской публикой. Авторы русские не получают никакой выгоды от такого усиленного потребления их произведений и должны довольствоваться только личным удовлетворением, известностью имени. По поводу прекращения трактата с Францией и отказа России от приглашений Международного союза покровительства литературе мы встречаем следующее замечание: «Ясно, что дела русских книгопродавцев преуспевают и что им нечего жаловаться на открывшуюся свободу переводов всяких произведений иностранной литературы (некоторые из них, менее добросовестные, без зазрения совести воспроизводят труды немецких авторов для русских граждан, знающих этот язык). Но позволительно сомневаться, чтобы авторы были также довольны таким оборотом дела и такой национальной обособленностью. Потому что этот свободный обмен между Европой и Россией совершается несомненно в ущерб их интересам»^[62].

«Чем моложе страна в литературном отношении, — справедливо замечает Лаволэ, — тем более нуждаются ее писатели в поддержке и самой опасной конкуренцией для них являются иностранные произведения, переводимые по дешевой цене, без согласия авторов, издателями более предприимчивыми, нежели добросовестными, более корыстолюбивыми, нежели патриотичными»^[63]. У нас это соображение имеет полное применение. Наши периодические издания, журналы и газеты наполнены переводной литературой, получающей нередко место на ее страницах исключительно ввиду экономических соображений. Между тем многие произведения русских авторов не находят себе места и сбыта благодаря такой конкуренции. Россия, говорят еще, как и всякое государство, вступающее в международное общение, не может руководствоваться исключительно собственными выгодами, потому что иначе невозможны были бы международные соглашения. Теряя в одном отношении, члены международного союза выигрывают в другом и обратно.

В последнее время снова поднят вопрос о заключении конвенции с Францией. По этому поводу русская периодическая печать успела высказаться с редким единодушием против всякого стеснения свободы переводов^[64]. Нельзя не признать того соображения, что в пользу свободы переводов говорит общественный интерес, интерес просвещения и духовного воспитания. Если, как указывают, переводная литература содержит массу хлама, то с другой стороны, она представляет много ценных произведений. Такая молодая страна, как Россия, гораздо более потребляет, чем производит. Если изящная литература может рассчитывать на переводы, несмотря на необходимость оплаты их, зато ученые сочинения, имеющие у нас чрезвычайно небольшой круг читателей, должны потерять всякую надежду явиться в русском переводе. Между тем не мешает вспомнить, что всем своим философско-историческим образованием Россия почти исключительно обязана переводной литературе. Вспомним, какую громадную роль сыграла свобода переводов сочинений по философии, истории, естествознанию в 1860-е гг. Наконец, следует принять во внимание то обстоятельство, что когда приступают к переводу иностранного автора, то имеют в виду лицо, уже обратившее на себя внимание на родине, пользующееся известностью и материальным обеспечением от своих соотечественников, а потому свобода переводов не подрывает их имущественной обеспеченности и не противоречит цели института авторского права^[65].

Авторы: Белов Вадим, Шершеневич Габриэль

• [1] Противоположного взгляда придерживается Segni. Perpetuita della proprietaletteraria. P. 9. «Когда Гомер обходил греческие страны, распевая свои чудные стихии получая взамен гостеприимство, он утвердил свое авторское право. Таким образом,это было первое авторское право, оплаченное величайшему поэту, и было первымосуществлением права, столь же древнего и также существовавшего (!), как и другиеправа, хотя еще и непризнанного» (?). Того же мнения Billard. Du principe de perpetuitede la ргорпе1ё litteraire. P. 431.
• [2] Корш. История греческой литературы // Всеобщая история литературы. Т. I. Ч. 2.С. 633.
• [3] Как на Западе (напр., Thuilliez. Propriete litteraire), так и у нас (Филиппов. О правесобственности на произведения наук и словесности) стремятся нередко сопоставитьспецификацию и авторское право, установить между ними преемственную связь.Однако трудно найти здесь точки соприкосновения. Если бы автор написал свое сочинение на чужой бумаге, или оно было бы напечатано на чужой бумаге, тогда мог бы возникнуть вопрос, кому принадлежит рукопись или книга как материальные вещи. Этими ограничивается применение спецификации к авторскому праву, которого она в существе не затрагивает.
• [4] Fama refert nostros te, Fidentine, libellos Non aliter populo quam recitare tuos. Si mea vis dici, gratis tibi carmina mittam; Si diei tua vis, haec erne, ne mea sint (Marcial. Vol. I. P. 30).
• [5] Вебер. Всеобщая история. T. IV. С. 81; Моммсен. Римская история. Т. III. С. 498.
• [6] Birt. Das antike Buchwesen. 1882. S. 361.
• [7] Omnis in hoc gracili Xeniorum turba libelloConstubit nummis quatuor empta tibi. Quatuor est nimium. Poierit constare duobus. Et faciet lucrum bibliopols Tryphon. (Vol. XIII. P. 3). Расчет сделан по ценности nummus victoriatns = 1/2 денария (примечание проф.О. Мищенко).
• [8] Kohler. Das Autorrecht. S. 449; Birt. Op. cit. S. 351—352.
• [9] Моммсен. Римская история. T. III. С. 497.
• [10] Модестов. История римской литературы // Всеобщая история литературы. Т. I. 4. 2. С. 1517.
• [11] О положении духовного труда в Риме см. : Ihering. Zweck im Recht. Vol. I. 1884. 5. 106—115.
• [12] Kohler. Das Autorrecht. «Неправдоподобно, чтобы не существовало никаких кни-гопродавческих гильдий, цехов в этой столь выдающейся отрасли промышленности,притом нет обстоятельств, отрицающих их существование» (С. 460). «Возможно, чтои в отношении отдельных книг выдавались монопольные концессии» (С. 463).
• [13] Кольб. История человеческой культуры. С. 560.
• [14] Кирпичников. Всеобщая история литературы, Т. II. Ч. 1. С. 387—388.
• [15] Там же. С. 426—427.
• [16] Foscolombe. Propriete litteraire. Р. 15: «В эту эпоху даже и не ставится вопрособ авторском праве. Автор рукописи, как монах, отказывался в пользу общины от какойбы то ни было собственности на оригинальное или воспроизведенное сочинение —и нужно признать, что никто и не думал оспаривать у него права».
• [17] Thuilliez. Propriete litteraire. S. 179.
• [18] Laboulaye. Etudes sur la propriete litteraire en France et en Angleterre. P. 2.
• [19] Кольб пытается путем сгущенных красок уничтожить эти светлые стороны монашеской деятельности, отвергает их всякое культурное значение, но взгляд этот, вытекающий из его воззрения на средневековую эпоху, представляется явно преувеличенным(История человеческой культуры. С. 573 и др.).
• [20] Renouard. Droits d’auteurs. Vol. I. P. 23—25.
• [21] Renouard. Op. cit. P. 25 (очевидно, несколько преувеличено).
• [22] Klostermann. Das geistige Eigenthum. S. 40.
• [23] Эти две причины находятся во взаимодействии. Неправильно объяснять возникновение авторского права исключительно изобретением книгопечатания, как этоделает, например, Segni. Perpetuita della proprieta letteraria. P. 15; Labaulaye. Etudes surla propriete litteraire en France et en Angleterre. P. 1.
• [24] Schurmann. Autoren und Verleger. S. 94.
• [25] Муромцев. Авторское право. С. 356; Boulloche. La propriete intellectuelle. P. 44;Franc. Philosophie de droit civil. P. 224. Reuling даже вовсе отвергает связь между привилегиями и авторским правом, именно потому, что привилегии выдавались издателям,а не авторам (Beitrage zu der Lehre vom Urheberrecht. Z. f. d. ges. Handelsrecht. Vol. XXIII.S. 98). Но среди таких привилегий встречались и привилегии, выдаваемые авторам,и во всяком случае, связь существует.
• [26] Wachter. Autorrecht. S. 20.
• [27] Schiirmann. Autoren und Verleger. S. 7.
• [28] Если в словах Лютера, хроме чистого личного интереса, замечается некотораядоля имущественной заинтересованности, то это объясняется тем, что Лютер, как этодоказал Шюрман, был сам издателем своих сочинений. Schilrmann. Autoren und Verleger.S. 3 и 109.
• [29] Billard. Du principe de perpetuitd de la propriete litteraire. P. 437.
• [30] Renouard. Traite des droits d’auteurs. Vol. I. P. 110; Pouillet. Traite theorique et pratique.P. 7.
• [31] Foscolonbe. Op. cit. P. 21.
• [32] Schilrmann. Autoren und Verleger. S. 96 и 113.
• [33] Schiimann. Op. cit. S. 101.
• [34] В 1516 г. Парижский парламент выдал привилегию Иомору Баду на изданиеInstitutiones Oratoriae Квинтилиана с условием продажи не дороже 15 сольдо (Segni. Op.cit. Р. 19).
• [35] Renouard. Traite des droits d’auteurs. Vol. I. P. 112. Тем более странно мнение некоторых, будто литературная собственность признавалась вполне в эту эпоху привилегий,напр., Thuilltez. Propriete litteraire. Р. 202.
• [36] Lolie. Nos gens des lettres. P. 357.
• [37] Кирпичников. Всеобщая история литературы. Т. III. Ч. 1. С. 704.
• [38] Schilrmann. Autoren und Verleger. S. 54.
• [39] Lyon-Caen Delalain. Vol. I. P. 255.
• [40] Renouard. Traite des droits d’auteurs. Vol. I. P. 151—152.
• [41] Foscolombe. Op. cit. Р. 23.
• [42] Diderot. Oeuvres completes. Vol. XVIII. 1876. P. 19.
• [43] Diderot. Oeuvres. Vol. XVIII. P. 29.
• [44] Поводом к изданию этого закона дослужило дело, возбудившее внимание всегообщества. Издатель Бедер продавал в Меце самовольное издание сочинения ВюффонаHistoire naturelle. Вдова знаменитого писателя пыталась конфисковать это издание,но Бемер ссылался на то, что 4 августа 1789 г. были уничтожены все привилегии и монополии, не исключая авторской, см. : Thuiliez. Op. cit. Р. 235.
• [45] Piitter. Der Biichernachdruck nach achten Grundsatzen des Rechts. 1774.
• [46] Табашников. Литературная собственность. С. 23.
• [47] Kant. Sammtliche Werke. Vol. IV.
• [48] Fichte. Sammtliche Werke. 1846. Vol. VIII.
• [49] Как это делает Klostermann. Das geistige Eigenthum. S. 48. Такое преимущественное внимание к интересам издателя объясняется, как кажется, тем обстоятельством,что на составление этой части законодательства имел значительное влияние известныйкнигопродавец Николаи. См. : Sehilrmann. Autoren und Verleger. S. 138.
• [50] Journal des economistes. 1858. Vol. 19 и 20.
• [51] Boulloche. La propriete intellectuelle. P. 23.
• [52] Против системы, принятой итальянским законодательством, высказываются многие голоса, указывающие на затруднительность ее в практическом применении. Онатребует особых учреждений, наблюдающих за издателями, которые будут старатьсяскрывать издание и его размер от глаз наследников, и тем вызывает многочисленныепроцессы. См. : Renouard. Traite des droits d’auteurs, vol. I. P. 464; Schaffle. Theorie derAbsatzverhaltnisse. S. 216.
• [53] Собрание законов всех стран об авторском праве имеется на французском языкеу Lyon-Caen et Delalain. Lois sur la propriete litteraire et artistique; 2 тома на немецкомязыке Hedeler. Gesetze aber das Urheberrecht. 1891. Vol. I.
• [54] Cm. : Renault. De la propridte litteraire et artistique an point de tu international //Journal de droit international prive. 1878.
• [55] Soldan. Union internationale pour la protection des Oeuvres litteraires et artistiques //Revue de droit, de la legislation et de jurisprudence. 1887. Vol. XI; Droz. Conferencediplomatique de Berne dans le but de constituer une Union // Journal de droit internationalprive. 1884. Vol. XI; Ulback. La conference de Berne // Nouvelle Revue. 1884. Vol. XXXI.
• [56] Калмыков. О литературной собственности // Министерство народного просвещения. 1851. С. 42.
• [57] П. С. 3. Т. VIII. № 6240.
• [58] Ни в каком случае нельзя согласиться, будто «здесь впервые встречается ясно (?)высказанное ограждение частной литературной собственности от нарушений ее» (Калмыков. С. 128), потому что здесь ограждается только промышленный интерес.
• [59] П. С. 3. Т. XIX. № 23185, § 73.
• [60] Бахтиаров. История книги на Руси. 1890. С. 212.
• [61] Скабичевский. История новейшей русской литературы. С. 5.
• [62] La Rossie et la protection internationale des Oeuvres litteraires et artistiques // Journalde droit international prive. 1888. R 741.
• [63] Lavolle, Propriete litteraire. P. 373.
• [64] См. : Русские Ведомости. 1891. № 112; Янжул. По поводу слухов о литературнойконвенции.
• [65] Иначе с точки зрения трудовой теории. Если я работаю с целью получить материальную выгоду, то ни я, ни окружающие не могут останавливаться пред тем соображением, что автор уже обеспечен.